Секретари. Региональные сети в СССР от Сталина до Брежнева

В ходе 47 бесед с 55 представителями титульной номенклатуры, зафиксированных в его блокноте, Харазов, по сути, провел неофициальные, но вполне реальные «выборы» преемника Снечкуса. Манюшис не получил ни единого голоса. Двенадцать человек назвали П. Гришкявичуса, первого секретаря Вильнюсского горкома партии, в качестве наиболее предпочтительного кандидата, а двадцать девять человек видели в нем второго по предпочтительности кандидата. Как отмечалось выше, формальные партийные выборы, как правило, решали целый ряд задач, но избрание вождя обычно не входило в их число. Выборы использовались центром для контроля над региональными партийными организациями и их руководителями, а с точки зрения последних — выполняли функцию сигнальной системы, помогавшей им скорректировать свое поведение. В Литве неформальные выборы, организованные вторым секретарем, позволили титульной номенклатуре в самом деле выбрать регионального руководителя, причем сделать это с уверенностью в том, что центр, скорее всего, утвердит их выбор. И действительно, кандидатура Гришкявичуса была одобрена, хотя на заседаниях Секретариата и Политбюро ЦК КПСС ему поставили на вид различные идеологические ошибки и националистические настроения. На очередном пленуме Литовской компартии Гришкявичуса, представленного кандидатом в первые секретари, встретили аплодисментами[745]. Гришкявичус возглавлял республиканскую компартию в течение следующих тринадцати лет, вплоть до своей смерти в 1987 году.

Литовский случай дает представление об опасностях, связанных с назначением работников, не имеющих прочных корней в местном сообществе. В Литве центр, по сути, допустил проведение состязательных выборов с тем, чтобы точнее выяснить, кандидат какого рода окажется приемлемым для местной сети. Однако потребность в руководителях, которые бы пользовались поддержкой, ощущалась везде. Для решения этой проблемы поощрялись преемственность кадров, выдвижение руководителей по принципу старшинства и с учетом прочности их связей с регионом.

Брежневская ротация

Чтобы привлечь в партию больше рабочих и колхозников, Хрущев способствовал росту ее численности. Если в 1953 году в рядах КПСС состояло не более 7 миллионов человек, то к 1965 году эта цифра выросла почти до 12 миллионов. Однако в это время обеспокоенное такой динамикой руководство партии начало принимать некоторые меры. В июле 1965 года ЦК КПСС принял постановление «О серьезных недостатках в работе Харьковской партийной организации». На первый взгляд казалось, что это не более чем рутинная директива, имеющая целью устрожение политики приема в партию. Опираясь на пример Харьковской области, ЦК требовал более тщательно отбирать кандидатов. Несколько следующих лет были отмечены некоторым снижением численности партии и небольшим ростом числа исключенных[746].

Вместе с тем в эзоповом мире советской политики постановление о Харьковской парторганизации решало еще одну задачу. Первым секретарем Харьковского обкома в 1965 году был Г. И. Ващенко, связанный клиентскими отношениями с рядом предыдущих первых секретарей в Харькове, включая Н. А. Соболя, на тот момент второго секретаря ЦК украинской компартии, В. Н. Титова, секретаря ЦК КПСС, отвечавшего за кадры, и секретаря ЦК КПСС Н. В. Подгорного, который к 1965 году занимал важные позиции в аппарате ЦК[747]. Тот факт, что ошибки в Харькове «совершались на протяжении ряда лет», как отмечалось в статье в «Правде» за 28 августа 1965 года, бросал тень на всех трех предшественников Ващенко, которые в это время постепенно вытеснялись со своих позиций[748]. Такие методы номенклатурного ослабления вполне характерны для начального этапа утверждения нового руководства у власти, проходившего олигархическую стадию развития. Новые руководители могли подозревать друг друга в попытках создать собственную политическую базу, в том числе путем перестановки региональных секретарей. Сам Брежнев в первые годы своего пребывания в новой должности оставался оспариваемым автократом, уязвимым в случае проявления недовольства со стороны своих соратников.

Очевидно, под влиянием этого фактора, а также в связи с массовым объединением разделенных крайкомов и обкомов в конце 1964‐го — начале 1965 года новое руководство в 1965 году не предпринимало заметных перемещений секретарей. Только пять из них в РСФСР в ноябре — декабре 1965 года были заменены в связи с переходом на высокие посты в правительственный аппарат в Москве[749]. Аналогичная картина наблюдалась в областных комитетах союзных республик. 14 секретарей сменились здесь в результате переводов между обкомами и в связи с назначением ряда секретарей на другие руководящие должности. Только в одном случае, в Абхазском обкоме, где первый секретарь в сентябре 1965 года перешел на научную работу, можно подозревать мотив мягкого снятия с руководящей должности. Эта тенденция кадровой стабильности продолжилась и в последующие годы. По сравнению с предыдущим десятилетием с ноября 1964‐го по 1978 год ротация первых секретарей обкомов союзных республик сократилась вдвое, а в РСФСР — на 60 %[750].

Заметное сокращение перестановок секретарей было не единственным свидетельством новых тенденций региональной политики. С самого начала Брежнев демонстрировал особую заинтересованность нового руководства в более тесном общении с секретарями. В контексте символического языка высокой советской политики характерным, например, было личное участие Брежнева в работе пленума Горьковского обкома партии 27 декабря 1965 года, на котором происходило переизбрание первого секретаря М. Т. Ефремова. В общем эта рутинная процедура не требовала присутствия лидера партии. Ефремов уходил с повышением на должность заместителя председателя Совета Министров СССР. Вместо него назначался К. Ф. Катушев, первый секретарь Горьковского горкома партии[751]. Это назначение имело определенный демонстративный смысл. Поскольку Катушев родился в Горьком и делал там карьеру, его назначение стало предвестником новой политики выдвижения местных кадров, о которой говорилось выше. Представляя Катушева, Брежнев заявил: «В последние годы сложилось так, что на пост первого секретаря Горьковского обкома КПСС присылались товарищи из других областей. В этом, пожалуй, ничего неправильного не было. На сей раз после размышлений ЦК КПСС пришел к выводу, что на данный пост в Горьковской организации выросли свои кадры»[752]. С другой стороны, Катушев был 38-летним инженером-строителем, получившим свою первую партийную должность всего восемь лет назад[753]. Вопреки упору, делавшемуся на постепенных повышениях, это был классический пример внеочередного повышения, подчеркивавший роль Брежнева как лидера, игравшего важную роль в решении кадровых вопросов[754].

Подобные факты свидетельствовали, что новому руководству было необходимо подчеркнуть упорядоченность, предсказуемость и даже некампанейский характер кадровых перестановок, проведением которых занимается лично лидер партии. По многочисленным свидетельствам, отношения Брежнева с секретарями были демонстративно интенсивными и товарищескими. После назначения секретарей он неизменно устраивал встречи с ними, держал открытыми двери своего кабинета, когда секретари приезжали в Москву. Он ввел в практику регулярные телефонные разговоры с региональными руководителями, а также осыпал их наградами и премиями, предоставлявшими новые возможности для личных встреч[755].

Тем не менее реальности политической борьбы в высших эшелонах власти и необходимость пресечения местных злоупотреблений влияли на региональную политику Брежнева, особенно в начальный период его руководства. Некоторое количество секретарей в конце 1960‐х — начале 1970‐х годов были сняты с компрометирующими формулировками. Так, в апреле 1968 года первый секретарь Кокчетавского обкома компартии Казахстана был освобожден от должности как «не обеспечивший руководство». В октябре 1969 года «как не обеспечивший порученный участок работы» лишился поста первый секретарь Гомельского обкома в Белоруссии. В январе 1970 года первого секретаря ЦК Компартии Туркменистана отправили в отставку «в связи с серьезными недостатками в работе и личном поведении». С разоблачениями громких экономических преступлений в Грузии так или иначе была связана отставка многолетнего руководителя республики В. П. Мжаванадзе в 1972 году[756].

Очевидным мотивом перестановок были также трения между высшими руководителями в Москве, претендовавшими на расширение своего политического влияния. Выше мы видели, что в 1965 году Брежнев послал сигнал харьковской группировке во главе с Подгорным. Отчасти с продолжением этих трений было связано смещение в 1972 году первого секретаря ЦК Компартии Украины П. Е. Шелеста. Многоходовыми маневрами, как известно, Брежнев устранил также потенциальную угрозу, исходившую от группы функционеров, формировавшейся вокруг секретаря ЦК КПСС А. Н. Шелепина и председателя КГБ В. Е. Семичастного. Эти сравнительно молодые руководители, родившиеся уже в советское время (спустя 10–15 лет после Брежнева), по причине своего возраста не занимали высоких должностей при Сталине и не были причастны к политике террора того периода, считая это своим политическим преимуществом[757]. Некоторые из них воевали, что стало мощным формирующим опытом. Ощущая угрозу со стороны этой когорты, Брежнев решил избавиться от нее. В 1967 году Семичастный был снят с поста председателя КГБ, а Шелепин — секретаря ЦК. Многие из их сторонников также потеряли посты в центральном аппарате[758].

