Секретари. Региональные сети в СССР от Сталина до Брежнева

Переходные процессы, начавшиеся в центре после смерти Сталина, включали конфликты в высших эшелонах власти. Институты, во главе которых стояли Хрущев и Берия, — партийный аппарат и Министерство внутренних дел — в значительной степени воплощали в себе две разные модели власти. Ключевая причина, позволившая Хрущеву одержать верх в политическом противостоянии, состояла в том, что ему удалось примирить отход от сталинской системы с решительным сохранением преемственности, особенно в отношении руководящей роли партии, включая ее низовой аппарат. Одной из главных инноваций последних лет сталинской эпохи была относительная стабилизация положения номенклатуры. Хрущев пошел еще дальше, изменив механизмы и язык политического исключения. Показателем сплоченности партийных рядов и усиления акцента на убеждение и обучение служило резкое сокращение числа исключений из партии. Когда Хрущев желал избавиться от противников в высших эшелонах власти или от плохо работающих региональных секретарей, он имел возможности отстранить их от должности. Но изменение правил, которыми это обставлялось, позволяло проводить только бескровные кадровые чистки.

Авторы прежних работ, посвященных отношениям Хрущева с региональными секретарями, по большей части делали упор на том, как он использовал назначения с целью укрепления своей позиции в Москве. Но эта фиксация на кремлевской политике чревата риском проглядеть более принципиальные факторы. Даже тем секретарям, которые имели особые отношения с московским руководством, приходилось решать повседневные проблемы развития регионов. Для этого им было необходимо не только получить поддержку из центра, но и обеспечить лояльность и эффективность подчиненных, создать работоспособные сети. Регионы были непростыми политическими системами, а перемены в Москве осложняли задачу секретарей, сокращали возможности использования традиционных методов руководства, сложившихся при Сталине, или даже полностью запрещали их. Высшие партийные руководители, включая Хрущева, понимали, что нельзя назначить секретаря, не подумав о том, как он будет работать в новых условиях. Метод Хрущева, скорее, заключался в том, что привлечь на свою сторону секретарский корпус в целом. С этой целью отказ от репрессивных кадровых чисток дополнялся уступками секретарям: некоторым расширением их полномочий в сфере управления промышленностью, ослаблением контроля центра в кадровых вопросах за счет сокращения списков региональных должностей, входивших в номенклатуру ЦК.

Своеобразным тестом для секретарей в начале послесталинского периода были аграрные преобразования и требования центра резко увеличить производство продовольствия. Одним из методов этой политики, помимо попыток заинтересовать крестьян в росте производительности труда, был традиционный административный нажим на руководителей регионов, результатом чего стала мини-чистка секретарей в начале 1954 года. Оказавшись в условиях сильнейшего нажима, сами секретари, в свою очередь, прибегали к проверенным приемам мобилизации. Парадоксальным образом Хрущев создал условия, которые продлевали традиции сталинского авторитаризма в регионах, несмотря на новые политические тенденции, связанные с десталинизацией. Об этом пойдет речь в следующей главе.

Часть III. Хрущев

Глава 6

Новые правила успеха

Стратегии, к которым прибегали секретари в последние годы жизни Сталина, опирались на определенные ресурсы, которые в изменившихся условиях заканчивались. Новое руководство страны лишило прежнего значения основной метод политического исключения — исключения из партии. Начиная с 1953 года их число стабильно снижалось, достигнув к началу 1960‐х четверти от уровня, наблюдавшегося в конце сталинской эпохи. Эта тенденция подавалась как свидетельство приоритета убеждения и воспитания над исключением и принуждением[416]. Сокращались также возможности для предъявления таких традиционных политических обвинений, как сокрытие социального происхождения. Правда, как мы видели в предыдущей главе, появился новый источник компромата, связанный с причастностью к злоупотреблениям и преступлениям сталинских лет, но контроль над этими обвинениями являлся, скорее, прерогативой центра[417]. Наконец, постепенная консолидация системы должностного и личного старшинства затрудняла использование тактики внеочередных повышений, характерной для сталинской эпохи.

В предыдущей главе мы рассмотрели проблему агентства и делегирования полномочий, стоящую перед центром. Сейчас предстоит изучить, как ее решали в регионах. Один из самых примечательных аспектов региональной политики середины 1950‐х годов заключался в том, что перевороты, связанные с политической десталинизацией, в целом не сильно сказались на формах управления и составе руководителей. Напротив, обращенное к региональным секретарям экономическое требование резкого и быстрого роста сельскохозяйственного производства могло иметь куда более ощутимые последствия. Оно стимулировало масштабные перестановки в секретарском корпусе, ясно дав понять, что пребывание секретарей в должности зависит от их экономических успехов. Такой нажим сверху не мог не вызвать соответствующие административные процессы на местном уровне. Секретари усилили давление на своих подчиненных и прибегали к методам, которые могли либо вызвать осуждение в Москве, либо остаться безнаказанными в случае достижения экономических успехов.

Однако не каждому было дано стать чемпионом. Осознавая риски слишком активного следования амбициозным директивам центра, многие секретари старались не ссориться со своими сотрудниками и активом. Они понимали, что отталкивать от себя членов региональных сетей непомерными требованиями особенно опасно в новых условиях относительной либерализации. Многие секретари начали пересматривать свою стратегию. Это касалось, в частности, консолидации иерархий на основании норм старшинства и заслуг. Хотя такая практика несколько связывала руки секретарям, препятствуя внеочередным повышениям, она имела определенные плюсы. Секретари и сами могли опираться на нормы старшинства как источник лояльности, а также пользоваться информацией, полученной при помощи региональных выборов и других институтов, чтобы оценивать настроения актива и соответственно корректировать свои действия. Таким образом, наряду с традиционным авторитаризмом в региональных сетях все более заметным становилось стремление к компромиссам и тактической гибкости.

Упорствующие автократы

Накануне XX съезда партии региональные секретари, как и прежде, в большинстве своем принадлежали к тому поколению, которое выдвинулось на волне Большого террора, прошло войну и участвовало в послевоенном восстановлении. Среди них выделялись секретари-ветераны, успевшие поруководить несколькими регионами. Большинство из них успешно следовали директивам из центра и сохраняли свои должности, поскольку добивались выполнения установленных планов.

Изучая стенограммы пленумов обкомов, состоявшихся накануне и после XX съезда, мы видим, что, как и в конце 1940‐х годов, автократы регионального уровня на волне политических перемен попадали под удар критики. В какой-то мере их обвиняли в том, в чем на этом съезде Хрущев обвинит Сталина: в подмене коллективного руководства единоличным и в склонности к грубости и принуждению, — хотя, конечно, речь шла о куда менее значительных проявлениях авторитарности. М. Я. Канунников, чья карьера началась в 1938 году, последовательно возглавлял в качестве первого секретаря три области (Кировскую, Куйбышевскую и Ярославскую), прежде чем в 1951 году получил назначение в Псковскую область. «Можно привести десятки примеров, когда за разрешением простейших вопросов надо идти к секретарю обкома партии, вплоть до того, что секретарь обкома партии занимается распределением квартир в городе… Как т. Канунников скажет, так и будет. Я считаю, что это неправильно», — говорил на пленуме обкома в январе 1956 года один из псковских функционеров[418]. И. К. Жегалин, прежде чем стать в 1955 году первым секретарем Сталинградского обкома, с 1943‐го по 1945 год занимал должность первого секретаря Красноводского обкома в Туркменистане, а с 1949‐го по 1955 год — первого секретаря Грозненского обкома. Один из секретарей райкомов так описывал методы руководства Жегалина на областной партийной конференции в конце 1957 года: «Когда т. Жегалин проводит совещания секретарей райкомов партии и председателей райисполкомов, он часто пускает в ход выражения: „надо выгнать“, „ты состарился“, „ты не годен“ и т. д… В июне сего года проводились кустовые совещания работников сельского хозяйства. Приехал к нам т. Жегалин, нагрубил, облил грязью всех руководящих работников, побыл два часа и уехал»[419].

Эти ветераны годами руководили обкомами и понимали, что в Москве их работу будут оценивать прежде всего исходя из выполнения планов, даже если периодически этому может сопутствовать критика за грубость и чрезмерное администрирование. В большинстве случаев их расчет оказывался верным[420]. Однако подобная логика и образ мысли не были характерны для одной только старой гвардии. Первые послесталинские годы отмечались выходом на сцену нового поколения, которое, откликаясь на призывы к взятию новых экономических высот, избрало аналогичный путь. Подобную линию поведения демонстрировал, в частности, 44-летний А. П. Пчеляков, который в феврале 1952 года впервые получил должность первого секретаря в Кировской области.

Пчеляков, родившийся в 1908 году в одной из деревень на территории Татарстана, в середине 1920‐х перебрался в Москву, где трудился чернорабочим, пока в 1930 году не поступил в инженерно-экономический институт. В номенклатурном плане прорывом для него стало назначение заведующим отделом черной металлургии Свердловского обкома в 1941 году[421]. После этого Пчеляков быстро поднимался по карьерной лестнице: в 1946‐м стал первым секретарем горкома в Нижнем Тагиле, в 1949‐м — вторым секретарем Сталинградского обкома и в 1951 году — инспектором ЦК ВКП(б). В Нижнем Тагиле Пчеляков заочно поступил в московскую Высшую партийную школу, получив, таким образом, высшее образование.

