Помоги проекту - поделись книгой:
Вместе с тем рост показателей образованности местных руководителей происходил в значительной степени за счет партийного образования. Для первых секретарей особое значение имело решение Политбюро от 25 октября 1948 года о создании при ЦК ВКП(б) годичных курсов переподготовки первых секретарей обкомов, крайкомов и ЦК компартий союзных республик, председателей облисполкомов, крайисполкомов и председателей Советов Министров союзных и автономных республик. Курсы размещались в помещениях Академии общественных наук при ЦК ВКП(б), а ее ректор был утвержден руководителем этой программы переподготовки[315].
При более внимательном изучении курсов по переподготовке при ЦК ВКП(б) выясняются некоторые особенности. Из 750 часов годовой учебной программы 440 часов отводилось на изучение диалектического и исторического материализма, истории большевистской партии и СССР. Однако для руководящих работников возможность получения именно такого образования имела особую ценность. Во-первых, оно было гуманитарно-пропагандистским, не требующим существенной базовой подготовки и сравнительно легким для усвоения. Во-вторых, это образование приобреталось в своей среде и при помощи своих, специально отобранных преподавателей. Это создавало более комфортные психологические условия для получения диплома. В-третьих, учеба в партийных заведениях была источником формирования важных личных контактов, которые в дальнейшем могли помочь как в карьерном росте, так и в работе.
Таким образом, в послевоенные годы наблюдались важные изменения в составе корпуса региональных секретарей. Важным следствием его относительной стабилизации было постепенное стирание различий между должностным старшинством, то есть формальной позицией данного лица в иерархии, и личным старшинством, которое складывалось из возраста, должностного стажа и образовательного уровня. Высшие ступени в парторганизации теперь в большинстве случаев доставались людям, дольше прослужившим в партаппарате и более образованным. Укоренение такой системы формально-неформального старшинства было фактором укрепления позиций первых секретарей и сплочения региональных сетей.
Материальные преимущества
Советскую экономику называли экономикой дефицита. Заметно снижая уровень жизни, дефицит продовольствия и промышленных потребительских товаров был вместе с тем удобным рычагом социального манипулирования для режима. Контроль над ресурсами позволял государству выборочно ослаблять дефицит для определенных групп населения, прежде всего функционеров партийно-государственного аппарата, усиливая их зависимость и преданность. В рамках этой системы каждая группа населения получала определенный пакет товаров и услуг, включая оклады, дотации, жилье, медицинское обслуживание и доступ к образованию, который устанавливался в соответствии с представлениями государства об общественной значимости той или иной социальной группы[316].
Окончательно укрепилась такая система в конце 1920‐х годов в связи с началом сталинского «большого скачка». Начав с введения хлебных карточек, советское правительство перешло к всеохватным формам перераспределения, нацеленным на интересы форсированной индустриализации. Периодическое реформирование карточной системы, ее формальная отмена и возобновление не меняли главного — дефицит сохранялся, а вместе с ним сохранялись и существенные различия в доступности материальных благ. Региональные руководители всегда занимали в этой формальной пирамиде потребления почетное место. Более того, несмотря на попытки центра регулировать нормирование и сделать его более единообразным, неформальное перераспределение, действовавшее на местном уровне, имело немалое значение. На этой почве происходили непрерывные трения между центром и регионами. Однако сохранявшаяся несмотря ни на что система неформальных местных привилегий облегчала местным руководителям решение задачи формирования лояльных сетей.
В послевоенный период можно выделить три формы вознаграждения, обеспечивавшие благосостояние региональных элит. Первая из них — базовые денежные оклады. В 1946 году инструкторы сельских и городских райкомов партии получали от 650 до 850 рублей в месяц, что превышало средний заработок рабочих и служащих по стране в целом, составлявший в том году 475 рублей. Денежные доходы от работы в колхозах были в разы ниже. Стартуя от этого базового уровня, оклады региональных партийных функционеров скачкообразно повышались на 100–200 рублей, в итоге достигая оклада первого секретаря обкома, который, в зависимости от того, к какой из категорий принадлежал подчиненный ему обком, получал от 1400 до 2000 рублей в месяц[317].
Второй уровень вознаграждения работников аппарата, также утверждаемый Москвой, состоял из выплат натурой — продуктами питания и промышленными товарами. Продовольственные пайки для руководящих работников были установлены во время войны постановлением СНК СССР в июле 1943 года[318]. Главный принцип этой системы заключался в том, что квалифицированные работники и должностные лица получали карточки, дававшие им право в ограниченном количестве покупать за деньги предметы первой необходимости по низким ценам, субсидируемым государством, через отделы рабочего снабжения и прочие подразделения закрытой распределительной сети[319]. Нормы снабжения соответствовали должностям, и на местах снабжение по первой категории было исключительной привилегией высшего слоя руководителей[320].