Одним из членов этой группы был Н. Г. Егорычев, первый секретарь Московского горкома партии. Избавление от него в некоторых отношениях было сложной задачей. Во-первых, у Егорычева имелись тесные связи в Московской городской партийной организации, в том числе с рядом секретарей райкомов, которые, как и он, были фронтовиками. Во-вторых, в отличие от Шелепина и Семичастного, Егорычев руководил партийным комитетом, а в партийных организациях существовали определенные процедуры избрания и снятия секретарей. В этом отношении особенно досадным было то, что всего лишь годом ранее, на партийной конференции в марте 1966 года, московская городская парторганизация единогласно выбрала Егорычева своим лидером[759].

Предлогом для снятия Егорычева послужило его выступление 20 июня 1967 года на пленуме ЦК КПСС, в котором содержались некоторые критические заявления, касающиеся военной политики и состояния обороноспособности страны. Поначалу, полагая, что Егорычев говорил с благословения Брежнева, многие члены ЦК, включая подчиненных Егорычева по Московскому горкому, бросились поздравлять его. Однако уже на следующее утро первый секретарь ЦК Компартии Узбекистана Ш. Р. Рашидов, а за ним и другие выступавшие с трибуны пленума обрушились на Егорычева с критикой. Егорычев тут же выступил с оправданиями и опровержением собственных слов. Но было уже поздно. В заключение Брежнев выступил на пленуме с резкой критикой Егорычева. Егорычеву не оставалось ничего другого, как подать заявление об уходе с должности[760].

Для того чтобы провести это решение на пленуме Московского горкома, потребовалась некоторая подготовительная работа. Дальнейшее стало хрестоматийным примером новой разновидности политического исключения, не связанного с репрессиями. Сначала на заседании бюро Московского горкома партии были произнесены подготовленные обвинения членов бюро. Ораторы, как вспоминал один из участников этих событий, «доставали тексты и шпарили по написанному»[761]. Затем на пленуме Московского горкома 27 июня 1967 года единогласно без обсуждения было утверждено решение бюро горкома об освобождении Егорычева от должности[762]. В конце концов формальное исключение Егорычева было подкреплено демонстрацией неформального исключения. Как вспоминал помощник Егорычева, после заседания бюро горкома «вышли в кулуары. Там еще оставались все секретари, члены бюро, и мы сразу почувствовали, что вроде бы образовалась такая стеночка… Николай Григорьевич и я шли как бы в пустоте. К нему никто не подошел. Никто!»[763] На протяжении следующих месяцев бывшие друзья и коллеги Егорычева на публичных мероприятиях или при случайных встречах отворачивались либо делали вид, что не замечают его[764].

Ил. 20. Первый секретарь Московского горкома Н. Г. Егорычев выступает на XXIII съезде партии 30 марта 1966 года. Из фондов РГАКФД (г. Красногорск)

Ил. 21. Фотографировать на пленуме Московского горкома, формально утвердившем отставку Н. Г. Егорычева, скорее всего, было запрещено, но все такие собрания внешне выглядели одинаково. На этом снимке — заседание пленума Алтайского крайкома партии, 1972 год. Из фондов РГАСПИ

Егорычев, занимавший одну из влиятельных позиций в советской системе, получил второстепенную должность заместителя министра сельскохозяйственного и тракторного машиностроения, а в 1970 году был отправлен послом в Данию, где оставался до 1984 года. В политическом плане он был нейтрализован. Механика данной акции выявляет две долгосрочные тенденции в природе политического исключения. Во-первых, предъявленные Егорычеву обвинения были лишены политического содержания. Никто не ставил под сомнение его политическую лояльность и не задавал вопросов по поводу его классового или социального происхождения. Во-вторых, несмотря на нейтрализацию Егорычева, это никак не повлияло на его членство в партии. В этом отношении судьба Егорычева отражала общее положение дел. В 1966 году из партии были исключены 63 тысячи человек при общей ее численности 12,7 миллиона. Лишь несколько сотен коммунистов потеряли в этом году партийный билет с формулировками «случайно попавшие в партию», «за притупление политической бдительности», «имевшие связь с чуждыми элементами», «скрывавшие социальное происхождение». В следующем, 1967 году эти мотивы были показательно переименованы: «за антипартийное поведение», «политическую невыдержанность», «притупление политической бдительности», «неискренность перед партией»[765].

Эти относительные перемены означали некоторое видоизменение практики политических исключений. Вместе с тем такие случаи, как снятие Егорычева, демонстрировали их преемственность. По-прежнему чистка была сопряжена не только с устранением того или иного руководителя, но также с искоренением сетей, которые складывались вокруг него. Так, на должность Егорычева был назначен руководитель советской профсоюзной организации В. В. Гришин. После своего избрания Гришин пригласил руководителей аппарата московской городской парторганизации и поблагодарил их за поддержку. «Но мы-то все понимали, — вспоминал один из секретарей горкома, — что он поставлен для того, чтобы разогнать всех тех, кто работал с Николаем Григорьевичем (Егорычевым. — Примеч. авт.)»[766]. Так и произошло[767]. Этот аспект исключения объясняет, почему такое значение придавалось его публичному проведению. Тщательно срежиссированные акты остракизма дополнительно нагнетали атмосферу политической опасности, окружавшей жертву[768].

С другой стороны, благодаря отсутствию компрометирующих политических коннотаций в отношении лояльности Егорычева, от него можно было избавиться без ареста, исключения из партии и даже без удаления из номенклатурной среды. Однако эта мягкость создавала также свои проблемы. В сталинский период организация политических исключений была максимально упрощена: система работала на автопилоте и могла спокойно полагаться на запасы страха и глубоко укоренившиеся представления о политической лояльности и классовой принадлежности. После Сталина, при Брежневе особенно, исключения проводились вручную. Как показывает история Егорычева, это требовало определенных усилий.

В таких условиях заметно выросло значение сочетания политического исключения с кооптацией. При политическом исключении таких руководителей, как Егорычев, считалось возможным не лишать их доступа к определенным номенклатурным преимуществам. При Брежневе, с 1965‐го по 1976 год, было смещено 62 первых секретаря обкомов, при этом трое были существенно понижены в статусе. Большинство же было переведено в Москву, что даже в тех случаях, когда такой перевод был связан со снижением статуса, «само по себе было крайне желательно не только потому, что [в Москве] находился источник власти, но и вследствие намного более высокого уровня жизни [в столице]»[769]. Тем, кто подвергался изгнанию со старших должностей, нередко весьма болезненному и публичному, позволялось сохранить членство в партии, номенклатурные блага и даже — на какое-то время — членство в руководящих органах партии. Как, по мемуарным свидетельствам, говорил Егорычеву Брежнев, «…я же не ставлю вопрос о твоем исключении из состава ЦК»[770]. Главным было то, что опальных функционеров переводили на должности, сопряженные с незначительными полномочиями.

Воссоединение разделенных областных и краевых аппаратов после отставки Хрущева завершало определенный этап развития местных сетей и имело не только практическое, но и в определенной степени символическое значение. Новое руководство страны обозначило разрыв с региональной политикой Хрущева. Конкретные очертания нового курса в отношении секретарей и местной номенклатуры обозначились достаточно скоро. Брежнев полагался на их лояльность и искал пути повышения эффективности управления за счет ресурсов стабильности и кадровой коренизации в широком смысле этого понятия.

В отличие от Сталина и даже Хрущева, при которых региональные сети и их руководители подвергались давлению и чисткам разной степени жестокости, Брежнев избрал иной подход. Вместо перебросок секретарей он предпочитал искать их в самих регионах, позволял им долго оставаться в должности, давая понять, что они могут спокойно выполнять свои обязанности. Наряду с сокращением кадровых ротаций характерной чертой номенклатурной политики Брежнева была трансформация практики политических исключений. При Хрущеве они были оторваны от репрессий и по большому счету от исключений из партии. Однако Брежнев и в этом отношении пошел дальше. Хотя работа с кадрами, как и прежде, опиралась на сочетание исключения и кооптации, роль последней в заметной степени выросла.

Ротации такого рода парадоксальным образом дополнительно укрепляли защищенность руководящих кадров, которые могли рассчитывать на относительную безопасность даже в критических ситуациях. В совокупности кадровая стабильность, коренизация и ограниченность исключений служили основой эволюции самих сетей и методов руководства секретарей. В брежневский период формировался новый тип региональных лидеров, которых условно можно назвать партийными губернаторами.