В Кирове к назначению Пчелякова отнеслись настороженно. Его предшественник был снят с должности за «недостатки руководства», причем при этом пострадали положение и репутация ряда местных функционеров. Понимая опасность, проистекавшую из апатии аппарата, Пчеляков поспешил успокоить кировских чиновников. На заседании руководителей облисполкома, как свидетельствовал один из его участников, Пчеляков заявил: «В связи со сменой руководства обкома и облисполкома некоторые товарищи могут подумать, что теперь начнется замена других областных работников. Это неправильно. Кадры в области хорошие, и замен не будет. Все товарищи должны спокойно и напряженно работать». Как свидетельствовал очевидец, «это заявление тов. Пчелякова стало известно всему активу»[422].

Такие действия Пчелякова вписывались в оптимальную для новых секретарей стабилизацию сетей. Однако Пчеляков по разным причинам не удержался в рамках этой модели поведения и спровоцировал в руководстве области конфликтные отношения. Помимо личных качеств самого Пчелякова, первоначальный импульс этому конфликту придало назначение на должность председателя Кировского облисполкома А. М. Буеверова, которого, судя по всему, прислали из Москвы без согласования с Пчеляковым. Причем до своего назначения Буеверов занимал такой же важный пост инспектора ЦК, как и Пчеляков.

Уже в первые недели совместной работы между Пчеляковым и Буеверовым разразился конфликт, который затронул также других руководителей облисполкома. В сентябре Буеверов был отозван из области вновь в аппарат ЦК, что дополнительно свидетельствовало о силе его связей и наличии собственных амбиций. Воспользовавшись этим, Пчеляков попытался добиться снятия других руководителей советского аппарата. Один из них, заведующий областным отделом народного образования А. Ходырев, 17 сентября 1952 года написал Сталину письмо, в котором подробно изложил перечисленные выше факты[423]. Ходырев сообщал, что Пчеляков потребовал снятия секретарей обкома комсомола и инициировал многочисленные перестановки на районном уровне и т. д. Все эти события обозлили значительную часть актива, отражением чего может служить данное письмо вождю. Ходырев сообщал, что «в активе пошли разговоры об избиении кадров», что у части актива усилилось «чувство неуверенности».

Вместо отозванного в Москву Буеверова 17 сентября 1952 года был назначен новый председатель кировского облисполкома И. П. Сафронов[424]. Тогда же, осенью 1952 года, в Киров прибыл новый второй секретарь обкома С. Е. Санин. И Сафронов, и Санин, так же как Буеверов, ранее работали инспекторами ЦК. Это обстоятельство, как и ранее в случае с Буеверовым, могло определять их поведение и амбиции. Воспользовавшись одной из ошибок Пчелякова, сначала Санин на партийной конференции в феврале 1954 года, а затем Сафронов на пленуме обкома в марте 1954 года открыто выступили с обвинениями против первого секретаря. В феврале Пчеляков смолчал. Однако в марте на пленуме обкома он резко ответил и Санину, и Сафронову, обвинив их в неискренности и приспособленчестве[425].

Конфликт в бюро обкома стимулировало продолжавшееся противостояние Пчелякова и кировского актива. Об отношениях между Пчеляковым и низовыми руководителями можно судить по тому, как он обошелся с первым секретарем Мурашинского райкома А. С. Решетниковым. Назначенный на свою должность в июле 1952 года, Решетников имел безупречный послужной список без единого выговора и с двумя поощрениями[426]. Однако положение в районе, располагавшемся на северном краю области, было тяжелым, и Решетникову, которому пришлось начинать почти с нуля, никак не удавалось исправить ситуацию. По словам Решетникова, «вместо всестороннего и глубокого изучения причин отставания района, а потом и оказания нужной конкретной помощи, тов. Пчеляков встал на путь проявления грубости, угроз, наказаний и снятия руководителей района с занимаемых постов»[427]. Попытка Решетникова уйти с поста на учебу вызвала гнев Пчелякова. Решетникова со скандалом сняли с работы[428]. Эти события тяжело сказались на последнем — он был госпитализирован. Но Пчеляков не успокоился. Он приказал заведующему одного из отделов обкома отправиться в больницу и убедиться, что Решетников болен. Тот, пролежав в больнице три месяца, вопреки советам врачей начал подыскивать себе новое место и вступил на длинный путь партийных апелляций[429].

Ил. 9. Первый секретарь Кировского обкома А. П. Пчеляков, 1954 год. Из фондов РГАКФД (г. Красногорск)

Случай с Решетниковым не был единичным инцидентом. На отчетно-выборной партийной конференции в феврале 1954 года некоторые низовые работники открыто обвинили Пчелякова в том, что он «допускает окрики, грубость, администрирование… ведет себя высокомерно, заносчиво, не выслушивает до конца людей и не считается с мнениями других». В заключительном слове Пчеляков, по свидетельству инспектора ЦК КПСС, присутствовавшего на пленуме, «признал критику… в основном правильной, однако пытался оправдываться и оспаривать отдельные положения вплоть до пререкания с делегатами конференции». В результате во время выборов в состав обкома, проводившихся тайным голосованием, Пчеляков получил против 76 голосов (16 % от числа голосовавших)[430].

Тем не менее Пчеляков не отказался в дальнейшем от политики массовых увольнений. В 1954–1955 годах в Кировской области со своими должностями расстались 40 первых секретарей райкомов, 40 председателей исполкомов, 51 второй секретарь, 103 секретаря парторганизаций МТС и 83 директора МТС[431].

Используя поддержку Москвы, Пчеляков собрался с силами и перешел в наступление. В марте 1955 года он провел решение о перемещении второго секретаря обкома Санина на малопрестижную должность председателя областного совета профсоюзов. Несмотря на жалобы Санина, Пчеляков получил поддержку Москвы. Санин остался на новой профсоюзной работе[432].

Несмотря на то что Пчеляков существенно укрепил свои позиции, недовольные кировские руководители и актив продолжали борьбу. На партийной конференции в январе 1956 года повторилась ситуация двухлетней давности. Из 514 голосовавших делегатов конференции против Пчелякова проголосовали 67 человек. Ни один другой член обкома не получил такого значительного количества голосов «против». Симпатии конференции явно были на стороне критиков Пчелякова. Например, против Санина проголосовали 4 делегата[433]. В последующие месяцы ситуация в руководстве Кировского обкома еще больше запуталась. Пчеляков не сумел найти общий язык с новым вторым секретарем обкома. Периодически между ними вспыхивали конфликты. Продолжались трения между Пчеляковым и председателем облисполкома. При всяком удобном случае бунтовали против Пчелякова низовые работники. Так, в декабре 1956 года секретарям ЦК КПСС была разослана записка о состоявшейся ранее в этом месяце партийной конференции Советского района Кировской области. Накануне Пчеляков посетил этот район в связи с хлебозаготовками, выколачивал хлеб из колхозов и раздавал выговоры. В ответ районный актив восстал. На конференции в адрес Пчелякова раздавались такие оценки: «Он в районе был два раза, вел себя безобразно грубо, умного ничего не сказал, в колхозах был мало, не разобрался, обругал многих руководителей колхозов… втоптал в грязь секретаря райкома партии… т. Пчеляков работает методом некрасовского помещика…». В резолюцию конференции был записан такой пункт: «Довести до сведения бюро обкома КПСС, что делегаты конференции в своих выступлениях резко критиковали формально-бюрократический стиль руководства и грубое отношение к партийным, советским и колхозным кадрам со стороны первого секретаря обкома партии т. Пчелякова А. П.» Предложение секретаря Советского райкома партии и одного из секретарей обкома, присутствующего на конференции, не включать этот пункт в резолюцию делегаты отклонили[434].

Преодолевая такие препятствия, Пчеляков постепенно избавлялся от нелояльных сотрудников. В начале 1957 года он добился отзыва из Кирова своего наиболее непримиримого недоброжелателя Санина. В облисполкоме в противовес Сафронову Пчеляков поддерживал его заместителя[435]. Вскоре Пчеляков добился снятия Сафронова с поста председателя облисполкома[436]. Аналогичную политику кадровых чисток и выдвижения лояльных сотрудников проводил Пчеляков в отношениях с активом. Новый обком, избранный на очередной конференции в январе 1958 года, состоял из 97 человек по сравнению с 91 в 1956 году. При этом в новый обком не вошел 31 член обкома из числа избранных в 1956 году. Больше трети членов обкома, не избранных на повторный срок, составляли секретари райкомов и горкомов партии[437]. Об общем росте лояльности актива свидетельствовали результаты голосования на январской конференции 1958 года: при выборах обкома против Пчелякова проголосовали только 13 человек из 546[438].