При всех стараниях центра контролировать эти выплаты они существенно различались от региона к региону, нередко находясь в зависимости от экономической специализации области или края. Так, например, в 1946 году второй секретарь Краснодарского края, преимущественно аграрного региона, помимо базового оклада в 1600 рублей и продовольственной дотации в размере 105 рублей раз в месяц получал бесплатно продовольственный паек на 1400 рублей и ежеквартальный промтоварный лимит на 500 рублей. В Молотове, промышленном центре, секретарь обкома по пропаганде, в дополнение к базовому окладу в 1800 рублей в месяц и 105 рублей продовольственной дотации, ежемесячно получал продуктов питания на 1000 рублей и ежеквартально промышленных товаров на 2000 рублей, то есть в четыре раза больше, чем секретарь в Краснодарском крае[321]. «Несмотря на то, что ассигнования на бытовые расходы предусматриваются уже более 10 лет, — отмечалось в записке ЦК, составленной в мае 1946 года, — круг работников и расходы денежных лимитов, а также нормы отпуска продуктов за счет этих средств в каждой области устанавливаются по-разному»[322].
Третий слой привилегий был теневым и непрозрачным. Существовала система приоритетного неформального распределения дефицитных товаров, особенно промышленных. Многочисленные злоупотребления допускались при распределении трофеев из Германии, Румынии и других стран (включая автомобили), а также помощи, поступавшей из США[323].
В условиях послевоенной разрухи особое значение имели номенклатурные преимущества при получении и строительстве личного жилья. Для сооружения порой весьма экстравагантных зданий привлекались рабочие, а также строительные материалы и транспорт государственных предприятий[324]. Далеко не всегда центральные власти могли (или хотели) пресекать такое обрастание чиновников собственностью. В июле 1947 года в докладной записке Управления кадров ЦК ВКП(б) на имя секретаря ЦК ВКП(б) А. А. Кузнецова отмечалось массовое строительство домов и особняков руководящими работниками Армении — от заместителей председателя Совета Министров до районных чиновников. Показательным было указание Управления кадров ЦК на нежелание руководства Армении всерьез пресечь это массовое строительство. Местные власти фактически саботировали неоднократные указания Москвы по этому вопросу. Были приняты формальные решения о разрешении строительства домов только за счет личных средств или банковского кредита. Это вполне устраивало чиновников, которые имели все возможности для привилегированного доступа как к кредитам, так и к стройматериалам. Немногочисленные решения о передаче незаконно построенных домов на баланс тех организаций, за счет которых дома строились, не выполнялись или вообще отменялись[325].
В начале 1948 года в поле зрения центра попали факты активного строительства собственных домов руководящими работниками в Белоруссии. По имеющимся данным (вряд ли полным), в 1946–1947 годах построили свои дома 168 партийных и советских работников Полесской области, 171 — в Гомеле, 28 — в Бобруйске и т. д. Дома строили министры, секретари обкомов, хозяйственные руководители. В ряде случаев дома предназначались для сдачи в аренду или последующей перепродажи по завышенным ценам. Как правило, на строительстве использовалась рабочая сила, стройматериалы и транспорт государственных предприятий и учреждений. Об удельном весе этого привилегированного обзаведения недвижимостью в общих масштабах строительства, а также о его социальном эффекте свидетельствовал один из многих фактов, приводившихся в материалах проверки. В Пуховичском районе Минской области за 1947 год было построено 700 домов, из них около 300 — руководящими работниками. В то же время в этом районе проживало в землянках 216 семей инвалидов войны[326].
Отмена с 1 января 1948 года карточной системы внесла существенные изменения в систему государственного обеспечения чиновников. Главным принципом этой реорганизации была замена натуральных продовольственных и промтоварных пайков деньгами. Вводя эту меру, правительство не поскупилось. Было принято решение о назначении специальных ежемесячных дотаций в размере от двух до трех должностных окладов тем работникам, которые ранее получали бесплатное натуральное снабжение. Республиканским и областным властям было поручено самостоятельно определить размеры новых выплат и сообщить о принятых решениях в Москву. И хотя мы не располагаем окончательными решениями по этому вопросу, имеющиеся сведения о запросах обкомов свидетельствуют о существенном выигрыше, полученном высшим слоем чиновников в результате реформы. Так, первые секретари Кемеровского, Сталинградского, Курского, Калининского и Вологодского обкомов запросили дополнительно к зарплате денежное довольствие в размере от 5,4 до 6 тысяч рублей в месяц, что в два раза превышало стоимость получаемых ими ранее пайков. Заведующие отделами обкомов и облисполкомов указанных областей получали дополнительное денежное довольствие в размере 3000–3750 рублей, что во много раз превышало стоимость прежних пайков[327].