Глава 11

Партийные губернаторы

Вместо сколько-нибудь глубоких и последовательных реформ брежневское руководство ограничилось расширением экономических и политических полномочий функционеров на низовом уровне. Под прикрытием заявлений об «уважении» и «стабильности» региональные руководители получили более существенную свободу действий. Если в социально-экономической сфере этот процесс шел закулисно — например, при помощи неформального перераспределения ресурсов в обход централизованного, — то в политической сфере он происходил у всех на глазах. Провозглашенный на XXIII съезде партии в 1966 году курс «доверия к кадрам», представлявший символ новой политики, стал одним из основных рефренов брежневской эпохи[771].

Тот факт, что новый лозунг строился на идее доверия, не был случайностью. К началу брежневской эпохи различные отношения доверия, в частности так называемый «блат» (использование личных связей при получении ресурсов, согласовании планов и т. д.), были в ходу в советской экономике на протяжении десятилетий, несколько повышая эффективность чрезмерно централизованной экономической системы. Теперь настал черед политической сферы. Упор на доверие к кадрам сигнализировал об отказе от грубых административных методов сталинского и хрущевского времени, опиравшихся на сочетание насилия и организационного нажима, в пользу большего значения неформальных договоренностей, выстраивавшихся вокруг личных взаимоотношений.

Лозунг доверия к кадрам ознаменовал собой кульминацию преобразований, начавшихся в последние годы сталинской эпохи. Как и в конце 1940‐х годов, региональным вождям приходилось решать проблемы авторитарного контроля и авторитарного разделения власти. Как и прежде, решение заключалось в создании сетей, для чего использовались ресурсы, предоставленные властью партии. Однако изменения, которые претерпело институциональное и социальное окружение секретарей, затруднили применение стандартных стратегий классического низового авторитаризма. Системы, отличавшиеся асимметричностью сетей и активным использованием практики внеочередных повышений, компромата и политического исключения, уступили место новым формам управления на местах.

Все это серьезно отразилось на эволюции советской модели, поскольку к середине 1970‐х годов первые секретари региональных и республиканских партийных организаций стали важнейшей категорией должностных лиц в СССР. Они представляли собой самую большую по численности группу членов ЦК КПСС — партийного органа, объединяющего несколько сотен наиболее влиятельных функционеров страны. Кроме того, региональные и республиканские партийные секретари играли роль крупнейшего резерва, из которого набирались руководители центрального партийно-государственного аппарата[772]. Прежде чем подняться на самый верх, такие будущие лидеры страны, как М. С. Горбачев и Б. Н. Ельцин, работали при Брежневе руководителями территориальных партийных организаций: Горбачев с 1970‐го по 1978 год был первым секретарем Ставропольского крайкома, а Ельцин в 1975–1985 годах — первым секретарем Свердловского обкома. Несмотря на значимость проблемы, нам известно не очень много о том, как регионы управлялись при Брежневе. Цель данной главы — отчасти заполнить этот пробел.

Ил. 22. Многие из тех, кто при Брежневе руководил обкомами и крайкомами, впоследствии занимали высшие должности в руководстве Советского Союза. На снимке — первый секретарь Ставропольского крайкома партии М. С. Горбачев выступает на митинге строителей Большого Ставропольского канала, 27 апреля 1972 года. Из фондов РГАСПИ

В ней анализируется состояние, к которому двигалось большинство местных сетей, хотя это движение не отличалось ни равномерностью, ни единообразием. Выше мы видели, что при Сталине наблюдались признаки поворота от двух основных разновидностей региональных институтов — диктатуры и оспариваемой автократии — к новой, которую мы называем властью партийных губернаторов. Во многих местах эта модель управления сложилась уже к началу брежневской эпохи. Но прежде чем дать ей более полную оценку, мы изучим два «запаздывающих» региона (один из них управлялся утвердившимся автократом, а другой — оспариваемым автократом) и отследим ускоренный переход в них к новой модели регионального управления, сложившейся в краткий период конфликтов в конце 1960‐х годов.

Уходящие автократы

В середине 1960‐х годов Кабардино-Балкария была автономной республикой (АССР) — национальным территориальным образованием регионального уровня, в котором титульные меньшинства пользовались особыми правами, — одной из 16 автономий в составе РСФСР и одной из 20 в составе СССР. Партийная организация Кабардино-Балкарии с населением в 518 тысяч человек была одной из самых маленьких по численности в РСФСР (66‐й из 70). Десятилетием ранее одной из двух титульных этнических групп республики, балкарцам, депортированным Сталиным во время войны, было разрешено вернуться и, соответственно, региону (который в 1944–1957 годах назывался Кабардинской АССР) было возвращено его прежнее название — Кабардино-Балкарская АССР. Несмотря на это, некоторые балкарцы, составлявшие 8 % населения республики, жаловались на продолжающуюся дискриминацию со стороны кабардинского руководства. Первым секретарем автономной республики в середине 1960‐х годов был Т. К. Мальбахов, кабардинец и яркий представитель политического руководства республики[773]. Он занимал эту должность с января 1956 года. В то время как другие региональные сети в конце 1950‐х — начале 1960‐х годов склонялись к порядкам, характерным для институтов партийных губернаторов, Кабардино-Балкария упрямо цеплялась за классическую модель низового авторитаризма. Как и в случае с другими национальными республиками, центр, возможно, решил предоставить Мальбахову свободу действий. Не исключено, что одной из причин уступчивости служила непростая этническая ситуация в республике, в которую вернулась этническая группа, до недавнего времени проживавшая в ссылке.

Стратегия Мальбахова, бравшего пример с прежнего поколения низовых диктаторов, держалась на двух опорах. Во-первых, он сформировал внутреннюю сеть из представителей небольшой группы, населявшей его родной Терский район[774]. В число членов терского кружка, наиболее приближенных к Мальбахову, входили один из секретарей обкома, глава республиканской профсоюзной организации, секретарь Президиума республиканского Верховного Совета, руководитель строительного отдела обкома. По подсчетам дотошных критиков Мальбахова, из пяти кабардинцев, входивших в состав бюро обкома, трое, включая Мальбахова, были родом из Терского района, откуда же происходило 12 (63 %) из 19 кабардинцев — депутатов Верховного Совета, занимавших руководящие должности[775]. Кадровые решения в ряде случаев принимались без оглядки на возражения членов бюро обкома. Вместе с тем ряд фактов позволял оппонентам Мальбахова утверждать, что он советовался по поводу назначений с неформальной группой своих терских земляков. «Я заявляю, что ни один кадровый вопрос т. Мальбахов не решает без совета… земляков. Это известно всем товарищам в республике», — сообщал автор одного из писем в ЦК КПСС[776]. По его же утверждению, представители терской группы играли роль доверенных агентов Мальбахова, создавали его культ в республике и запугивали тех, кто осмеливался критиковать Мальбахова[777]. Такие сигналы отражали как реальные факты, так и те представления о характере власти первого секретаря, которые циркулировали в республике. Разные факты подтверждали подобные подозрения. Так, в январе 1967 года без видимых причин был снят с должности председатель Президиума Верховного Совета республики. Представляя вопрос, Мальбахов только туманно сообщил, что бюро обкома «сочло целесообразным перевести его на другую должность», а сам снятый чиновник «согласен с решением бюро… и считает его правильным»[778].

Судя по заявлениям критиков, Мальбахов использовал такие традиционные методы формирования сетей, как внеочередные выдвижения и компромат. Ряд функционеров, делавших успешные карьеры, считались в республике людьми с различными пятнами в биографии. Один из таких работников получил известность благодаря поддержке Мальбахова, выдвигавшего его на высокие руководящие должности вопреки мнению других членов бюро обкома. Он был родом из Терского района, как и некоторые другие приближенные Мальбахова, но при этом погорел на неприглядных поступках в личной жизни[779]. Как показала проверка, проведенная сотрудниками ЦК КПСС, некоторые не подтвердившиеся компрометирующие слухи в течение многих лет преследовали и других близких сотрудников Мальбахова[780]. Подтверждая эти оценки, один из кабардино-балкарских руководителей, чрезвычайно положительно относившийся к Мальбахову, много лет спустя писал:

Нет людей без недостатков… Были они и у Мальбахова. Чаще всего можно услышать упреки по поводу того, что Т. К. Мальбахов допускал ошибки в подборе кадров, выдвигал на руководящие посты якобы не тех, кто этого заслуживал, делал он это под влиянием определенной группы людей и т. д. На это я ответил бы так: если и правы те, кто это утверждает, то лишь отчасти. Мы живем в реальном мире, где очень мало людей, а тем более политиков, на которых не оказывали бы свое влияние отдельные личности или определенные группы людей[781].

Формирование сплоченной сети из преданных Мальбахову работников способствовало формализации партийных процедур и отсутствию в ряде случаев даже видимости коллективного руководства. Как показывают стенограммы пленумов Кабардино-Балкарского обкома партии, многие из них проходили по сокращенному сценарию, без обсуждений предложенных докладов и решений. «Товарищи, на этот раз нам не удалось провести пленум так, чтоб доклады подвергались обсуждению», — заявил Мальбахов на скоротечном пленуме обкома 5 января 1967 года[782]. «Товарищи! Вопросов не было задано. В выступлениях товарищей не было таких вопросов, которые бы требовали немедленного ответа… Я думаю, нет необходимости в заключительном слове», — говорил Мальбахов месяц спустя на пленуме обкома 17 февраля 1967 года[783].