В общем, конфликты и жалобы, казалось, совсем не смущали Пчелякова и не приводили к его отставке. Очевидно, что в данном случае мы имеем дело с традиционной тактикой центра. До тех пор, пока секретари выполняли возложенные на них планы, Москва закрывала глаза на их административные злоупотребления. Пчеляков руководил областью в ту пору, когда Хрущев поставил свой престиж и политическую репутацию в зависимость от роста сельского хозяйства. Кировская область быстро вышла на одно из первых мест в РСФСР по росту сельскохозяйственного производства. В течение следующих двух лет Хрущев указывал на успехи Кировской области, отмечая, что она стала одним из пяти регионов РСФСР, в которых сильнее всего выросли надои молока, и первым по росту производства мяса[439]. На этом фоне жалобы, приходившие из области, не принимались во внимание. В феврале 1956 года возник конфликт между Пчеляковым и руководством газеты «Правда», поместившей критический материал о Кировской области (Пчеляков заявлял, что газета «чернит» область). Однако на развернутую жалобу сотрудников «Правды» в ЦК, в которой приводились многочисленные факты недостатков в области и критиковалась работа Пчелякова, последовала вялая реакция. Пчелякова пригласили в отдел партийных органов ЦК, «где ему были сделаны соответствующие указания на его недостатки и даны необходимые советы»[440].

Во многих отношениях Пчеляков олицетворял тип тех низовых автократов, которые сочетали агрессивную, квазивоенную культуру руководства с хрущевской стратегией выполнения плана любой ценой. Преемственность методов управления, наблюдавшихся при Сталине, в этом случае опиралась на политические обстоятельства, созданные Хрущевым. Между тем в новых условиях секретари уже не обладали многими, прежде всего репрессивными, ресурсами для подчинения сетей. Пчелякову приходилось маневрировать, вступать в постоянные переговоры с центром о кадровых перемещениях и отбиваться от нападок руководителей низших звеньев.

Оспариваемая автократия

Не каждый функционер годился на роль первого секретаря в регионе. Мы уже видели, что в конце жизни Сталина некоторых руководителей обкомов обвиняли в чрезмерной административной слабости и нерешительности, которые были главными причинами их неспособности противостоять административным амбициям своего окружения. При Хрущеве многие из таких секретарей были преемниками региональных автократов, которые, получив новую должность, оставляли вместо себя одного из своих протеже. После отбытия своего покровителя новый секретарь в ряде случаев становился мишенью для нападок со стороны других руководителей, нередко возмущенных тем, что этот бывший клиент первого секретаря, еще не так давно уступавший им в чине, теперь стал их начальником.

Один из примеров такого рода можно найти в Краснодарском крае, первым секретарем которого в 1952 году был назначен В. М. Суслов. Он родился в 1910 году, в 1939‐м вступил в партию и к концу 1940‐х вырос до не очень высокой должности главы сельскохозяйственного отдела Краснодарского крайкома. В 1951 году Н. Г. Игнатов, первый секретарь Краснодарского крайкома и образцовый низовой автократ, решил повысить 41-летнего Суслова через головы прочих секретарей и сделал его вторым секретарем крайкома и своей правой рукой. Работа в тесном контакте с крайне требовательным Игнатовым, похоже, так и не наделила Суслова ни инициативностью, ни решительностью, которые могли бы сделать его самого сильным лидером. В октябре 1952 года Игнатов пошел на повышение в Москву в качестве секретаря всесоюзного ЦК, по-видимому, приложив руку к тому, чтобы его преемником стал Суслов. Это назначение устраивало Игнатова, однако Суслов оказался в затруднительном положении. Некоторое время спустя последний так вспоминал начало своего руководства краем: «Первое время я вел себя, может быть, не как первый секретарь только потому, что не было опыта, да еще и потому, что, взявшись за этот руль, у меня были рядом те лица, у которых я был в подчинении»[441].

Некоторые осторожные высказывания Суслова на пленуме крайкома в феврале 1957 года, утвердившем его отставку с должности первого секретаря, намекают на характер его взаимоотношений с ближайшим окружением. Например, Суслов признавал, что был вынужден оставить на своих должностях функционеров, плохо справлявшихся с делом, просто потому, что их поддерживали другие влиятельные члены бюро. Суслов вспоминал, как после принятия Краснодарским краем повышенных планов поставок сельхозпродукции, что было чрезвычайно важно для репутации и карьеры первого секретаря, руководители районов объединились и надавили на членов бюро крайкома, добиваясь их снижения. «Члены бюро отступили, и я согласился», — признавался Суслов[442]. Такое положение вызвало недовольство в Москве. В 1957 году Суслов был переведен на относительно незначительную должность директора научно-исследовательского института.

Краснодарский край представлял собой крупный аграрный регион. Пример оспариваемого автократа в крупном промышленном регионе представлял А. М. Кутырев, первый секретарь Свердловского обкома — одного из важнейших промышленных центров страны. Кутырев отличался от Суслова своим послужным списком: до назначения в 1950 году вторым секретарем в Свердловскую область он с 1945‐го по 1950 год работал первым секретарем обкома в Мурманске. В июне 1951 года Кутырев стал и. о. первого секретаря в Свердловске вместо своего бывшего начальника В. И. Недосекина, отправленного на курсы переподготовки в Москву[443]. В 1952 году Кутырев был окончательно назначен первым секретарем вместо Недосекина[444]. Как и любого нового руководителя, Кутырева неизбежно сравнивали с его предшественниками. Недосекин проходил свою школу сперва в качестве второго секретаря, а затем председателя облисполкома у известного В. М. Андрианова, возглавлявшего область с 1938‐го по 1946 год[445]. Хотя таких секретарей нередко осуждали за грубость, если не жестокость в отношениях с подчиненными, они отличались решительностью и умели подчинять себе регион. Однако Кутырев был сделан из другого теста. Впоследствии Кутырев так высказывался на этот счет: «Мне не нравится стиль т. Недосекина и т. Андрианова, я даю больше инициативы работникам»[446].

В апреле 1955 года в Свердловск прибыла комиссия из Москвы во главе с заместителем заведующего отделом партийных органов ЦК КПСС по РСФСР М. М. Севастьяновым. Выявив многочисленные недостатки в работе обкома (что было вполне обычно для любой комиссии из центра, выезжавшей в любой из регионов страны), Севастьянов созвал бюро обкома и поставил на нем вопрос о причинах плохой работы. Бюро собралось без Кутырева, который в это время болел. Поощряемые отсутствием первого секретаря, члены бюро фактически возложили всю вину за выявленные недостатки на него. После выздоровления Кутырева, в присутствии того же М. М. Севастьянова 14 июня 1955 года было созвано еще одно заседание бюро обкома по этому поводу[447].

Материалы этих заседаний свидетельствовали о том, что свердловская руководящая сеть приближалась к олигархическому состоянию. Нетребовательный и часто отсутствовавший по причине болезни Кутырев явно ослабил контроль над своим окружением. Свердловский случай демонстрировал две главных уязвимости сетей, приближающихся к олигархическому типу. Первая — падение административной дисциплины. «В бюро неорганизованность и вольность, кто хочет — уходит без разрешения», — жаловался на заседании бюро обкома 14 июня 1955 года начальник управления МВД по Свердловской области[448]. «На бюро дисциплина слабая, много вольности», — поддерживал его первый секретарь Свердловского городского комитета партии[449]. Члены бюро считали Кутырева «нетребовательным, мягким, увлекающимся человеком», который «по своей доброте за все берется» и «мало спрашивает с секретарей обкома, мало дает им поручений»[450]. Второй важной причиной недовольства свердловских функционеров была слабость контактов Кутырева в Москве, его незначительные возможности для лоббирования интересов области: «Нет у тов. Кутырева настойчивости перед министерствами»; «уклоняется от подписания документов в ЦК КПСС»[451].

Выступление бюро обкома против первого секретаря послужило сигналом для развала всей свердловской сети. Через несколько месяцев, 26 октября 1955 года, в Свердловске произошло не характерное для номенклатурной системы столкновение между партийным и комсомольским руководством. На пленуме обкома комсомола была отвергнута предложенная обкомом партии (и, конечно, согласованная в Москве) кандидатура нового первого секретаря обкома ВЛКСМ. Большая группа комсомольских активистов потребовали отдать эту должность не чужаку, а своему действующему второму секретарю обкома комсомола. Присутствовавший на пленуме Кутырев сделал комсомольцам внушение, напомнив, что они работают под руководством партии. Под нажимом Кутырева и представителя ЦК ВЛКСМ кандидатура первого секретаря, одобренная наверху, была поставлена на голосование. Однако, несмотря на то что голосование было открытым, из 45 членов обкома ВЛКСМ против нового секретаря проголосовали 16 и двое воздержались[452].

Явное ослабление позиций Кутырева во вверенной ему области подтолкнуло Москву к более решительным действиям. 31 декабря 1955 года Президиум ЦК КПСС освободил Кутырева от должности первого секретаря — правда, со щадящей формулировкой: «по состоянию здоровья». Недовольные Кутыревым члены обкома получили то, что хотели. Их новым начальником стал представитель хрущевской украинской группировки, бывший первый секретарь Днепропетровского обкома А. П. Кириленко. Это был секретарь с прочными связями в Москве. Кутырев же после небольшого перерыва получил сначала должность первого заместителя министра рыбной промышленности СССР, а затем председателя Калининградского совнархоза. В 1960 году он вышел на пенсию[453].