Конечно, при оценке размеров нового денежного довольствия необходимо учитывать рост цен, вызванный отменой карточной системы и денежной реформой. Однако в целом выплаты, получаемые с 1948 года верхним слоем региональных чиновников, были очень значительными. Вместе с зарплатой они составляли ежемесячно несколько тысяч рублей (в среднем приблизительно около 5 тысяч рублей). Для сравнения можно отметить, что среднемесячная зарплата рабочих и служащих в 1948 году составляла около 600 рублей, а средний денежный доход колхозников на душу населения в 1950 году — менее 100 рублей в месяц[328]. Важно, наконец, отметить, что выплачиваемые чиновникам дотации не облагались налогами. Эти значительные доплаты к основному должностному окладу, известные как «конверты», существенно выделяли определенный слой чиновников в общей массе населения страны.
Вместе с тем деньги в советской системе распределения по-прежнему не играли основную роль. В условиях сохранявшегося дефицита ключевое значение имел доступ к товарам, особенно к тем, которые можно было купить по низким государственным ценам. Работники аппарата, как и прежде, находились в этом отношении в привилегированном положении. Отдельные факты свидетельствуют о том, что чиновники на местах возрождали различные формы закрытой торговли, характерные для периода карточной системы. Помимо разного рода буфетов, при партийных комитетах и учреждениях действовали специальные магазины. В феврале 1948 года в Улан-Удэ (Бурят-Монгольская АССР) был организован стол заказов, в котором в неограниченном количестве покупали продовольственные товары 14 высших руководителей республики: пять секретарей Бурят-Монгольского обкома ВКП(б), председатель Совета Министров и четыре его заместителя, председатель Президиума Верховного Совета и его заместитель, второй секретарь Улан-Удэнского горкома ВКП(б) (должность первого секретаря горкома занимал первый секретарь обкома) и министр государственной безопасности[329]. Проведенная Министерством государственного контроля СССР в 1949 году проверка установила, что во дворе зданий Полтавского обкома партии и уполномоченного МВД по Полтавской области, а также в зданиях облисполкома и горисполкома были организованы закрытые магазины по продаже белого хлеба, который, как правило, был недоступен населению. Через эти магазины и буфеты за период с 1 августа по 24 ноября 1949 года было реализовано 82 тонны белого хлеба, в то время как в остальных 72 магазинах Полтавы, торгующих хлебом, было продано за этот же период 34,6 тонны. Кроме того, через один из городских магазинов осуществлялась закрытая продажа руководящим работникам других продовольственных товаров — муки, сахара, рыбы, мяса, фруктов. Закрытые магазины, как выяснили контролеры, обслуживали работников обкомов партии и комсомола, редакции областной газеты, сотрудников управления уполномоченного МВД, облисполкома и горисполкома[330].
Как показывают приведенные выше факты, письмо Глушкова, в котором он настаивал на особой ценности партийных работников и их праве на соответствующее материальное поощрение, не было личным мнением одного функционера. Представители советской номенклатуры не только словами, но и действиями выказывали претензии на материальные преимущества, нередко распространяя их далеко за рамки формальных предписаний о размерах зарплат и пайках для работников аппарата. В тех случаях, когда речь шла о жилье, автомобилях или других подобных благах, связанное с привилегиями и высоким социальным статусом потребление фактически выставлялось напоказ, делая зримыми границы, отделявшие номенклатуру от обычного населения. Такое положение подрывало эгалитарные идеологические постулаты советской власти, поэтому злоупотребления (но не формально установленные привилегии) периодически фиксировались и преследовались или по крайней мере осуждались. Вместе с тем документы не позволяют считать такие действия центральных властей активными и масштабными. В конце концов, все номенклатурные работники, и в центре, и на местах, плыли в одной лодке и осознавали себя частью советского народа, но только особой. Партия все более заметно функционировала как «карьерная машина», «увязывавшая экономические стимулы с политической стабильностью режима»[331].
Номенклатурный иммунитет
Злоупотребления советских функционеров, включая местных руководителей, вовсе не ограничивались сферой распределения и присвоения потребительских ресурсов. Многочисленные отклонения от формальных директив и процедур, нарушения законов, как вынужденные, так и злостные, были постоянным спутником их деятельности как администраторов. Вместе с тем, как показывают документы, такие нарушения далеко не всегда осуждались в самой номенклатурной среде. Члены номенклатурного сообщества были достаточно терпимы к собственным «слабостям» и нередко покрывали проступки и преступления друг друга, помогали своим коллегам так или иначе избежать ответственности. Относительная защита от наказаний была характерной чертой номенклатуры как особого социального слоя. Как было показано во второй главе, в определенной степени это было результатом снисходительной политики центра.