Вторгавшиеся в этот рутинный поток даже безобидные критические замечания отвергались, а их авторы подвергались давлению. Так, в феврале 1968 года при обсуждении отчетного доклада обкома для будущей партийной конференции, который представлял Мальбахов, один из выступавших, кандидат в члены обкома Н. Ф. Мишков, заявил: «Хотелось бы, чтобы в докладе критика и самокритика была развернута. Во всех разделах доклада не названа ни одна фамилия, ни один человек. Это удивительно, как можно в целом докладе не назвать лиц, которые срывали отдельные мероприятия»[784]. Это замечание явно вызвало недовольство руководящей группы обкома. Сначала министр здравоохранения республики, землячка Мальбахова, заявила, что Мишков сам допускал «непартийные поступки», а затем Мальбахов перевел разговор в своеобразную угрозу: «Насчет критики, т. Мишков предлагает сделать ее конкретной… А если называть руководящих работников согрешивших, то конечно прежде всего следовало бы назвать т. Мишкова. Я думаю, не надо этого»[785].

Таким образом, по многим признакам в середине 1960‐х годов Мальбахов следовал путем авторитарных секретарей, формировавших свои сети описанными в предыдущих главах книги методами. Однако в конце 1960‐х годов ситуация менялась, главным образом под давлением Москвы. В начале 1968 года в аппарате ЦК наметились новые тенденции в отношении руководства Кабардино-Балкарии. Не доводя дело до полной чистки терской сети, ЦК обратился к институциональным методам воздействия на республиканского лидера. Стратегически важную должность заведующего отделом организационно-партийной работы обкома занимал русский, А. А. Мельник, который также был членом бюро обкома[786]. Мельник находился в хороших отношениях с инструктором отдела организационно-партийной работы ЦК КПСС В. И. Бессарабовым, который присматривал за делами в республике и, по более позднему свидетельству одного из руководителей республики, Т. К. Мальбахова «явно не любил»[787]. В феврале 1968 года ситуация для Мальбахова осложнилась. Второго секретаря обкома Г. А. Хубаева, для которого Кабардино-Балкария успела стать, как он говорил, «второй родиной», после одиннадцати лет пребывания на этой должности сменил 50-летний Н. Н. Крупин, предыдущие десять лет прослуживший в отделе партийных органов ЦК КПСС[788]. Судя по стенограмме заседания Кабардино-Балкарского обкома, на котором рассматривался этот вопрос, ротация была неожиданной. Мальбахов не скрывал сожалений по поводу ухода Хубаева. Сам Хубаев так объяснял причины своего перевода в Москву на должность заместителя министра финансов РСФСР по кадрам: «При решении вопроса о моей дальнейшей работе, видимо, учитывалось, что я проработал в качестве второго секретаря Кабардино-Балкарского обкома одиннадцать лет и что ленинский принцип воспитания кадров требует, чтобы кадры долго не засиживались на одном месте. Руководствуясь этим принципом и был решен вопрос о моем переходе в Москву»[789].

Означало ли это заявление, что в центре считали Хубаева слишком тесно связанным с Мальбаховым и решили заменить его более независимым функционером из аппарата ЦК по распространенному принципу «первый секретарь из местных, второй секретарь — славянин»? Это предположение выглядит правдоподобным. В феврале 1968 года в члены бюро обкома был выбран и третий русский, новый глава местного управления КГБ М. А. Тимофеев[790].

Эти кадровые перемены так или иначе ограничивали прежние возможности Мальбахова и его сети. Однако, судя по всему, они помогли ему, когда 13 июля 1968 года в столице республики Нальчике произошли волнения на центральном колхозном рынке. Все началось с того, что милиционер В. И. Токарев, русский по национальности, задержал местного жителя, который, судя по всему, был пьяным. Задержанный разбил окно в отделении милиции и начал кричать, что его избивают и его жизнь в опасности. На рынке распространились слухи, что Токарев убил двух человек. Это была ложь, но она возбудила толпу численностью около 2–3 тысяч человек, быстро собравшуюся у отделения милиции. Токарев был убит. Мальбахов, поспешно прибывший на рынок, пытался успокоить страсти своим выступлением. Однако дело решили вызванные по помощь войска, которым, как говорилось в документах, «удалось локализовать дальнейшие события». В ноябре — декабре 1968 года в Нальчике состоялся открытый судебный процесс, на котором трое обвиняемых были приговорены к смертной казни, шестеро — к значительным срокам заключения, от 12 до 15 лет, а еще 24 человека — к меньшим срокам, от 6 месяцев до 10 лет[791].

Руководители Кабардино-Балкарии, как видно из письма, направленного в Москву после завершения следствия и суда, настаивали, что события 13 июля 1968 года были выходкой уголовных элементов. И это, судя по приведенным фактам, во многом соответствовало действительности. Видимо, какую-то роль играли также национальные противоречия в республике, на чем настаивали противники Мальбахова, жаловавшиеся в центр[792]. Однако руководство ЦК отказалось от дальнейшего расследования дела и поисков виновных среди местных руководителей. Более того, когда год спустя, летом 1969 года на имя Брежнева пришли две жалобы на Мальбахова от старого члена партии, в ЦК КПСС Мальбахова взяли под защиту. Жалобы были признаны предвзятыми, хотя Кабардино-Балкарскому обкому указали, что «некоторые руководящие работники республики» действительно «допускают нарушения партийной и государственной дисциплины, совершают аморальные поступки»[793].

Заметная поддержка кабардино-балкарского руководства центром, несомненно, была вызвана многими причинами и демонстрировала на практике принципы кадровой политики нового руководства страны. Какую-то роль в этом, видимо, сыграли отмеченные выше кадровые перемены в республике и постепенное изменение местной руководящей сети. В совокупности все это не могло не влиять на действия самого Мальбахова. Некоторые признаки изменения его стратегии прочитываются в отдельных фактах. Так, на заседании бюро обкома в августе 1969 года были обвинены в злоупотреблениях и сняты с должности два известных в республике руководителя сельскохозяйственных предприятий, которым молва приписывала принадлежность к сети Мальбахова. В отношении одного из них было поручено провести прокурорскую проверку[794]. На пленумах обкома Мальбахов начал критиковать положение дел в Терском районе[795]. В 1975 году в ответ на жалобу в газету «Правда» на руководство Терского района и республики в аппарате ЦК КПСС составили такую справку: «В развитии экономики отдельных хозяйств [Терского] района действительно были допущены серьезные недостатки. Колхозы и совхозы по ссудам Госбанка задолжали около 17 млн рублей. Укреплено партийное руководство района. Совет Министров и сельскохозяйственные органы республики оказали необходимую помощь в улучшении работы»[796].

Ил. 23. Первый секретарь Кабардино-Балкарского обкома Т. К. Мальбахов, 1970 год. Из фондов РГАКФД (г. Красногорск)

Подражая новым дискурсивным нормам, задававшимся Брежневым и прочими московскими вождями, в 1970 году Мальбахов указывал: «Нельзя доверять руководящий пост человеку, если он не умеет быть чутким и внимательным к людям, обходительным, тактичным… Черствому человеку противопоказана работа на должностях, где приходится иметь дело с людьми»[797]. Эти публичные заявления перекликались со стилем общения Мальбахова со своими ближайшими сотрудниками, от которых он требовал послушания, основанного на принципе старшинства. «Случилось так, — примирительно говорил Мальбахов членам своего бюро обкома в 1972 году во время обсуждения напряженных сельскохозяйственных планов, — что и по возрасту, и по опыту я старше вас всех. Я старше и по должности. Конечно, последнее не всем нравится. Но так получилось, работа у нас трудная. Давайте выскажемся. Лично я устал, и разговор этот начинать не могу»[798].

Пример руководящей сети в Кабардино-Балкарии демонстрировал как перемены в региональной политике центра, так и эволюцию установок секретарей. Избегая региональных чисток наподобие тех, к которым прибегали Сталин и Хрущев, брежневское руководство опиралось на уже имеющийся спектр институциональных рычагов воздействия на секретарей. Мальбахов же, налаживая сотрудничество с новыми функционерами, присланными Москвой, также корректировал свои действия в отношении местной клиентуры. В целом это позволяет говорить об укреплении значения иерархической этики, формировании более широкой и разветвленной региональной сети, что было типичным для партийных губернаторов брежневской эпохи. В таком качестве Мальбахов проработал в должности первого секретаря в Кабардино-Балкарии до 1985 года.