Главная проблема Кутырева заключалась в том, что под его началом находилась большая область с влиятельными ведомственными центрами регионального уровня и крупными предприятиями, что способствовало формированию сильной группировки местных руководителей. В силу своего характера и вследствие сокращения возможностей применения таких традиционных методов консолидации сетей, как внеочередные повышения, компромат и политическое исключение, Кутыреву не удалось создать лояльную руководящую группу. Влиятельные региональные руководители в открытую выражали неодобрение своему начальнику. Он был не в состоянии предотвратить этот бунт.

Порой пришлому первому секретарю приходилось уживаться с группой руководителей, существующей уже не первый год. Шансы на то, что региональным чиновникам удастся сплоченно выступить против назначенца со стороны, в этом случае были особенно высокими. Так произошло в Кемеровской области. В декабре 1955 года первый секретарь обкома М. И. Гусев оставил свою должность «по состоянию здоровья». На его место был назначен заместитель главы отдела партийных органов ЦК КПСС по РСФСР С. М. Пилипец. Местные функционеры сразу же дали понять, что они не рады этому назначению. Много лет спустя Е. З. Разумов, служивший вторым секретарем и при Гусеве, и при Пилипце, вспоминал:

Были периоды в ЦК, когда любили на места присылать своих представителей… Была линия такая. Местный человек сросся с недостатками, у него появились привязанности, ненужные для первого секретаря обкома, для лидера… Были такие основания, и ЦК предпочитал во многих случаях присылать работников более слабых, чем было нужно. Пилипца, например, прислали. Боже мой! Да таких пилипцов у нас в Кузбассе пруд пруди![454]

Действительно, Пилипец был относительно молод (43 года), прежде работал в основном в Москве, и чувствовалось, что ему не хватает опыта для управления крупным промышленным регионом. Более того, в отличие от своего предшественника, члена ЦК, Пилипец был только кандидатом в члены этого органа. По этой причине он досадным образом уступал в статусе члену собственного бюро обкома, 47-летнему председателю Кемеровского совнархоза А. Н. Задемидко, бывшему министру угольной промышленности СССР[455]. Натянутые отношения сложились у Пилипца с председателем облисполкома В. С. Шаповаловым и вторым секретарем обкома Е. З. Разумовым. В то же время Шаповалов, Разумов и другие члены бюро обкома составляли достаточно сплоченную команду, многие годы работавшую в Кемерово.

Постепенно зревший конфликт между Пилипцом и этой командой открыто проявился в январе 1959 года. В связи с этим инспектору ЦК КПСС, курировавшему Кемеровскую область, было поручено обсудить положение в обкоме на закрытом заседании бюро. Сговорившись, Шаповалов и Разумов организовали на этом заседании проработку Пилипца, обвинив его в порочном стиле руководства, в плохой подготовке к заседаниям бюро, в слабом контроле за выполнением принятых решений, в ошибочных кадровых назначениях, в грубости, капризности, упрямстве и т. д. Как докладывал инспектор ЦК своему руководству, некоторые члены бюро утверждали, что мнительность и подозрительность Пилипца «мешают делу, создают моральную напряженность, настороженность в работе, заставляют членов бюро работать с оглядкой»[456]. Пилипец хорошо понимал, кто инициировал эту проработку. В личной беседе с инструктором ЦК он дал нелестную характеристику Шаповалову, назвал его «опаснейшим человеком», «интриганом», который «собирает вокруг себя обиженных». Однако открыто выступать против Шаповалова Пилипец опасался[457].

Такие конфликты заставили Пилипца искать компромиссы со своим окружением. Внешние проявления этой линии Е. З. Разумов охарактеризовал так: «Пилипец как шелковый стал. Предупредительный! Зайдешь к нему — встанет, выскочит из‐за стола, поздоровается. Очень, очень изменился»[458]. Видимо, такая линия поведения до некоторой степени стабилизировала кемеровскую сеть. С должности Пилипца сняли в начале 1960 года, но не в результате внутренних конфликтов, а в связи с масштабной аварией на Кузнецком металлургическом комбинате.

Оспариваемые автократы сталкивались с противодействием подчиненных по ряду причин. В некоторых случаях оно возникало в связи с обстоятельствами, при которых данный секретарь был назначен на должность. Клиент, выдвинутый на высокую позицию через головы других претендентов, часто не имел необходимого авторитета у сотрудников, которые прежде могли знать его как своего подчиненного. Чужак, прибывший из Москвы, мог столкнуться с группой руководителей, долго работавших друг с другом и сформировавших сплоченную сеть. В других случаях существование оппозиции могло быть обусловлено величиной и экономической структурой региона. В областях с крупными местными структурами центральных ведомств и важными предприятиями всесоюзного значения секретарь мог производить впечатление слабого руководителя. Оспариваемый автократ, которому противостояла сплоченная коалиция, нередко не имел возможности манипулировать кадровыми назначениями, из‐за чего ему не удавалось выстроить собственную сильную сеть. Наконец, позиции первого секретаря могла подрывать влиятельная группировка местных руководителей, уставшая от развала дисциплины и порядка и недовольная отсутствием у первого секретаря существенной поддержки в Москве.

Пути к компромиссу

Весной 1957 года, за несколько месяцев до июньского пленума ЦК, позволившего Хрущеву консолидировать свою власть, внимание Москвы было привлечено к признакам неблагополучия в Ульяновской области. Первый секретарь обкома И. П. Скулков, назначенный на этот пост в 1952 году после громкого скандального снятия прежнего секретаря[459], управлял своими подчиненными жесткой рукой, игнорировал бюро обкома, за что неоднократно получал замечания от отдела партийных органов ЦК КПСС[460]. Терпение Москвы лопнуло, когда в апреле этого года Скулков практически единолично провел решение об объявлении взысканий сразу 28 районным руководителям. Получив соответствующий протокол заседания бюро обкома, сотрудники отдела партийных органов ЦК провели проверку, в ходе которой выяснилось, что протокол фактически был сфальсифицирован, так как на заседании отсутствовали те члены бюро, которые были обозначены как присутствующие. В Ульяновск прибыл инспектор ЦК КПСС. Пользуясь этим, группа недовольных членов бюро обкома выступила против Скулкова. Его действия были публично осуждены[461]. В январе 1958 года Скулков получил почетную, но второстепенную должность председателя комиссии советского контроля при Совете Министров РСФСР.

Авторитарные наклонности первого секретаря томского обкома В. А. Москвина были закономерным результатом его карьерного пути. Не имея высшего образования, Москвин выдвинулся благодаря террору 1930‐х годов. В 1939 году он был назначен парторгом ЦК ВКП(б) на Кузнецком металлургическом комбинате. Эта должность, как и должность первого секретаря горкома в Сталинске, крупном сибирском промышленном центре, требовала жесткости, умения решать многочисленные производственные проблемы методами штурма и натиска. Свои первые шаги на руководящей работе Москвин делал под руководством типичного секретаря-автократа, первого секретаря Новосибирского обкома М. В. Кулагина, и многое перенял от него. Корреспондент газеты «Правда» в январе 1943 года так описывал в докладной главному редактору газеты стиль работы Москвина: «В сталинском горкоме любят подолгу заседать, но на этих заседаниях нет коллегиальности, нет коллективного обсуждения текущих вопросов. Тов. Москвин по опыту т. Кулагина ведет допросы и произносит часовые речи»[462]. После создания в 1943 году Кемеровской области, в которую вошел город Сталинск, Москвин был назначен первым заместителем председателя, а затем председателем кемеровского облисполкома. Проучившись с 1950 году на курсах переподготовки при ЦК ВКП(б), в ноябре 1951 года он был направлен первым секретарем в Томскую область вместо А. В. Семина, снятого как «не справившегося с работой». Назначение по такой схеме в определенной мере развязывало руки новым секретарям. Москвин в полной мере воспользовался этой ситуацией и жесткой рукой «наводил порядок».

Однако, полагаясь на подчинение и запугивание, Москвин явно переоценивал возможности этих методов. Не сумев соблюсти баланс между подавлением и компромиссами, Москвин спровоцировал конфликт, который сыграл роковую роль в его карьере. Вопреки логике он преследовал не только руководителей отстающих районов, но и передовиков, поскольку не терпел амбициозных, энергичных чиновников в своем окружении. Двое из таких преследуемых руководителей решились написать жалобу Хрущеву. В заявлении от 24 ноября 1958 года они обвиняли Москвина в поощрении приписок, в мести за критику и избиении кадров[463]. В Москве обратили внимание на эту жалобу. Проведенная проверка показала, что по требованию Москвина в районах фальсифицировали отчетные данные, создавая видимость перевыполнения планов, а затем компенсировали приписки поставками последующих месяцев.

Припертый к стене, Москвин 16 января 1959 года провел через бюро обкома постановление, осуждавшее эту практику. В постановлении объявлялись взыскания ряду районных и областных руководителей, но в нем содержался также пункт о том, что приписки провоцировали ошибочные указания самого Москвина[464]. Почувствовав поддержку из центра, недовольные томские чиновники перешли в наступление. На состоявшемся в начале 1959 года пленуме обкома прозвучали предложения об освобождении Москвина от должности. После пленума обкома на пленумах трех райкомов партии также прозвучали обвинения в адрес Москвина[465]. В июне 1959 года ЦК КПСС снял Москвина с должности первого секретаря «как не обеспечивающего руководство».