Существовало несколько причин укоренения номенклатурного иммунитета. Ключевую роль играло вполне понятное и очевидное стремление работников аппарата (как и обычных граждан) избежать репрессий, быть уверенными в собственной безопасности и безопасности своих семей. Память о масштабных арестах и расстрелах 1930‐х годов была свежа. Сделав стремительные карьеры на волне уничтожения своих предшественников, новое номенклатурное поколение не хотело повторения их судьбы. Хорошо зная реальности системы, партийно-государственные функционеры зачастую не проводили границы между крупными и мелкими нарушениями законов, поскольку на практике преследования обычных должностных злоупотреблений с легкостью перерастали в масштабные политические дела, поглощавшие и правых, и виноватых. Советская система государственной централизованной экономики была выстроена таким образом, что постоянно воспроизводила противоречия и нестыковки, которые было трудно или даже невозможно преодолеть, действуя в рамках жестких законов. Администраторы разных уровней постоянно сталкивались с дилеммой: получить результат, пренебрегая законами, или же придерживаться законов, отказываясь от результата. Распространенность подобных «нарушений во благо» была дополнительным аргументом в пользу номенклатурного иммунитета.
Свою роль, несомненно, играла также и общая самооценка номенклатуры, рассматривавшей незаконное присвоение материальных ресурсов как правомерное вознаграждение за заслуги, а должностные злоупотребления как неотъемлемую часть властных полномочий. Таким образом, непредсказуемость репрессивных кампаний и жестокость советских законов вели к объяснимому результату — правовому нигилизму и массовому игнорированию правил и законов. В то время как рядовые граждане стремились обходить государственные предписания в повседневной жизни, номенклатура, имевшая для этого определенные возможности, шла дальше и фактически боролась за ограничение действия законов в своей среде. Послевоенная репрессивная политика давала для этого немало оснований.
Несмотря на некоторое сокращение числа массовых арестов и расстрелов по политическим делам по сравнению с годами Большого террора, интенсивность репрессий оставалась высокой за счет усиления криминализации нарушений в экономической сфере. Например, многие сотни тысяч человек были приговорены к значительным срокам заключения по указам о хищениях государственной и личной собственности, принятым в июне 1947 года. Минимальный срок отбывания наказания за хищение государственной собственности был увеличен одномоментно с шести месяцев до семи лет. Приговоры выносились за кражу самого незначительного количества продовольствия или других ресурсов. К моменту смерти Сталина более 40 % всех заключенных были осуждены по июньским указам 1947 года о хищениях[332]. В определенной степени с ростом осуждений за экономические преступления были связаны масштабные исключения из партии. Всего с 1946‐го по 1951 год из ее рядов были изгнаны около 740 тысяч человек — примерно каждый восьмой[333]. Для многих это был тяжелый удар, означавший утрату социального статуса (нередко и средств существования) и потенциальную угрозу ареста.
На этом фоне в послевоенные годы наметились две противоположные линии действий региональных партийных руководителей. Как было показано во второй главе, сами местные секретари могли использовать исключение из партии как способ воздействия на подчиненных, особенно на низовом уровне. Одновременно все более заметными становились практики круговой поруки и защиты членов сетей от судебных преследований. Как пишет Жюльет Кадио, «защита своих кадров представляла собой неявный местный ответ на репрессивные антикриминальные меры конца 1940‐х годов». Посредством вмешательства в работу судов «члены партии и номенклатура стремились уберечься от жестоких государственных репрессий… и обеспечить партийным кадрам подобие стабильности и спокойствия в крайне репрессивном контексте»[334].
Директивной базой для таких действий были правила, установленные после завершения Большого террора с целью некоторой стабилизации разрушенного репрессиями аппарата и уменьшения влияния госбезопасности. Так, постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 1 декабря 1938 года о порядке согласования арестов предусматривало, что аресты членов и кандидатов ВКП(б) допускались только по согласованию с первыми секретарями (а в случае их отсутствия — вторыми секретарями) районных, городских, краевых, областных комитетов или ЦК компартий союзных республик[335]. Эта норма действовала до декабря 1962 года, после чего она была отменена Хрущевым на волне его борьбы с аппаратом. Кроме того, существовало неформальное правило, периодически подкрепляемое различными решениями центра, согласно которому члены партии должны были исключаться из партии до их предания суду[336].