Оспариваемая автократия

Кировской областью в начале брежневской эпохи управлял типичный оспариваемый автократ, которому подчинялась расколотая элита, сложившаяся вокруг двух конкурировавших сетей. Первым секретарем Кировского обкома в то время был Б. Ф. Петухов[799], вступивший в должность в феврале 1961 года после отставки А. П. Пчелякова, ставшей итогом одного из громких скандалов с приписками[800]. Будучи южанином и чужаком, Петухов раздражал некоторых представителей местной элиты, считавших, что он не вполне разбирается в местных условиях. После ряда столкновений стало ясно, что Петухову противостоит оппозиционная сеть, опиравшаяся на обкомовскую бюрократию. Как мы уже видели, в роли оспариваемых автократов нередко оказывались руководители, прибывшие из центра или из другой области и не обладавшие в данном регионе необходимой репутацией и поддержкой. Они сталкивались с недовольством и даже враждебностью. Признаками их слабости были трудности при выдвижении на влиятельные должности своих людей, помогавших завоевать благосклонность центра при принятии амбициозных планов, а также ограниченные возможности для лоббирования интересов региона в Москве.

Корни противостояния интересов в руководстве Кировской области при Петухове восходили к разделению аппарата обкома в ноябре 1962 года. В качестве первого секретаря более влиятельного сельскохозяйственного обкома Петухов так или иначе был виновен в падении производственных показателей. Его недоброжелатели объясняли эти неудачи тем, что южанин Петухов не знаком с особенностями сельского хозяйства в таком северном регионе, как Кировская область[801]. 28 февраля 1964 года на совещании руководящих работников сельского хозяйства Хрущев устроил разнос руководству области за плохие экономические показатели, а в марте самого Петухова вызвали в Москву, где он подвергся критике. В постановлении бюро ЦК КПСС по РСФСР от 13 марта 1964 года Петухову ставили в вину высокую текучку кадров в регионе и стиль работы, поощрявший «подхалимство и угодничество»[802]. Оглашение постановления на пленуме обкома в апреле расчистило путь для нападок на Петухова. Его наиболее суровыми критиками на пленуме были секретари низовых партийных комитетов А. В. Подоплелов и Н. П. Чемоданов, которые, вдохновляясь постановлением ЦК, обвиняли Петухова в насаждении угодничества и семейственности[803].

В ноябре 1964 года в ЦК пришло анонимное заявление, в котором ставился вопрос о замене Петухова в связи с его некомпетентным руководством сельским хозяйством области. В это же время Петухова вновь вызвали в ЦК, где, как сообщал руководитель отдела партийных органов ЦК по РСФСР, «ему было указано на серьезные ошибки, допущенные в работе»[804]. На областной партийной конференции в декабре 1964 года, созванной для восстановления единого обкома, один из прежних критиков Петухова, Подоплелов, снова атаковал Петухова, заявляя, что тот «не терпит возражений, переоценивает свои способности», чем пользуются «угодники». Другие выступавшие также заявляли, что Петухов поощряет подхалимство и виновен в плачевном состоянии сельского хозяйства в области[805]. В ходе закрытого голосования против Петухова было подано 53 из 491 голоса, причем многие голосовали и против его ближайших сторонников[806]. Хотя Петухов все же был избран первым секретарем объединенного обкома, его авторитет заметно пострадал.

Вскоре после воссоединения обкома сформировалась новая антипетуховская партия. К Подоплелову, ставшему секретарем обкома, и Чемоданову, возглавившему в обкоме ключевой отдел организационно-партийной работы, присоединились двое других недовольных — новый второй секретарь обкома П. Г. Доброрадных (бывший первый секретарь промышленного обкома) и новый секретарь по сельскому хозяйству И. М. Колупаев (бывший второй секретарь сельскохозяйственного обкома). Хотя другие члены бюро сплотились вокруг Петухова, эта группа упорно оставалась в оппозиции. Как позже вспоминал один из кандидатов в члены бюро, «если первый секретарь говорит „да“, те обязательно скажут „нет“»[807]. Сам Петухов впоследствии признавал, что «в составе бюро существовало фактически два бюро… второе бюро в составе тт. Доброрадных, Подоплелова, Колупаева и Чемоданова… Прежде чем шли вопросы решать на бюро, предварительно у т. Доброрадных обсуждали эти вопросы и затем на бюро заявляли: „А мы с этим не согласны“»[808]. Однажды Петухов в присутствии инструктора ЦК КПСС заявил Доброрадных: «Прекрати собирать второе бюро»[809].

Ил. 24. Первый секретарь Кировского обкома Б. Ф. Петухов, 1966 год. Из фондов РГАКФД (г. Красногорск)

Петухову потребовалось несколько лет, чтобы подавить оппонентов. Сначала со своей должностью расстался Доброрадных. Атака на других членов «второго бюро» последовала на пленуме Кировского обкома 24 июня 1969 года, на рассмотрение которого был вынесен вопрос об освобождении от должности Чемоданова в связи с его переходом на менее значительную работу в облисполком. Однако это предложение соперники Петухова встретили в штыки. Остававшийся секретарем обкома Подоплелов выступил против снятия Чемоданова и вновь обвинил Петухова в неправильном отношении к кадрам. Его поддержали некоторые другие недоброжелатели Петухова. Однако вопрос был хорошо подготовлен, и большинство проголосовало за снятие Чемоданова. И. П. Беспалов, ставший вторым секретарем вместо Доброрадных, заявил, что Чемоданов «себя считал на одном уровне с первым секретарем и так вел себя»[810].

Воспользовавшись выступлением Подоплелова на пленуме, Петухов тут же продолжил свою атаку. После утверждения пленумом решения о снятии Чемоданова в зале заседаний были оставлены только члены и кандидаты в члены обкома и члены ревизионной комиссии. Все приглашенные активисты покинули собрание. В этом узком кругу Петухов инициировал обсуждение заявлений Подоплелова. Как докладывал затем в ЦК Петухов, на этом заседании «для членов пленума стало очевидным, что т. т. Подоплелов, Колупаев, Доброрадных, Чемоданов выступали по заранее подготовленным текстам с цитатами, что свидетельствует о заблаговременной и организованной их подготовке к этим демагогическим выступлениям»[811]. Таким образом, Петухов разыгрывал беспроигрышную карту, обвиняя «второе бюро» в одном из самых значительных грехов — фракционности.

Опираясь на большинство своих сторонников, Петухов провел такое решение пленума: «В связи с поступившими предложениями об освобождении т. т. Подоплелова А. В. и Колупаева И. М. от обязанностей секретарей обкома КПСС, пленум обкома КПСС постановляет: информировать об этом ЦК КПСС и осудить их неправильное поведение». Эта тактика получила продолжение на заседании бюро обкома, состоявшемся 30 июня. Здесь у Петухова было подавляющее большинство. Вновь подвергнув оппонентов критике, бюро приняло решение информировать ЦК о том, что они «нарушили партийную этику, тем самым потеряли авторитет, а поэтому не могут оставаться на постах секретарей обкома КПСС»; было рекомендовано перевести их на административно-хозяйственную работу[812]. Оппозиция в кировской сети была сломлена. На заседании бюро возмутители спокойствия скорее каялись, чем нападали, как это делали еще совсем недавно.

Очевидно, что в этой борьбе Петухов не мог не опираться на поддержку Москвы. Исход кировских скандалов свидетельствовал о том, что составной частью политики кадровой стабильности было нежелание высшего партийного руководства поощрять разного рода конфликты, подрывавшие эту стабильность. Вместе с тем документы позволяют утверждать, что политика стабильности и предсказуемости пользовалась поддержкой в сетях и активе. Соответственно, конфликты и их инициаторы могли вызывать недовольство не только потому, что функционеры становились на сторону сильного (в данном случае Петухова), но также по причине реального недовольства скандалами, грозившими неочевидными последствиями. В отличие от Кабардино-Балкарии, где импульсы к переменам исходили сверху и не побуждали членов руководящей сети к активным действиям, в Кировской области заметной движущей силой борьбы выступали сами местные руководители. Настроения части из них выразил один из членов бюро Кировского обкома: «Если бы вы, да и любой из нас… был на месте первого секретаря райкома, обкома партии, и если бы в аппарате заведующий орготделом или другой заведующий отделом вел себя так, как вы: первый секретарь говорит одно, а завотделом делает другое, то несомненно вы на месте первого секретаря сразу бы выгнали этого заведующего»[813]. «В партии есть целесообразные принципы расстановки кадров», — вторил ему другой член бюро[814].

Подобные призывы к «наведению порядка» означали в числе прочего стремление к соблюдению понятных номенклатурных правил, нежелание возвращаться к неразберихе и нестабильности хрущевского периода. Стремясь к единоначалию, каждый чиновник примерял положение Петухова на себя. Один из первых секретарей райкомов заявил оппозиционерам на пленуме обкома в июне 1969 году: «…Вы хотите поставить первого секретаря обкома партии в довольно глупое положение. По-вашему, и мы, первые секретари райкома партии, должны в такой же обстановке работать? Первый секретарь был и остается первым секретарем»[815].