Ульяновский и томский случаи служат примерами поражения секретарей-автократов, не способных находить компромиссы с окружением. В тех регионах, которым не удавалось выйти в передовые (как это было в Кирове при Пчелякове), полагавшиеся на прежние силовые методы секретари были уязвимы перед напором местного актива и московских контролеров. Отталкивая от себя областных и районных руководителей, такие секретари неизменно рисковали стать жертвой жалоб, основанных на инсайдерской информации, в иных случаях недоступной Москве. Все это вело даже закаленных низовых автократов к пониманию важности компромиссов. Два поучительных случая демонстрировали эту тенденцию.

С августа 1955 года во главе Винницкого обкома стоял новый первый секретарь П. П. Козырь[466]. Родившийся в 1913 году в Екатеринославской губернии, в начале 1930‐х годов он работал на разных должностях в Украине, а затем был призван в армию. Служил в Туркестанском пограничном округе, редактировал газету, на волне Большого террора выдвинулся на руководящие должности в комсомоле. Демобилизованный после войны в звании капитана Козырь был направлен в Винницкую область, работал секретарем ряда райкомов. В Виннице он приобрел репутацию способного руководителя, добившегося успехов в выполнении сельскохозяйственных планов. При содействии первого секретаря Винницкого обкома М. М. Стахурского был назначен первым секретарем Могилев-Подольского горкома партии, войдя в ряды областной элиты, а затем направлен на учебу в Москву. Вернувшись в январе 1953 года в Винницу, руководил областной газетой, был назначен одним из секретарей, а затем в августе 1955 года первым секретарем обкома.

Ил. 10. Первый секретарь Винницкого обкома П. П. Козырь, 1962 год. Из фондов РГАКФД (г. Красногорск)

Методы работы Козырева были жесткими. За 1954–1958 годы в области сменилось около 75 % первых секретарей и практически все вторые секретари райкомов[467]. В то же время Козырь демонстрировал гибкость. По-прежнему жестко контролируя назначения, он осознавал опасности, связанные с ошибками в этом вопросе. Выдвигая лояльных работников, он вместе с тем отказался от тактики внеочередных повышений, характерной для низовых автократов, предпочитая постепенно повышать сотрудников в должности, укрепляя складывавшуюся в области формальную иерархию. Гася при помощи маневров и компромиссов различные конфликты, Козырь закрывал глаза на злоупотребления преданных и эффективных сотрудников[468].

Еще одним примером низового автократа, приспосабливающегося к изменившимся обстоятельствам, служил А. И. Струев, в январе 1954 года ставший первым секретарем Молотовского обкома вместо смещенного как «не обеспечившего руководство» Ф. М. Прасса. В отличие от большинства прочих первых секретарей, о которых идет речь в данной книге, Струев однозначно являлся клиентом Хрущева и, похоже, активно пользовался этим обстоятельством[469]. Несмотря на то что Молотовская (Пермская) область являлась промышленным регионом, в соответствии с указаниями Хрущева руководство области делало упор на сельское хозяйство, приводя в замешательство некоторых местных функционеров. На областной партийной конференции в январе 1956 года первый секретарь одного из горкомов недоумевал: «В докладе указаны положительные результаты работы директоров МТС, председателей колхозов, лучших колхозников, но нет ни одного человека из промышленности — ни директоров, ни начальника цеха»[470]. В январе 1957 года руководителей Молотовской области вызвали в Москву на заседание Бюро ЦК КПСС по РСФСР, где вновь рассматривался вопрос о сельском хозяйстве региона. Тесные связи с Хрущевым не слишком помогли Струеву, которого отчитали среди прочего за неспособность следовать примеру другого крупного промышленного региона — Челябинской области, которая добилась полного самообеспечения по хлебу и почти полного по молоку и мясу[471]. От Струева требовали успехов. Такой нажим сверху, несомненно, накладывал отпечаток на методы руководства на региональном уровне. Сам Струев был склонен к авторитаризму. На областной партийной конференции в январе 1956 года выступавшие говорили о грубости Струева, его угрозах в адрес районных работников[472]. Подобно другим секретарям авторитарного типа Струев формировал свою лояльную сеть, прибегая к методам, затрагивавшим интересы других чиновников, в частности к внеочередным повышениям. Примером служила история карьерного взлета Ю. Д. Малкова, молодого первого секретаря райкома, который с подачи Струева стремительно вырос в чинах, сделавшись секретарем обкома по сельскому хозяйству. Это явное нарушение номенклатурной очередности было одной из причин негативного отношения к Малкову со стороны партийного актива. На областной партийной конференции в январе 1956 года Малков подвергся острой критике, мотивы которой достаточно откровенно сформулировал один из секретарей райкомов: «Тов. Малков — молодой работник, выросший до секретаря обкома. Надо, чтобы он пооперативней руководил и не допускал грубостей, окриков в руководстве. Он молодой, он должен это учесть. Он тоже был недавно равный нам»[473]. «Я знаю тов. Малкова хорошо по прежней работе, мы с ним работали вместе… около 4 лет, и я прямо могу сказать, я не узнаю тов. Малкова. Тов. Малков был одним, когда был в райкоме и в областном управлении сельского хозяйства, стал другим, когда стал секретарем обкома партии по сельскому хозяйству, он изменился не в лучшую сторону, а в худшую. Когда он был в райкоме, он был общительным партийным работником, отзывчивым, а сейчас… он стал официальным, сухим и малодоступным секретарем, даже для первых секретарей райкомов»[474], — говорил другой выступающий. На выборах обкома против Малкова проголосовало самое большое число участников партконференции — 43 из 724[475]. Перед лицом такой враждебности Малков не мог не понимать, что ему остается держаться по возможности ближе к своему покровителю[476].

Ил. 11. Первый секретарь Пермского обкома А. И. Струев, 1954 год. Из фондов РГАКФД (г. Красногорск)

Под давлением снизу Струев демонстрировал признаки тактической гибкости. На той же конференции в январе 1956 года он признал, что массовые кадровые чистки не приносят пользы. Успокаивая районных работников, Струев заявил: «Лучше одного строго наказать, чтобы предупредить и сохранить других»[477]. В январе 1957 года он был вынужден раскритиковать высокую текучесть низовых кадров[478], а на областной партийной конференции в январе 1958 года «категорически» осудить снятие с работы секретарей райкомов партии, ссылаясь на то, что в течение двух предыдущих лет свои должности потеряли только трое из них, причем действительно за серьезные нарушения[479]. И действительно, несмотря на чистку среди руководителей обкома, сопровождавшую снятие Ф. М. Прасса в 1954 году, состав обкома отличался стабильностью[480]. Струев выдвинул на должности секретарей обкома работников, пострадавших в связи со снятием Прасса. В течение двух лет защищая своего клиента Малкова, в 1957 году Струев пожертвовал им, при этом, подчеркнуто придерживаясь «порядка очередности», сделав новым секретарем по сельскому хозяйству главу отдела сельского хозяйства обкома. Представляя его пленуму, Струев подчеркивал, что новый секретарь до назначения в обком долгое время работал в области на различных должностях, в том числе четыре года был первым секретарем одного из местных райкомов[481].

Подобно Козырю, Струев понимал, как важно держать себя в руках, не впадая вместе с тем в излишнюю самокритику. Такой «хозяйский тон» должен был нравиться активу. В ответ на претензии на конференции в январе 1956 года он выступил с таким заявлением: «Я согласен и с тем, что в работе бюро обкома за отчетный период… имела место иногда излишняя нервозность. Щедро клеились ярлыки к отдельным плохо работающим работникам. Думается, что впредь этого допускать не следует. Бюро областного комитета партии и так облечено большой властью, и, конечно, его методом должен быть спокойный, но строгий спрос»[482].

Имеющиеся документы позволяют также отметить, что в ряде случаев первым секретарям, впервые получившим эту должность, удавалось достаточно плавно вписаться в региональные сети. Примером может служить Костромская область в 1954–1955 годах.

Первый секретарь костромского обкома А. И. Марфин был одной из жертв кампании секретарских перестановок после смерти Сталина. В январе 1954 года его сняли с должности как «не обеспечившего руководство». Вместо Марфина из Москвы прислали функционера ЦК КПСС Д. Л. Сумцова. Ко времени нового назначения Сумцову было 46 лет. Проработав несколько лет секретарем райкома в Омской области, он перешел на пост одного из секретарей омского обкома, откуда через три года, в 1952 году, был переведен в Москву на пост заведующего сектором отдела партийных органов ЦК КПСС. Прибыв в Кострому и столкнувшись с многочисленными трудностями прежде всего в сельском хозяйстве, Сумцов, судя по всему, занервничал, начал давить на руководящие кадры, доставшиеся ему в наследство от Марфина. Пользуясь преимуществами секретаря, вновь назначенного в «провальную» область, он просил ЦК прислать работников из других регионов на должности секретарей райкомов и в областной аппарат. Однако в Москве эту просьбу не поддержали в полном объеме. Сумцову пришлось работать преимущественно со старыми кадрами.