Фактически процедура привлечения к уголовной ответственности, ареста и осуждения члена партии никогда не была четко прописана. Причиной этого являлась многозначность данной политико-правой коллизии. На практике совершенно невозможно было совместить требование исключения из партии до предания суду и право гражданина на признание его виновности только в результате судебного разбирательства и подтверждения судебного решения всеми апелляционными инстанциями. Было неясно, на какой стадии требовалось согласие партийного комитета — непосредственно в случае ареста или в момент возбуждения уголовного дела, которое, как правило, вело к аресту и т. д. Местные руководители получали возможность использовать эту неопределенность в своих интересах, не допуская уголовных преследований членов партии[337].
Конечно, это не касалось всех обвиняемых в преступлениях коммунистов. Рядовых членов партии с большей легкостью отправляли в лагеря, не обращая внимания на их партийный статус. Так, в Великолукской, Мурманской и Воронежской областях до двух третей местных коммунистов, подвергшихся уголовным преследованиям, были преданы суду без ведома местных парторганизаций[338]. Вместе с тем руководители регионов были склонны вмешиваться в такие дела в тех случаях, когда обвинения предъявлялись представителям номенклатуры. Вероятность партийной интервенции в уголовный процесс находилась в явной зависимости от степени старшинства обвиняемого и его положения в региональной иерархии.
Распространенным методом партийной защиты было требование согласования уголовных преследований членов партии уже на этапе возбуждения уголовных дел. Хотя такие претензии не соответствовали букве постановления о согласовании арестов, они вполне отвечали его духу, что облегчало использование данной меры[339]. Фактически во многих регионах, говоря словами одного из руководителей союзной прокуратуры, решение вопроса о привлечении членов партии к уголовной ответственности оказалось «изъято из компетенции судебно-прокурорских органов»[340]. Многочисленные документы дают представление о неформальном партийном вторжении в уголовный процесс.
Самым простым видом подобного вмешательства были прямые запреты на привлечение к уголовной ответственности того или иного члена партии. Прежде всего они действовали в отношении руководящих работников или функционеров, злоупотребления которых не были, по мнению партийных властей, слишком серьезными и/или допускались в «интересах дела». Так, первый секретарь Ульяновского обкома И. Н. Терентьев в 1947 году запретил преследовать одного из председателей райисполкома, обвиненного в хищениях и незаконном снабжении руководящих работников района. Несмотря на сигналы областного прокурора в центр и длительную переписку по данному вопросу с Прокуратурой РСФСР, Терентьев остался непреклонен[341]. Таким же образом в связи с отсутствием согласия обкома на предание подозреваемого суду было прекращено дело председателя Ульяновского облисполкома. Не имея прав на вождение машины, он сел за руль и сбил двух женщин, которые получили при этом травмы[342]. В архивах можно найти большое количество и других аналогичных примеров. Обобщая такие факты, главный прокурор железнодорожного транспорта в феврале 1949 года сообщал генпрокурору СССР: «Участились случаи, когда отдельные работники местных партийных органов выступают в защиту лиц, совершивших преступления, возражая против их предания суду, а иногда даже требуя отзыва дел из судебных органов, либо прекращения дел судами»[343].
Если речь шла о серьезных преступлениях и прямое запрещение на привлечение к суду в этом случае было опасно, применялись другие методы защиты. Партийные руководители могли, например, требовать вынесения мягких приговоров. В той же Ульяновской области в 1946 году под давлением обкома к трем годам заключения с применением амнистии был приговорен директор Краснореченского спиртзавода, хотя рядовые фигуранты этого дела получили более суровое наказание в виде расстрела или разных сроков заключения. По протесту областного прокурора приговор был отменен Верховным Судом РСФСР за мягкостью. При вторичном рассмотрении дела секретарь обкома по кадрам вызвал председательствующего по делу члена областного суда вместе с председателем областного суда и предложил вновь вынести директору наказание, не связанное с лишением свободы. В ответ на возражения он заявил, что это мнение бюро и пригрозил судье исключением из партии. При этом он добавил, что областной прокуратуре дано указание не вносить на этот раз протест. В результате директор был осужден к двум годам лишения свободы с применением амнистии[344]. В Верховном Суде Узбекистана дважды рассматривалось дело руководителей республиканского треста каракулеводческих совхозов. Под давлением руководящих работников ЦК Компартии Узбекистана суд выносил оправдательные приговоры. Оба раза их отменял Верховный Суд СССР. Тогда в республике просто положили дело под сукно. При этом главный обвиняемый был выдвинут на пост заместителя министра сельского хозяйства Узбекистана[345].