Одним из аргументов против нарушителей спокойствия были ссылки на правила, которые один из выступавших назвал «партийной этикой»[816]. В частности, реакцией на публичные нападки хрущевских лет стало требование соблюдать внешние приличия и улаживать конфликты за закрытыми дверями. Кировским раскольникам ставили в вину нарушение этого правила, выступление с критикой перед аудиторией, включавшей приглашенных на пленум гостей. «Разве не видите, сколько здесь молодежи, комсомольцев сидит, которые понимают бюро как образец для себя? Пенсионеры были приглашены. И вы не могли найти возможности сказать, что у меня есть заявление, но для закрытого пленума», — говорил один из членов бюро[817]. С этой точки зрения действия Петухова, который вынес обсуждение вопроса на закрытую часть пленума, выглядели зрелыми и соответствующими «партийной этике». Неприемлемыми с точки зрения политики стабильности и уважения номенклатурного старшинства кировские чиновники объявляли языковые тропы последних лет хрущевского правления, в частности широко принятое на вооружение группой оппозиционеров понятие «подхалим». «Товарищи считают так, что если не по их мнению высказываются, то они считают, что это подхалимство. Я думаю, что это просто оскорбление», — говорил один из членов бюро обкома. «Пора прекратить приклеивать ярлыки подхалимов всем и каждому. Это старое, грязное оружие», — вторил ему Петухов[818].

В общем, конфликты, отравлявшие жизнь Петухову с 1962 года, были наконец преодолены путем смещения с должностей самих его оппонентов. Когда Петухов в 1971 году покинул область, его сменил представитель местных кадров, второй секретарь И. П. Беспалов, назначение которого отвечало новой политике центра по выдвижению местных функционеров и соблюдению неписаных норм старшинства. Беспалов постепенно поднимался вверх по карьерной лестнице и к моменту его назначения находился на одну ступень ниже Петухова в областной номенклатурной табели о рангах[819]. Подобно многим другим российским секретарям обкомов его поколения, Беспалов долго пробыл на этой должности, освободив ее лишь в 70-летнем возрасте, после того как в 1985 году к власти пришел Горбачев.

Новое качество сетей

Региональные политические сети, выстраивавшиеся вокруг партийных губернаторов, не были столь же узкими и асимметричными, как сети авторитарных секретарей, отличаясь от них большей широтой и равномерностью и в целом соответствуя контурам формальной партийной иерархии. Партийные губернаторы, укрепляя свои коалиции, были склонны использовать обычные инструменты партийной власти, такие как упорядоченные перестановки кадров и традиционные заседания бюро. И первый секретарь, и его сеть придерживались неписаных номенклатурных правил, «партийной этики». Среди таких правил было повышение в должности в порядке старшинства, продвижение по службе местных функционеров, а не чужаков, соблюдение стандартов вежливости и приличий в повседневных взаимодействиях. Хотя такой первый секретарь не был диктатором, обычно в нем видели сильного лидера, способного навязать свою волю. Представление о стратегиях руководства регионами во главе с партийными губернаторами и о наблюдавшейся в них сетевой динамике можно получить, рассмотрев два несхожих примера: Краснодарский край и Литву.

Влиятельный первый секретарь Краснодарского края Г. С. Золотухин представлял собой пример партийного губернатора. С самого момента назначения на эту должность он имел широкие полномочия, в том числе при решении кадровых вопросов. Но это не превратило его в диктатора. Золотухин, как и другие секретари, был ограничен рядом неформальных институциональных сдержек. Он не мог злоупотреблять увольнениями подчиненных, не привлекая нежелательного внимания со стороны центра. Более того, от него ожидалось, что кадровые перестановки будут производиться с учетом принципа старшинства, что ограничивало его возможность выдвигать молодые кадры, в том числе и во внеочередном порядке. В соответствии с новой тональностью, заданной брежневским руководством, Золотухин соблюдал правила «партийной этики» в своих отношениях с подчиненными.

Краснодарский край, четвертый по численности населения регион России, был крупным производителем сельскохозяйственной продукции: в 1966 году на его долю пришлась тринадцатая часть хлебозаготовок в РСФСР[820]. Назначение Золотухина отличалось от большинства других назначений первых послехрущевских лет тем, что оно было сделано в рамках небольшой, но стратегически важной серии перестановок в четырех из пяти крупнейших партийных организаций РСФСР, произведенных в течение года после прихода Брежнева к власти[821]. Вопреки последующей тенденции выдвигать на руководящие должности местных уроженцев, Золотухин, ставший первым секретарем в январе 1966 года, был в Краснодарском крае чужаком. Прослужив одиннадцать лет в Тамбовской области, тоже преимущественно аграрном регионе, он приобрел репутацию тяжеловеса, имеющего превосходные связи в Москве[822]. На XXIII съезде партии в марте 1966 года Золотухин, как положено секретарю столь крупной организации, был избран в члены ЦК КПСС. Отражением серьезного влияния, имевшегося у Золотухина в столице, служили растущие материальные вложения в регион[823].

Назначение Золотухина в Краснодарский край представляло собой типичный пример мягкой брежневской ротации региональных функционеров, состоявшейся вскоре после падения Хрущева. Золотухин сменил Г. И. Воробьева, позиции которого в крае оспаривались некоторыми местными функционерами[824]. Воробьева отправили в Москву заместителем министра сельского хозяйства СССР — не самый высокий пост, на который мог рассчитывать бывший секретарь ключевого региона. Слабые позиции Воробьева позволяли его преемнику действовать более самостоятельно, не особенно оглядываясь на сотрудников бывшего секретаря, оставшихся в крае. Золотухин быстро установил в крае свои порядки и, по словам одного автора, «ни на один день не позволил своему окружению усомниться, кто истинный хозяин на Кубани»[825]. В январе 1967 года Золотухин провел решение о замене большой группы первых и вторых секретарей райкомов партии[826]. В том же году бюро крайкома приняло критические решения о работе двух крупнейших парторганизаций края — Краснодарской городской и Адыгейской областной[827]. Критике подвергался горком третьего по величине города края, Новороссийска, первый секретарь которого, Н. Е. Тупицын, в мае 1967 года в итоге был освобожден от своей должности[828]. Золотухин требовал от подчиненных безусловно выполнять экономические задания, поступавшие из Москвы, публично критикуя директоров промышленных предприятий и председателей колхозов, не выполнявших спущенные им планы[829]. В обычае у Золотухина было напоминать функционерам, что он не боится в случае необходимости делать «оргвыводы» в отношении работников, которые «давали многочисленные обещания… но затем проваливали дело»[830]. До наблюдателей из соседних регионов, например до Михаила Горбачева в Ставропольском крае, вскоре дошли известия о том, что Золотухин в Краснодарском крае «взялся… за дело круто»[831].

Ил. 25. Первый секретарь Краснодарского крайкома Г. С. Золотухин выступает на XXIV съезде КПСС 31 марта 1971 года. Из фондов РГАКФД (г. Красногорск)

Тем не менее устроенная Золотухиным демонстрация силы не выходила за определенные рамки. В том, что касалось назначений на должности, Золотухин следовал устоявшимся порядкам. В противоположность практиковавшимся при Сталине и Хрущеве внеочередным повышениям, когда было принято регулярно выдвигать младшие кадры через головы их непосредственных начальников, а также отдавать должности людям со стороны, Золотухин соблюдал принцип старшинства с его постепенной вертикальной мобильностью, не пересекающей границ между регионами. В бюро крайкома заседали старшие, заслуженные местные функционеры. Принцип старшинства соблюдался и на более низких уровнях. Так, новые первые секретари райкомов, назначенные в январе 1967 года, поднялись на одну ступень в номенклатурной иерархии[832]. Подобно тому как контроль со стороны Брежнева над старшими должностными лицами в Москве сталкивался с институциональными ограничениями, Золотухин тоже был весьма консервативен в том, что касалось назначений на руководящие позиции.

В выступлениях перед партийными руководителями Золотухин требовал от них скромности в поведении. Дистанцируясь от хамства и мелкой тирании, он призывал подчиненных по возможности воздерживаться от ругани и угроз. Через полгода после выступления Брежнева на XXIII съезде партии Золотухин заявил: «Высокая требовательность не имеет ничего общего с грубыми окриками, командованием, администрированием. Строго спрашивая с работников за порученное дело, нельзя злоупотреблять всякого рода выкриками, наказаниями, устраивать людям разносы с поводом и без повода. Партийные комитеты должны… призвать к порядку ретивых администраторов, грубиянов, решительно пресекать самодурство. Доверие и уважение… это один из важнейших принципов кадровой политики партии»[833]. «…В партии установилась атмосфера доверия, уважительного отношения к кадрам. Руководителям всех степеней ничто не мешает работать творчески, проявлять самостоятельность и инициативу», — утверждал Золотухин[834].