Характер и источники кадровых перестановок при Сумцове хорошо демонстрировали изменения в бюро обкома. Новыми членами бюро, прибывшими со стороны, были три ключевых фигуранта — второй секретарь П. В. Ильин, председатель облисполкома М. М. Баранов и секретарь по сельскому хозяйству И. Г. Лещев. Важно при этом отметить, что чиновников, прежде занимавших эти посты, Сумцов также постарался сильно не обижать. Прежний второй секретарь обкома был назначен на должность первого заместителя председателя облисполкома и сохранил свою позицию как член бюро обкома. Прежний председатель облисполкома утратил свое место в бюро, но был назначен на заметную должность председателя областного союза потребительских обществ и вошел в состав обкома. Достаточно широко Сумцов пользовался методом выдвижения на более высокие посты местных функционеров. Например, первый секретарь обкома комсомола ушел на должность заведующего отделом пропаганды и агитации обкома партии; редактора областной газеты передвинули на заведывание отделом административных и финансово-торговых органов; секретарь одного из райкомов партии занял важный пост заведующего отделом партийных органов обкома. Особых основания роптать не было и у чиновников, которые ранее заведовали отделами. Их переместили на другие руководящие посты[483].

В результате таких кадровых манипуляций высшие руководители области составили достаточно сплоченную и лояльную по отношению к Сумцову группу. Одни из них были благодарны Сумцову за выдвижение на более высокие посты, другие — за то, что он сохранил их в руководящей группе. Главному испытанию на прочность бюро обкома подверглось в январе 1956 года, когда оно было вызвано в Москву для участия в работе Секретариата ЦК КПСС, рассматривавшего вопрос о плохой работе сельского хозяйства области. Несмотря на очевидное недовольство Москвы, костромские руководители не спешили «сдавать» Сумцова. Второй секретарь обкома Ильин даже заявил на заседании Секретариата ЦК, что Сумцов вполне способен выполнять свои обязанности и в дальнейшем, чем вызвал недовольство руководителей ЦК. Роль раскольника выполнил секретарь обкома Лещев. Он заявил о необходимости заменить Сумцова[484]. Достаточно сдержанно решение о снятии Сумцова было воспринято и на последовавших вскоре пленуме костромского обкома и областной партийной конференции, которым предстояло формально утвердить принятое в Москве решение. Участники этих мероприятий скорее вынужденно критиковали Сумцова, а некоторые отмечали его положительные качества и даже обвиняли центральные власти в слишком частой смене руководителей Костромской области[485].

Ил. 12. Регулярные собрания партийных работников были важной частью партийной жизни. На этом снимке запечатлены секретари горкомов и райкомов, прибывшие на областную партийную конференцию в Мурманске в 1956 году. Из фондов РГАСПИ

В конечном счете отражением настроений костромского актива стали результаты голосования по выборам нового состава областного партийного комитета на партийной конференции 22 января 1956 года. В результате тайного голосования опальный Сумцов[486] получил всего 28 голосов против из 414 голосовавших. Его оппонент Лещев, фактически предавший шефа в трудную минуту, — 50 голосов против. Зато Ильин, вступившийся за Сумцова в Москве и подвергавшийся за это на конференции острой критике, был поддержан всеми 414 делегатами конференции[487]. Несмотря на то что и Сумцов, и Ильин впоследствии были отозваны из области и позже получили невысокие должности в Омске (где Сумцов начал свою карьеру) и в Москве соответственно, выступления на областной партконференции и итоги тайного голосования свидетельствовали о том, что Сумцову за относительно короткое время удалось заручиться поддержкой руководящей сети и актива, готовых защищать его даже перед лицом обвинений со стороны центра.

В последние годы сталинской эпохи многие региональные секретари опирались на небольшие лояльные сети и использовали в своих интересах различные нарушения формальных и неформальных норм. После смерти Сталина в новых политических условиях эта система разрушалась. Руководители регионов были поставлены перед выбором. С одной стороны, они могли последовать примеру А. П. Пчелякова из Кирова, готового идти на конфликты и скандалы в сети под защитой репутации успешного секретаря, выполнявшего амбициозные планы наращивания сельскохозяйственного производства. Однако такая стратегия была сопряжена с рисками. Высокий уровень кадровой текучки и практика взысканий не только привлекали внимание Москвы, но могли также и деморализовать региональные сети. Для выполнения напряженных планов секретарям было необходимо сотрудничать с районными руководителями, порой не без сговора с ними.

По многим причинам уклонение от конфликта было в интересах не только первых секретарей, но других членов сетей. В конце концов даже победа над низовым автократом могла оказаться пирровой. Присланный со стороны новый секретарь мог оказаться не лучше, а это втягивало регион в трясину нескончаемого противостояния. Общие интересы побуждали региональных игроков идти на взаимные уступки. От секретарей в таких условиях требовалось придерживаться примирительной позиции в своих отношениях с активом, поэтому вместо конфронтации и угроз они демонстрировали внимание и уважение к подчиненным, призывая на помощь стабилизирующие правила должностного и личного старшинства. В отличие от прежних низовых автократов, насаждавших лояльность посредством шантажа и нарушения норм, секретари нового типа предпочитали путь компромиссов и предсказуемости, связанный с соблюдением норм и правил.

Глава 7

Низовой национализм

Такие понятия, как «этнический», «национальный» и «национализм», включают в себя широкий спектр идентичностей и разновидностей коллективных действий, между которыми порой затруднительно провести четкие границы[488]. Национальность представляет собой современную, светскую разновидность массовой идентичности, обычно насаждаемую образованной публикой и политиками и обеспечивающую определенную сплоченность, которая позволяет мобилизовать ее членов на достижение общих политических целей. Наиболее важное различие между этнической принадлежностью и национальностью заключается в том, что последняя функционирует в рамках современного националистического дискурса — учения, согласно которому человечество разделено на нации, причем лояльность к своей нации подавляет все прочие лояльности. Теоретики национализма не сходятся относительно того, в какой момент национальное строительство или проведение национальной политики перерастает в полноценный национализм. Как считают одни, движение можно называть националистическим, если оно формулирует политические требования, которые рано или поздно с большой вероятностью выльются в призывы к созданию независимого государства[489]. По мнению других, национализм — это процесс. Согласно этой точке зрения, формирование национального самосознания — не меньший национализм, чем призывы к созданию суверенного государства, поскольку формирование независимого государства является национальной целью лишь в той степени, в какой она укрепляет государствообразующую нацию. Однако идея нации сама по себе должна непрерывно пополняться и получать этнокультурное содержание[490].

Первые годы послесталинской эпохи были отмечены рядом кампаний за усиление политической или культурной автономии различных национальных групп — кампаний, которым не хватало только требований о создании полноценного суверенного государства[491]. Поначалу, сразу после 1953 года, эти акции были привязаны к проводившейся центром политике энергичной коренизации, направленной на укрепление этнотерриториальных элит и культур. Впрочем, к 1958 году Москва решила, что некоторые из этих кампаний переступили важную черту, и провела ряд серьезных чисток в республиках. С точки зрения центра, лакмусовой бумажкой в случае национализма являлась ситуация, когда этнотерриториальная элита противопоставляла свои интересы интересам не только других этнотерриториальных групп, но и Советского Союза в целом.

Одной из причин такой чуткости режима к угрозе этнической мобилизации служила вытекающая из нее потенциально острая проблема авторитарного контроля. Этническая мобилизация подразумевала обращение к титульной этнической группе как таковой поверх голов членов партии. В некоторых случаях это влекло за собой стремительное распространение коллективных действий, исходящих из национальных целей. Самый известный пример такого рода наблюдался в 1956 году в Грузии, где прошли массовые демонстрации с участием десятков тысяч протестующих, представлявшие серьезную угрозу для общественного порядка, вследствие чего их пришлось подавлять военной силой, направляемой из центра.

У грузинских демонстрантов не было ни явных лидеров, ни сформулированной политической программы. Напротив, в случае двух самых ярких проявлений национализма в 1950‐х годах, в Латвии и Азербайджане, главный импульс к переменам исходил из рядов республиканской партийной элиты. В обоих случаях республиканские руководители выдвигали политические цели, которые совершенно однозначно противоречили пожеланиям центра. Это вызывает вопрос: с какой стати опытные партийные вожди данных республик пошли на нарушение одного из ключевых правил советской системы и бросили вызов Москве? Мы полагаем, что их выбор лучше всего объясняется с точки зрения концепций, изложенных в данной книге. В одном случае, в Азербайджане, республиканское руководство обратилось к националистическому дискурсу как к способу решения проблемы авторитарного разделения власти, позволяющему сплотить членов правящей коалиции вокруг национальных принципов. В другом случае, в Латвии, республиканские вожди взяли на вооружение националистическую повестку дня с тем, чтобы смягчить проблему авторитарного контроля путем привлечения на свою сторону в массе своей враждебное и отчужденное титульное этническое сообщество.

Национальная политика после Сталина

Признаком перемен в национальной политике после смерти Сталина можно считать утверждение Президиумом ЦК КПСС в конце мая — начале июня 1953 года ряда постановлений о западных областях Украины, о Литве, Латвии и Белоруссии. Все четыре постановления были составлены в ответ на предложения Л. П. Берии, подчеркивавшего необходимость противодействия националистическому подполью на этих территориях. Берия призывал к альтернативному подходу, в меньшей мере основанному на репрессиях и включавшему более последовательное взаимодействие с населением[492].