Если все-таки работника не удавалось защитить от осуждения, его могли быстро освободить из заключения. Скандальный случай произошел в Красноярском крае в 1947–1948 годах. Директора одного из золотодобывающих предприятий Сергеева, распоряжавшегося значительными дефицитными ресурсами, обвинили в хищениях. Руководство Красноярского крайкома пыталось спасти его от суда. Однако в сентябре 1947 года Сергеев был все же приговорен к минимально возможным семи годам лишения свободы, хотя ему угрожал расстрел. Не имея возможности смягчить судебное решение, руководители крайкома решили бороться другими способами. По требованию второго секретаря крайкома С. М. Бутузова Сергеев, которого крайком не исключил из партии даже после осуждения, был освобожден из-под стражи под поручительство трех коммунистов и скрылся. Видимо, красноярские руководители рассчитывали, что Сергеева не будут искать. Однако представитель Министерства государственного контроля в крае написал рапорт в Москву, что привело к проверке дела Прокуратурой СССР. Приговор в отношении Сергеева был признан неоправданно мягким. В мае 1948 года генеральный прокурор СССР сообщил об этом случае секретарю ЦК А. А. Жданову. Причем, как следовало из этого письма, Сергеев к тому моменту так и не был найден[346]. Документы о дальнейшей судьбе беглеца обнаружить не удалось. Однако Бутузов, на которого была возложена ответственность за этот скандал, продолжал делать успешную карьеру в партийном аппарате, став через два года первым секретарем Красноярского обкома.
О широком распространении злоупотреблений в номенклатурной среде на местах, а также о круговой поруке чиновников свидетельствовали многочисленные нарушения в ходе денежной реформы, объявленной 14 декабря 1947 года. Реформа имела ярко выраженный конфискационный характер. Она предусматривала изъятие старых денежных купюр и лишь частичное их возмещение новыми. Обмен денег, находившихся на руках у населения, производился из расчета десять старых рублей за один новый. Вклады, имевшиеся на день реформы в сберкассах, пересчитывались по более выгодным курсам. Понятно, что в таких условиях все кто мог (а руководящие работники обладали такими возможностями) пытались внести деньги в сберкассу задним числом. Истинный масштаб таких операций неизвестен. Однако, как свидетельствуют документы, они имели отношение к значительной части региональных руководителей разных уровней.
В ряде случаев списки нарушителей закона возглавляли высокопоставленные руководители. В Карело-Финской ССР деньги в кассу задним числом внес первый секретарь ЦК компартии республики[347], в Молдавской ССР — председатель Совета Министров[348], в Калужской области и Удмуртской АССР — первые секретари обкома, в Воронежской области — председатель облисполкома[349], в Черниговской области — первый и второй секретари обкомов, председатель облисполкома и три его заместителя[350], в Свердловской и Молотовской области — начальники областных управлений МГБ и МВД, председатель Свердловского горисполкома[351]. Значительным было количество обвинений, предъявленных районным работникам, включая руководителей прокурорских органов, управлений МВД и МГБ, которые сами должны были следить за исполнением законов[352].
Вместе с тем вскрытые нарушения составляли лишь вершину айсберга. Уже в начале 1948 года Управление ЦК ВКП(б) по проверке партийных органов отмечало, что «некоторые партийные органы на местах затягивают рассмотрение дел, связанных с нарушением закона о денежной реформе, а в отдельных случаях даже берут под свою защиту „больших“ партийных и советских работников, перекладывая всю тяжесть вины на второстепенных лиц»[353]; «многие обкомы партии весьма либерально относятся к руководителям партийных и советских органов, вставших на путь обмана государства и скомпрометировавших себя при проведении денежной реформы. В то время как многие работники финансовых органов за допущенные ими злоупотребления привлекаются к уголовной ответственности, значительная часть руководящих работников партийных и советских органов остается по существу безнаказанной»[354].
Впрочем, пример такого либерализма подавали центральные власти. Так, в Калужской области 6–7 февраля 1948 года было устроено показательное заседание выездной сессии Верховного Суда РСФСР, на котором заведующий областным управлением финансов был приговорен к 20 годам лишения свободы, заведующий областной и городской сберкассой — к 15 годам, а бухгалтер сберкассы — к 10 годам[355]. Однако первый секретарь Калужского обкома И. Г. Попов, вовлеченный в те же махинации, был только снят с работы и исключен из партии. Более того, вскоре он был прощен и занимал различные руководящие должности. При этом важно отметить, что судьба Попова не была типичной. Скорее всего, достаточно строгое наказание в отношении него было принято по совокупности причин — за плохую работу и злоупотребления в целом[356]. Многие другие руководители отделались лишь небольшим испугом. Массовые нарушения закона о денежной реформе не стали причиной широкой кампании, связанной с кадровыми чистками, хотя и предоставляли для проведения такой акции все необходимые поводы.