Позиция Золотухина по этому вопросу, как позволяют судить его заявления, не была декларативной, а основывалась на убеждениях и представлениях о советском опыте. Критикуя прошлое, в декабре 1969 года, в 90-летнюю годовщину со дня рождения Сталина, через год после подавления «Пражской весны» и через девять лет после громких скандалов, символом которых были массовые приписки в Рязани, Золотухин публично рассуждал:

Некоторые товарищи… вспоминают былые времена, ссылаются на то, что вот раньше был «порядок», по сути дела предлагают вернуться к методам жесткого администрирования. Это негодные рецепты. Дисциплина, всецело опирающаяся на страх, — не та дисциплина, которая нам нужна. И не только потому, что она противоречит ленинским принципам социалистической демократии, открывает возможности подрыва законности. На прошлое надо смотреть трезво, не сгущая красок, но и не идеализируя того, что было. Мы хорошо помним, к чему приводил страх, который внушался методами администрирования. Он приводил к нечестности, к сокрытию подлинного положения вещей, к попыткам загнать вглубь проблемы вместо того, чтобы ставить и решать их, к очковтирательству и припискам. Он приводит также к перестраховке, к утрате инициативы. Сегодня партия строит свое отношение к кадрам на доверии…[835]

Требуя «доверия» и отвергая давление со стороны центра по отношению к себе, региональные лидеры не могли не применять эти же принципы к собственной кадровой политике. Дополнительные стимулы для изменений существовали в национальных республиках, примером чему может служить ситуация в Литве.

С 1974 года новым первым секретарем Литвы был назначен П. Гришкявичус[836]. С точки зрения Москвы, одной из важнейших функций титульной номенклатуры во главе с Гришкявичусом было подавление зарождавшегося этнополитического движения в республике. Обстановка обострилась в 1972 году, когда в Литве прошла пятитысячная демонстрация, в подъезды и почтовые ящики подбрасывались листовки антисоветского содержания и было отмечено несколько случаев самосожжения. Владеющая литовским языком титульная номенклатура, прежде всего в литовских культурных учреждениях, рассматривалась как надежный оплот против такого движения. Не исключено также, что Гришкявичус и другие члены литовского руководства использовали проблемы авторитарного контроля, чтобы повысить сплоченность элиты и подчеркнуть свою незаменимость в глазах центра[837].

Как и в прочих неславянских республиках, в Литве контроль над кадрами и над спецслужбами был поручен второму секретарю-славянину, в данном случае В. И. Харазову[838]. Постоянное присутствие назначенного центром функционера, контролировавшего кадровые назначения и сбор информации, вынуждало Гришкявичуса, как и руководителей других союзных республик, учитывать этот фактор в своей стратегии выстраивания сетей. При этом Гришкявичус прибегал к различным неформальным практикам, наиболее популярная из которых заключалась в создании охотничьего клуба по примеру самого Брежнева. Охотничья компания Гришкявичуса обладала всеми чертами неформальной сети. Первый секретарь лично определял ее состав и мог решать, кого изгнать из нее и на каких основаниях. Принадлежность к политико-охотничьей компании скреплялась ритуалами и церемониями, такими как преподнесение ружья или предоставление права на первый выстрел. Посредством таких неформальных практик Гришкявичус по примеру своего предшественника Снечкуса осуществлял контроль над номенклатурой. «Всем, кто хотел сделать карьеру, приходилось ходить на охоту», — вспоминал один из участников этих развлечений. По словам другого, «приглашение на охоту служило предложением стать своим человеком». «Охотились, — отмечает один из исследователей, — не ради трофеев, а ради капитала, накопленного в социальных сетях»[839].

В своей организационной форме, включавшей наличие двух отдельных охотничьих компаний, охотничий клуб Гришкявичуса учитывал сложность номенклатурной сети. Членами первой компании были председатель Президиума Верховного Совета республики М. Шумаускас, бывший председатель КГБ Литвы К. Ляудис. Кроме того, в состав этой компании входил также ряд лиц, не принадлежавших к номенклатуре, включая сына Гришкявичуса и других членов его семьи[840]. Второй секретарь ЦК Харазов и выросший в России председатель Совета Министров Литвы Ю. Манюшис входили во вторую группу[841]. В первой компании общение велось на литовском языке, а во второй — на русском. Такая система позволяла членам сети неформально согласовывать разные вопросы.

Сети, созданные партийными губернаторами, обычно были более обширными, чем сети низовых диктаторов, и отличались менее ярко выраженным неравенством в статусе. Несмотря на разделение охотничьего клуба на две компании, это организационное устройство было относительно прозрачным. В отличие от скрытных, небольших и крайне асимметричных сетей низовых диктаторов, состав обеих охотничьих компаний в целом соответствовал составу верхних слоев республиканской номенклатуры, утверждавшихся Москвой. Несмотря на то что Гришкявичус был сильным лидером, способным добиваться выполнимых плановых заданий и демонстрировать свою власть посредством устранения неугодных, он соблюдал осторожность. В целом он вписывался в брежневское решение проблемы агентства, основанное на обширном делегировании полномочий и системе малозаметных неформальных рычагов контроля. В то же время выстроенная им сеть была более сплоченной по сравнению с расколотыми сетями оспариваемых автократов: в конце концов, все его «охотники», хоть и принадлежали к разным компаниям, были членами одного клуба.

К началу брежневской эпохи большинство методов создания сетей, применявшихся низовыми диктаторами сталинских времен, вышло из употребления. Внеочередные повышения шли вразрез со стабилизацией номенклатурной иерархии. Основой для компромата уже не могли служить ни расплывчатые политические обвинения, характерные для позднесталинских лет, ни обвинения в причастности к преступлениям сталинских времен, как при Хрущеве. Политическое исключение в своей крайней разновидности — в виде исключения из партии — тоже уходило в прошлое. В целом формирование сетей в регионах, возглавляемых партийными губернаторами, шло в соответствии с контурами формальной партийной иерархии и в большей степени опиралось на кооптацию. Динамика этого перехода различалась от региона к региону, нередко находясь в зависимости от таких факторов, как размер территории, структура экономики, социальный и этнический состав населения.

Кабардино-Балкария и Кировская область во второй половине 1960‐х годов, на примере которых нами были рассмотрены некоторые тенденции развития сетей, демонстрировали как своеобразие, так и общие черты системы партийного губернаторства. В Кабардино-Балкарии на позиции первого секретаря Мальбахова и его методы выдвижения кадров не могли не влиять сложности межнациональных отношений. В Кировской области раскол в обкоме был результатом пагубного наследия периода руководства Пчелякова и назначения чужака; в преодолении раскола заметную роль играли требования стабильности и порядка, исходившие снизу. После потрясений предшествующих лет члены региональных сетей ради самосохранения и собственной безопасности выступали за соблюдение норм, укреплявших авторитет властей и включавших публичную демонстрацию уважения к вышестоящему в номенклатурной структуре, замалчивание политических разногласий и тщательно выстроенную систему старшинства, основанную на принципе постепенных повышений в должности. В Кабардино-Балкарии Мальбахов, судя по всему, менял свою тактику под нажимом сверху.

Однако региональные результаты эволюции секретарей в направлении партийного губернаторства были в основном одинаковыми. Примеры краснодарского и литовского секретарей, рассмотренные выше, демонстрируют, что представляла собой эта модель управления. Речь шла о формировании сетей на основании доверия, стабильности и предсказуемых номенклатурных правил.

Вместе с тем подобная консолидация региональных сетей во главе с партийными губернаторами и выстраивание местных горизонтальных связей имели своим следствием своеобразное засорение вертикальных каналов контроля. Чем больше сил секретари вкладывали в укрепление горизонтальных сетей, тем более закрытой и непроницаемой для вертикального контроля становилась местная номенклатурная элита[842]. Отражением этой тенденции являлись все более протяженные сроки пребывания секретарей в должности и укрепление их независимости от центра.

Такие процессы имели разные последствия. В одних случаях они вели к распространению номенклатурных злоупотреблений и преступлений. Так, после того как Золотухин в 1973 году покинул Краснодарский край, его сменил С. Ф. Медунов, бывший первый секретарь Сочинского горкома, которого сам Золотухин в марте 1969 года поставил во главе краевого исполкома. Медунов создал сеть, которая в последующие годы превратилась в символ партийной коррупции[843]. С другой стороны, политика Гришкявичуса способствовала достаточно заметному росту национального самосознания в Литве, где после его смерти в 1987 году компартия республики вышла из состава КПСС (1989) и встала в авангарде прибалтийского движения за независимость.