Упомянутые постановления Президиума ЦК строились вокруг двух принципов. Во-первых, в Москве появилось осознание того, что «борьбу с националистическим подпольем нельзя вести только путем массовых репрессий и чекистско-войсковых операций», так как «бестолковое применение репрессий лишь вызывает недовольство населения». Несмотря на кровавые столкновения и волны коллективизации и депортаций, в ходе которых было арестовано, убито или депортировано более полумиллиона человек в Западной Украине и 270 тысяч человек в Литве (около 10 % населения этой республики), националистические настроения и там и там оставались сильными[493]. Вместо репрессивных методов последних сталинских лет новые власти склонялись к более конструктивным методам работы с местным населением.

Во-вторых, под лозунгом возвращения к ленинизму правительство вновь обратилось к политике коренизации. В ее рамках национальные меньшинства получали определенные атрибуты государственности: административно-территориальные образования, поощрение национального языка и культуры, формирование этнотерриториальных элит. На протяжении всей сталинской эпохи режим декларативно сохранял верность этим принципам, но в последние ее годы наблюдался ряд отступлений от них. Одним из них являлись ползучая политика русификации и все более частое обращение к обвинениям в «буржуазном национализме» с целью сдерживания национальной интеллигенции[494]. Кроме того, в ряде республик и областей власти не придерживались квот для титульных этнических кадров. Так, в постановлении Президиума ЦК 1953 года по Литве осуждалось наличие «на руководящих постах… людей, не знающих литовского языка, не знакомых с обычаями, культурой и бытом литовского населения». Постановление призывало не упускать из виду «одну из главных задач советской власти в национальных республиках — воспитание и выращивание национальных кадров руководителей»[495].

Уже неоднократно применяемым средством для решения таких проблем было проведение целенаправленной политики позитивной кадровой дискриминации, представлявшей собой один из столпов коренизации. В Литве Президиум ЦК отказался от прежней практики назначения не литовцев на должности вторых секретарей в райкомах и горкомах партии, а также заместителей руководителей государственных структур[496]. Правда, этот подход сталкивался со структурной проблемой. В советской системе в партию вступало слишком мало представителей титульных национальных групп, а членство в партии было непременным условием для выдвижения. Для повышения привлекательности партии и власти в целом необходимо было искать специфические лозунги и практики, причем тесно связанные с национальными приоритетами.

В постановлении ЦК по Западной Украине обращалось внимание на широкое использование русского языка, прежде всего для обучения в вузах. Это отталкивало местную интеллигенцию и создавало основания для обвинений в русификации[497]. В соответствии с принципом коренизации местные языки по-прежнему использовались как языки обучения (особенно в начальной школе), в печати и в сфере культуры[498]. Однако постепенно русский язык стал преобладающим в органах власти, в партии, на крупных промышленных предприятиях и в вузах. Эта политика вызывала недовольство, и, когда после смерти Сталина начались различные послабления, оно прорвалось наружу. В постановлении Президиума по Литве отмечалось, что «отсутствие делопроизводства на литовском языке еще более отдаляет власть от народных масс и способствует отчуждению от нее литовской интеллигенции». Постановление требовало «отменить ведение делопроизводства… на нелитовском языке» и «проводить на литовском языке» заседания «бюро и пленумов» всех уровней[499].

Хотя инициатором этих мер был Берия, во главе комиссий, выработавших соответствующие постановления, стояли партийные руководители из центра и республик, позиции которых нисколько не пострадали впоследствии из‐за его ареста[500]. Более того, перед устранением Берии данные постановления и записки обсуждались на различных партийных заседаниях в республиках. После ряда маневров, направленных на то, чтобы отвязать эту линию от имени Берии, власти взялись за ее проведение. Как и в 1920‐х годах, новая политика исходила из того, что различные сферы национального развития, прежде всего кадровые выдвижения, образование и применение языка, тесно связаны друг с другом. В некоторых регионах, особенно в Средней Азии, главным препятствием для коренизации служил общий низкий уровень образования, ограничивавший приток политически подготовленных и грамотных кадров[501]. На новых западных территориях более серьезной проблемой являлась недостаточная поддержка советского режима.

С тем чтобы компенсировать уступки в национальной политике, Москва пошла на важную институциональную инновацию: назначение второго секретаря партийных комитетов из славян. За должностью второго секретаря скрывался не человек, а сложная система правил и практик, пришедшая на смену более примитивным и прямым формам управления, таким как уполномоченные и республиканские бюро ЦК, преобладавшие в конце 1940‐х годов.[502]

Хотя в послевоенный период в прибалтийских республиках время от времени появлялись отдельные вторые секретари из славян, возникновение самого института вторых секретарей можно с высокой точностью датировать декабрем 1955 года, когда вторым секретарем в Азербайджан был назначен Д. Н. Яковлев, бывший заведующий сектором отдела партийных органов ЦК КПСС по союзным республикам[503]. С того момента стало нормой, чтобы второй секретарь был выходцем из ЦК, и в частности из отдела партийных органов, где в каждый конкретный момент до восьми-девяти заведующих секторами или инспекторов готовили к будущей службе на должности второго секретаря в одной из двенадцати неславянских союзных республик[504]. По прибытии в республику они получали награды, соответствующие их статусу, такие как орден Ленина, звание кандидата в члены ЦК и членство в Верховном Совете СССР. Институт второго секретаря никогда не был открыто сформулирован или закреплен в каком-либо политическом заявлении или постановлении. Тем не менее соответствующие назначения следовали четкой институциональной логике: за вторыми секретарями закреплялась роль посредников, которые могли помочь местной номенклатуре «правильно понять» требования Москвы, имея такую возможность в силу того, что прежде они работали в аппарате ЦК, рядом с центром принятия решений[505].

Создание этого института имело определенные важные последствия. Как указывалось выше, большинство местных руководителей позднесталинской эпохи занимались консолидацией своих сетей посредством внеочередных повышений, политического исключения и использования компромата. В основе каждой из перечисленных практик лежал контроль партийного лидера над ключевыми отделами, особенно отделом партийных органов, и его контакты с госбезопасностью. Поскольку во многих национальных республиках данные отделы все чаще находились в ведении не первого секретаря, а второго секретаря-славянина, использование указанных методов воздействия на сети затруднялось. Некоторые республиканские секретари, столкнувшись с этим препятствием, обратились к другим способам консолидации сетей. В этом отношении этническая мобилизация выглядела многообещающим средством.

Национальная мобилизация

4 марта 1956 года, за день до третьей годовщины смерти Сталина, примерно в 3 часа дня к памятнику Сталину в Тбилиси начали прибывать люди. К вечеру там собралось уже около тысячи человек, читавших вслух стихи, поднимавших тосты, распевавших песни и выставивших почетный караул у монумента усопшему вождю. На следующий вечер, в день годовщины, число собравшихся составило уже десять тысяч в Тбилиси, а также две тысячи в Сухуми, две с половиной тысячи в Кутаиси и тысячу в Батуми. В последующие дни их количество возрастало, достигнув в Тбилиси 25–30 тысяч 7 марта и 35–40 тысяч 9 марта. На демонстрацию в Гори, согласно некоторым сведениям, 9 марта вышло до 70 тысяч человек. Демонстранты по большей части вели себя мирно, но создавали все более серьезную проблему для власти. 8 марта в Крцаниси пятитысячная толпа явилась к резиденции генерала Чжу Дэ, командующего китайской Народно-освободительной армией, который в тот момент находился с визитом в Тбилиси. Согласно сообщениям, из толпы в охрану бросали бутылки, камни, доски и другие предметы, нанеся увечья некоторому числу солдат и офицеров. Из других мест в тот день приходили донесения об избиении солдат и офицеров и захвате машин. На следующий день, 9 марта, двухтысячная толпа окружила штаб Закавказского военного округа, а еще одна колонна в десять тысяч человек направилась к зданиям ЦК и Совмина. В некоторых районах царила анархия. Генерал-майор С. А. Банных, командующий пограничными войсками Закавказского военного округа, докладывал, что Тбилиси «охвачен хаосом. Повсюду беспорядки. Полная анархия. Весь транспорт — легковые машины и грузовики, такси, автобусы, троллейбусы — в руках толпы». Хотя организаторы протестов обещали, что люди разойдутся после выступления первого секретаря республики В. П. Мжаванадзе, они не смогли воспрепятствовать тому, чтобы ядро из наиболее решительно настроенных демонстрантов численностью в несколько тысяч человек направилось вечером к министерству связи. После первых стычек военные, охранявшие здание, открыли огонь, убив 21 человека и намного больше ранив. В два часа утра 10 марта демонстрантов наконец удалось рассеять, и беспорядки прекратились. На следующий день на главных улицах в центре Тбилиси были расставлены военные посты, имевшие приказ не допускать скоплений народа[506].