В целом значительный размах нарушений закона в период проведения денежной реформы, а также последующий саботаж борьбы с этими нарушениями были важными свидетельствами сплоченности регионального номенклатурного сообщества и его готовности отстаивать свои интересы. Своеобразным символом этой сплоченности могли служить действия руководства Кременчугского горкома партии. С разрешения первого секретаря горкома на следующий день после объявления реформы в аппарате был проведен коллективный сбор денег у сотрудников. Собранные средства сдали в банк на текущий счет одной из городских промышленных организаций как выручку от продажи товаров. Это позволило сотрудникам горкома получить свои деньги в полном объеме[357].
Присутствие среди обвиняемых в нарушениях закона о денежной реформе заметного количества работников МГБ, МВД, прокуратуры и других структур, призванных наблюдать за соблюдением законов, объясняет относительную легкость осуществления злоупотреблений как в данном конкретном случае, так и в целом. Имеющиеся документы позволяют говорить о нарастании в послевоенный период так называемых «местных влияний»[358] на деятельность судебно-прокурорских органов.
У прокурора или судьи, который подвергался давлению со стороны сетей, были два возможных варианта действий. Первый — вписаться в сеть и действовать по ее правилам. Это позволяло пользоваться преимуществами сетевой поддержки и круговой поруки, но угрожало крупными неприятностями в случае скандального развития событий и вмешательства центра. Второй путь — противодействие «местным влияниям» при помощи апелляции к вышестоящим структурам. Это неизбежно порождало конфликты с местными властями, которые могли вызвать отзыв прокурора или судьи из данного региона или даже снятие его с должности. Однако тактика противодействия имела свои плюсы и, прежде всего, давала определенные гарантии от обвинений в недолжном исполнении обязанностей. В конце концов, как отмечает П. Соломон, «местным прокурорам не оставалось ничего иного, как самим искать золотую середину, свою собственную формулу поведения, которая бы удовлетворила обоих хозяев, несмотря на то, что их требования иногда противоречили друг другу»[359]. Похоже, однако, что эта золотая середина все больше сдвигалась в пользу сотрудничества с местными властями. А во многих случаях ее поиски даже не начинались.
У руководителей региональных партийных комитетов было много средств для воздействия на судебно-прокурорских работников. Не стоит забывать, что судьи и прокуроры, сотрудники органов госбезопасности (как и многие другие функционеры центральных ведомств на местах) подчинялись секретарям по партийной линии, входили в обкомовскую номенклатуру[360]. В случае любых разногласий им напоминали о руководящей роли партии («Прокуроры думают, что они стоят над партией», — заявлял, например, секретарь Бобруйского обкома[361]) и угрожали исключением из ее рядов. Прокурорско-судебные работники зависели от местных властей в вопросах материального обеспечения (квартиры, снабжение и т. д.). Без особого труда их могли направить «по партийной линии» в длительные командировки в районы и колхозы в качестве уполномоченных по сельхоззаготовкам[362]. Наконец, как и другие чиновники, они должны были думать о переменчивости судьбы — о возможных неприятностях по службе, об ударах периодических политических кампаний, о своих родственниках, здоровье и т. д. Хорошие отношения с местными властями были определенной гарантий социальной защищенности. Стоит, наконец, напомнить, что далеко не все служители закона сами были безупречными и честными людьми. Включение скомпрометированных чем-либо правоохранителей в систему круговой поруки вообще не представляло никаких трудностей.
В совокупности «местные влияния» порождали устойчивый феномен, о котором генеральный прокурор СССР в докладной записке в ЦК ВКП(б) в 1949 году писал следующее: «На самом деле, существует два уголовных кодекса, один для коммунистов и другой для остальных. Есть много примеров, когда за одно и тоже преступление члены партии остаются на свободе, а беспартийные попадают в тюрьму»[363]. Для формирования региональных сетей разделение юридических практик открывало новые возможности. Угрозы исключения и репрессий как фактор подчинения сетей уравновешивались судебным иммунитетом, защищавшим от этих угроз, если они исходили извне. Такое двойное воздействие было эффективным способом сплочения номенклатурного сообщества и укрепления влияния секретарей.
Рассмотренные в этой главе тенденции и явления завершают характеристику региональных сетей и их руководителей в послевоенный период. Формирование корпуса первых секретарей из числа немолодых мужчин (женщин среди них не было вообще), большинство из которых перешагнули сорокашестилетний рубеж, имели значительный стаж руководящей партийной работы, в том числе в качестве секретарей, и активно получали высоко ценимое образование, пусть и не всегда качественное, было свидетельством стабилизации номенклатуры и относительно прочного положения региональных руководителей. Их формальные позиции в партийной иерархии все больше соответствовали их возрасту, партийному стажу и уровню политического образования.