Заключение

Мы начали эту книгу с тезиса о том, что изучение местных руководителей и их стратегий позволяет лучше понять феномен авторитаризма и его транзитов в целом. Именно взгляд на эволюцию советской модели через призму развития региональных сетей является важным предметом этой книги, охватывающей несколько десятилетий советской истории. Исследователи традиционно рассматривают смерть Сталина как решающий поворотный момент в трансформации советского государства. Некоторые авторы считают важным водоразделом перезапуск советского проекта под воздействием Великой Отечественной войны[844]. Предпринимаются попытки показать, как некоторые реальные механизмы будущей десталинизации зарождались уже при жизни Сталина. В частности, в политической области Сталин задолго до своей смерти систематически наделял властными полномочиями ключевые институты, в работе которых сам не принимал участия. Такие практики создавали условия для возрождения так называемого «коллективного руководства» в высших эшелонах власти[845]. В данной книге мы привлекаем внимание к параллельному акту делегирования полномочий на региональном уровне. Сталин не был в состоянии проникнуть в дальние закоулки местных управленческих структур и поэтому делился властью с региональными вождями, требуя от них выполнения ряда условий. Самим местным секретарям, подобно любому автократу, приходилось решать двойную проблему авторитарного разделения власти (как поладить с другими членами региональной сети) и авторитарного контроля (как предотвратить выступления низов).

Сталин прибегал к делегированию полномочий в регионы по причине наличия существенных системных проблем. С одной стороны, он нуждался в надежных представителях на местах, которых мог контролировать. С другой — сами эти представители должны были обладать необходимыми качествами и возможностями, авторитетом и связями для того, чтобы проводить в жизнь решения центра. С учетом того, что такие требования, как подчинение центру и эффективная работа на местах, порой противоречили друг другу, необходимо было искать баланс между ними. Его основой, наряду с делегированием полномочий, выступали дополнительные компромиссные практики и институциональные инновации. Одним из важных элементов компромиссной политики выступала коренизация — поощрение национальных языков, культур и кадров, что позволяло представителям центра приобретать авторитет среди местного населения. Не менее важной была готовность Сталина относительно стабилизировать номенклатурные кадры после потрясений 1930‐х годов и позволить местным секретарям создавать собственные лояльные сети, при отсутствии которых они не могли бы, в представлении центральных властей, эффективно управлять своими регионами.

В данной книге мы рассматриваем эти вопросы главным образом не с точки зрения центра, а с точки зрения самих региональных секретарей. Решать проблемы авторитарного контроля и разделения власти им приходилось в сложных условиях. Во-первых, секретари противостояли нажиму сверху и принимали меры к тому, чтобы местные руководители и активисты сохраняли при этом лояльность. Во-вторых, секретари, по сравнению с центром, не могли широко использовать репрессии как метод подавления и контроля. В начале книги было показано, что при Сталине большинство региональных вождей решали эти проблемы, создавая сети особого типа: небольшие, асимметричные группировки, работавшие главным образом посредством четырех механизмов: внеочередных повышений, компромата, неформального исключения и политического исключения.

Вследствие социальных и институциональных преобразований, начавшихся при Сталине и ускорившихся после его смерти, эта система низовых автократий начала меняться. Во-первых, иссякали некоторые прежние ресурсы, использовавшиеся для создания сетей. Вследствие упрочения региональных иерархий и системы служебного и возрастного старшинства региональным секретарям стало сложнее прибегать к тактике внеочередных повышений, классической для сталинских времен. Хотя тактики компромата и исключения оставались доступными и после смерти Сталина, их применение стало более ограниченным. Наконец, секретари эксплуатировали институты, созданные с целью контроля над ними, используя собранную информацию для оценки уровня недовольства, пересмотра своего поведения и предотвращения опасных конфликтов. Итогом стало формирование более широких сетей, теснее увязанных с формальной региональной табелью о рангах. Тем самым были заложены социальные и институциональные основы для замены низовых диктаторов сталинской эпохи партийными губернаторами времен Брежнева.

Уделяя в данной книге основное внимание региональному уровню, мы обращались также к событиям в центре. Мы полагаем, что Сталин, Хрущев и Брежнев по-разному решали стоящую перед ними проблему агентства, связанную с ограниченностью доступа к информации о состоянии местных дел, а также о действиях, возможностях и предпочтениях тех, кому поручено заниматься ими. Сталин решал эту проблему путем передачи полномочий региональным акторам, обставляя при этом акт делегирования институциональными сдержками и периодическими репрессивными чистками. Хрущев избрал иной подход. Обладая интуитивным пониманием проблем сверхцентрализации и ведя энергичную борьбу с бюрократизмом, он имел достаточно наивные представления о том, как работают организации. Хрущев считал возможным возлагать все большую ответственность за результаты развития на региональных партийных руководителей и в то же время ожидать от них честных, неподтасованных сведений о ситуации на местах. Как показала эпидемия приписок 1960–1961 годов, в этом отношении он сильно ошибался. Последовавшая крупномасштабная чистка в рядах местных лидеров стала сильным потрясением для региональной системы власти. Брежнев, в отличие от Хрущева, осознавал существование проблемы агентства, от которой нельзя было просто отмахнуться, но, в отличие от Сталина, он был готов поступиться гораздо большим в пользу своих ставленников в регионах. Итогом была политика «доверия к кадрам», ориентация на местных руководителей, обычно в соответствии со сложившимся порядком старшинства, будь то национальные или ненациональные административные единицы.

Определенное внимание уделено в нашем исследовании компаративным вопросам. В недавних работах, посвященных сравнению диктатур, было показано, что наряду с принадлежностью к институционально родственной категории авторитаризма общей чертой таких однопартийных государств, как Советский Союз, является их относительная долговечность и устойчивость, не наблюдающаяся при других формах недемократического правления[846]. В этих трудах компаративного направления поднимается вопрос о том, почему и каким образом институт партии способствует выживанию авторитаризма. Некоторые авторы указывают на способность партии обеспечивать относительно стабильные рамки для перераспределения ренты и торга вокруг политических уступок, что влечет за собой кооптацию и размывание потенциальной оппозиции[847]. В других работах отмечается, что общей организационной чертой партий, санкционированных режимом, является кооптация не просто при помощи разовых выплат или политических трансферов. Перераспределение ставится в зависимость от времени и — в организационном плане — от партийного стажа и старшинства, что заставляет акторов делать ставку на выживание режима[848].

Еще одно направление исследований делает упор на исторических истоках революционных режимов[849]. Самыми долговечными однопартийными системами являются те, корни которых восходят к эпохам длительной кровопролитной борьбы, таким как гражданские или освободительные войны. Идентичности, нормы и организационные структуры, сформированные в ходе длительных идеологически заряженных конфликтов, обеспечивают укрепление партийных границ, мобилизацию массовой поддержки и сплоченность элит. Проистекающие из этого более глубокие формы лояльности гораздо лучше способствуют выживанию режима в моменты последующих кризисов, чем поддержка, полученная посредством кооптации[850].

В этой книге показано, что по мере развития партии уникальным источником ее власти наряду с репрессиями и кооптацией становилось исключение. Компартия в СССР была первой общегосударственной организацией, которая упорядочила процесс политического исключения, сделав членство в партии эксклюзивной привилегией и тем самым превратив исключение из партии, а также реальную угрозу такого исключения, в мощное средство контроля[851]. Репрессии, кооптация и исключения на протяжении всей советской эпохи представляли собой жизненно важные инструменты стабилизации власти.

Система партийного исключения имела три особенности. Во-первых, как и в случае государственного насилия, зачастую более серьезные последствия имело не исключение как таковое, а реальная угроза исключения. Исключение из партии было связано с целым спектром наказаний, напоминавших коммунистам, что они могут расстаться с членством в партии. Во-вторых, исключение из партии означало изгнание из рядов номенклатуры и лишение соответствующих прав и привилегий. Но исключение не являлось просто кооптацией наоборот. Для тех, кто посвятил свою жизнь партии, исключение могло означать нечто намного большее, чем уменьшение оклада и утрату материальных благ: это мог быть сокрушительный удар, ведущий к снижению статуса, социальной изоляции и депрессии. В-третьих, партийное исключение могло принимать разные обличья. Формальное исключение из партии было наиболее зримым и самым тяжелым. Однако в ходу были и коллективные, неформальные исключения, совершавшиеся, например, на партийных собраниях по указке партийного руководства, в том числе социальный остракизм и агрессивные словесные нападки. Одной из важных новаций Хрущева были партийные чистки нового типа. Они предполагали, к примеру, коллективное снятие целых групп функционеров с их партийных должностей, но при этом обходили вопрос политической лояльности, что позволяло жертвам чисток избегать дальнейших преследований и сохранять свое место в номенклатуре. Подобные чистки, практиковавшиеся впоследствии также Брежневым и Горбачевым, оказывали некоторое стабилизирующее воздействие, давая почувствовать функционерам огромного партийно-государственного аппарата власть центра и вместе с тем вселяя в них уверенность в стабильности собственного положения в случае соблюдения установленных правил. Это обеспечивало стабильность системы, хотя вряд ли ее эффективность.