Большинство проблем авторитарного контроля, разбиравшихся выше, были связаны с электоральными бунтами партийного актива. События в Грузии в марте 1956 года бросали вызов совершенно иного рода. В данном случае угроза исходила не от рядовых партийцев, а от широких масс населения. С точки зрения руководства страны, эти демонстрации свидетельствовали о фиаско грузинских властей. Как бы сильно местные функционеры ни нажимали на традиционные рычаги партийной машины с целью восстановления порядка, это ничего не давало. Полученные 6 марта сотрудниками аппарата ЦК Компартии Грузии от бюро ЦК требования «разъяснить исторические решения XX съезда партии» почти никак не сказывались на ситуации и, казалось, лишь еще сильнее возмутили людей. Столь же бесплодными оказались собрания всех партийных организаций Тбилиси, прошедшие 8 марта, и состоявшаяся на следующий день радиопередача, обращенная к членам партии и комсомола[507]. При всем этом некоторые из наиболее активных участников митингов сами принадлежали к партийной элите, как, например, учащиеся республиканской высшей партийной школы[508].

Почему демонстрации так быстро достигли такого размаха? И почему партийное руководство почти не пыталось их остановить? Главная причина заключалась в том, что традиционная сфера партийной мобилизации не затрагивала тех вопросов, которыми сейчас воодушевлялась толпа. Речь шла не о задачах экономического строительства и не об осуществлении текущей правительственной политики, а о событиях, воспринимавшихся крупной этнической группой сквозь призму национальных интересов и сантиментов. Питательную среду для мартовских демонстраций создавали три требования, каждое из которых имело ярко выраженный национальный аспект.

Во-первых, в течение более двадцати лет небольшая Грузинская республика, на долю которой в 1950 году приходилось всего 0,9 % всесоюзного промышленного производства, гордилась своими связями в московских коридорах власти, которыми она была обязана ряду вождей, включая Г. К. Орджоникидзе, А. С. Енукидзе, Берию и самого Сталина. Вместо этого по воле Хрущева во главе Грузии был поставлен В. П. Мжаванадзе[509], грузин, ранее не работавший в республике и не занимавший важных должностей. Перемены в Москве и назначение Мжаванадзе воспринимались как утрата республикой престижа и авторитета[510].

Во-вторых, республика страдала от межэтнических трений. Эта проблема была отчасти связана с ситуацией в двух грузинских автономиях — Абхазии и Южной Осетии, где были отменены некоторые прежние ограничительные правила, касавшиеся языка и преподавания в школах. Более того, первые секретари югоосетинского, абхазского и аджарского обкомов, а также ряд прочих старших должностных лиц были заменены на местных уроженцев. Наблюдались трения между грузинами и русскими. В Москве получали донесения о том, что приезжающие в республику русские рабочие сталкиваются с угрозами и подвергаются избиениям, продавцы игнорируют покупателей-негрузин, а между русскими военнослужащими и местными жителями возникают потасовки и т. д.[511]

Однако самую важную роль в грузинских событиях сыграл третий фактор, объясняющий, почему они состоялись именно тогда, а не раньше или позже. Вскоре после XX съезда партии (февраль 1956 года) многие грузины почувствовали себя оскорбленными отсутствием упоминаний о Сталине в информационных сообщениях о работе съезда и нападками на покойного вождя со стороны армянина А. И. Микояна. Масла в огонь подливали и слухи о секретном докладе Хрущева, в котором он осудил Сталина и его произвол[512].

Демонстрации 1956 года по многим признакам можно рассматривать как национальное событие. Первая, вторая и третья годовщины смерти Сталина сопровождались пением традиционных грузинских песен, а также речами и чтением стихотворений, воспевающих исторических грузинских царей[513]. Демонстрации происходили не только в Тбилиси, но и по всей Грузии. Массовые волнения быстро перекинулись на Гори, Кутаиси, Сухуми и Батуми, способствуя кристаллизации чувства надлокальной массовой идентичности[514]. Требования отдать должное памяти Сталина (речь шла о том, чтобы снова присвоить его имя ряду учреждений, упоминать его в публичных выступлениях, снимать и ставить посвященные ему фильмы и пьесы) рассматривались сквозь призму национального[515]. В глазах многих его соотечественников Сталин был в первую очередь грузином. С учетом его международной известности многие грузины видели в имени Сталина, его образе и исторической роли моментально узнаваемый символ грузинской нации вообще. Поэтому и нападки на Сталина немедленно были восприняты как национальное оскорбление[516]. Показательным отражением такого отношения к Сталину стали выступления в его защиту грузин, потерявших родных и близких во время сталинских чисток. «Это был массовый протест грузин, и они защищали Сталина как грузина», — свидетельствовал очевидец[517].

Некоторые исследователи проводят различие между этими национальными акциями и проявлениями политического национализма. Действительно, мартовские события не были ни антисоветскими, ни направленными на достижение независимости Грузии и ее выход из состава СССР[518]. Наиболее радикальные требования, предъявленные демонстрантами властям, были удивительно консервативными в институциональном плане и представляли собой протест против конкретной политической линии[519]. В то же время требования быстро нарастали. То, что началось 5–9 марта как выступления в защиту Сталина и его имени, 9–10 марта переросло в нападки на руководство страны и призывы о его замене[520].

Во время грузинских событий 1956 года мобилизация произошла так стремительно, что ответом на нее могло быть только применение силы. В рамках советской централизованной системы решение о применении репрессий было принято центральными властями в Москве, и они же осуществляли их координацию[521]. Тем не менее наказания для арестованных и для республиканского партийного руководства оказались поразительно мягкими[522]. Одна из причин этого заключалась в том, что демонстрации шли неорганизованно — ими, судя по всему, никто не руководил[523]. Хотя некоторые члены партии участвовали в демонстрациях по собственному почину, республиканское партийное руководство не было причастно к организации этих акций и прилагало все усилия, чтобы взять их под контроль. Кроме того, центр был вынужден оставить в неприкосновенности грузинскую номенклатуру, поскольку в его распоряжении «не имелось альтернативной грузинской элиты, которой она могла бы доверять»[524]. Это утверждение подчеркивает существование фундаментальной проблемы агентства, с которой советские вожди столкнулись как в Грузии, так и в других республиках.

Национальный фактор в республиканских сетях

Весной 1959 года Центральный Комитет отрядил две высокопоставленные комиссии в Латвию и Азербайджан. Учитывая, что видимая причина визита — проверка случаев нарушения партийных норм при подборе кадров — была сформулирована в весьма нейтральных терминах, это не были рядовые делегации. Во-первых, они были необычайно большими, имея в своем составе многих представителей аппарата ЦК и Комитета партийного контроля. Кроме того, их работа проходила в большом секрете. Несмотря на то что членов комиссии разместили в зданиях республиканских ЦК, они ни с кем не контактировали, строго соблюдая график бесед с авторами сигналов, отправленных в Москву. Их общение с местными руководителями проходило с глазу на глаз. Через две недели обе комиссии отбыли, оставив местное партийное руководство в неведении. Для азербайджанских и латвийских партийных руководителей все это не предвещало ничего хорошего. Всего тремя месяцами ранее за визитом аналогичной комиссии в Узбекистан последовало снятие первого секретаря республики С. К. Камалова. Азербайджанское руководство было настолько встревожено, что превентивно провело пленум. Члены латвийского руководства пытались задействовать свои неформальные контакты в Москве, вскоре обнаружив лишь, что все они заблокированы[525].

Азербайджанским и латвийским вождям было о чем беспокоиться. 8 июня глава отдела партийных органов ЦК КПСС по союзным республикам В. Е. Семичастный направил руководству партии докладную записку, в которой говорилось, что латвийские функционеры «извращают ленинскую национальную политику»[526]. В документе утверждалось, что в Латвии проводились необоснованные кадровые замены нелатышей латышами. Также указывалось, что некоторые республиканские руководители «слишком увлекаются национальным вопросом, искусственно раздувают его»[527]. Московские контролеры утверждали, что в республике подвергается дискриминации нелатышская интеллигенция и студенчество, а в одной из школ учащимся предписывалось носить специальные ленточки — как выразился директор школы: «Этим вы будете отличаться от русских»[528].

Кандидат в члены Президиума ЦК КПСС Н. А. Мухитдинов был отправлен в Ригу с задачей провести обсуждение данной записки на заседании республиканского бюро и пленума ЦК[529]. Одновременно была предпринята атака на национальную политику руководства Азербайджана. 1 июля 1959 года на заседании Президиума ЦК КПСС состоялось обсуждение результатов проверок, проведенных в Латвии и Азербайджане. Такое объединение вопросов, касавшихся двух республик, позволяло рассмотреть проблему национальной политики в более широкой перспективе. В присутствии руководителей обеих республик Президиум заслушал выступления Мухитдинова по Латвии и заместителя заведующего отделом партийных органов ЦК КПСС по союзным республикам И. В. Шикина по Азербайджану[530]. К тому моменту участь руководителей, подвергшихся критике, была предрешена. Вскоре большая группа латвийских функционеров потеряла свои должности. Первый секретарь ЦК Я. Э. Калберзин передвинут на формальный почетный пост председателя Президиума Верховного Совета республики, вместо него назначен секретарь ЦК КП Латвии А. Я. Пельше. В Азербайджане первый секретарь ЦК компартии республики И. Д. Мустафаев был заменен председателем Совета Министров республики В. Ю. Ахундовым.