Эта система старшинства опиралась также на различные прерогативы — например, на иерархию нормирования материальных благ в зависимости от должности. Сравнительные исследования однопартийных систем свидетельствуют о том, что одной из причин их относительной устойчивости и долговечности является институционализация системы дифференцированных окладов и доходов, благодаря которой функционеры низших уровней получают долгосрочный стимул к тому, чтобы оставаться в аппарате и делать в нем карьеру[364]. Как свидетельствуют приведенные выше материалы, советские региональные администраторы также вполне осознавали эти преимущества.
Вместе с тем характер сталинской политической системы в целом, травматический опыт террора 1930‐х годов и периодические всплески репрессивных кампаний в последующий период повышали значимость номенклатурного иммунитета, защиты от преследований, какими бы обвинениями (политическими, должностными или бытовыми) они ни сопровождались. Обеспечить такой иммунитет могли прежде всего региональные руководители, опираясь на институт партийного согласования арестов и возбуждения уголовных дел. В той мере, в какой эти возможности использовались в первую очередь для защиты членов региональной верхушки, а не рядовых партийцев, они наравне с материальными привилегиями вносили свой вклад в усиление расслоения советского общества в целом и консолидацию сетей на региональном уровне.
Как показывают практики материального нормирования и номенклатурного иммунитета, основой полномочий местных руководителей были не только (и не столько) формальные права и привилегии, полученные из центра. Институты, созданные центральной властью с определенной ею целью, присваивались и использовались региональными сетями уже в их собственных целях. Так, достаточно простую и упорядоченную систему формальных вознаграждений разъедали непрозрачные практики неформального перераспределения. Право партийных секретарей контролировать аресты членов партии с целью предотвращения хаотичных репрессий, разрушавших необходимую аппаратную стабильность, превратилось на местах в источник покровительства и протекции. Оба эти процесса относятся к разновидности институциональных изменений, известной как конверсия — использование существующих правил для решения новых задач, выполнения новых функций и достижения новых целей[365].
Такая адаптация формальных предписаний и инструкций, впрочем, могла работать не только на пользу секретарей, но и против них. Возможности конверсии использовали чиновники различных уровней, приобретая определенную автономию. Как показывали многочисленные примеры, секретари нередко закрывали глаза на злоупотребления своих подчиненных. Во-первых, потому, что сами допускали такие же нарушения. Во-вторых, поскольку опасались скандалов и потенциально опасного внимания к ним со стороны центра. Как и другие аналогичные институты, материальные привилегии и судебный иммунитет способствовали стабилизации региональных сетей на основе секретарского старшинства и компромиссов. С таким административно-политическим багажом секретари и их окружение вступили в новый период турбулентности, наступивший после смерти Сталина.
Часть II. Переход
Москва, Центр
В предыдущих главах в центре нашего внимания находились преимущественно события регионального уровня. Мы видели, как секретари реагировали на контроль сверху, создавали и укрепляли свои сети. Теперь будут рассмотрены важные перемены, происходившие в центре. Смерть Сталина в марте 1953 года повлекла за собой противостояние в верхах. В ходе этого противоборства выдвигались различные инициативы и программы политического транзита. Историки связывают их прежде всего с Л. П. Берией, Г. М. Маленковым и Н. С. Хрущевым, наиболее активными деятелями первого послесталинского периода[366]. Объединяемые под зонтичным термином «десталинизация»[367], эти нововведения и реформы все еще недостаточно изучены как с точки зрения их неодинакового проявления в разных сферах политического, социально-экономического и культурного развития (включая региональную политику), так и их разрыва/взаимосвязи с позднесталинским периодом.
Современные исследователи справедливо указывают также, что в советском политическом дискурсе понятие «десталинизации» не употреблялось, что, несомненно, отражало и пределы проводимой политики. Скрытые, а затем и открытые атаки на Сталина проходили под лозунгом критики «культа личности»[368]. Речь шла о противопоставлении единоличного правления коллективному руководству, об осуждении злоупотребления властью, особенно чрезмерного использования насилия и репрессий.
На региональном уровне сразу же после смерти Сталина мишенью для многочисленных нападок на «культ личности» были авторитарные первые секретари, которых в целом критиковали за то же, за что и в конце 1940‐х годов. После доклада Хрущева на ХХ съезде партии в начале 1956 года, где впервые публично прозвучала критика, разоблачающая сталинские злоупотребления властью, активисты и функционеры на региональных партийных заседаниях стали чаще следовать этой линии, осуждая Сталина и происходившие при нем репрессии[369]. Однако эти нападки в целом слабо сказывались на динамике региональной власти, на отборе региональных вождей и на составе местных элит[370].
Куда большее значение для региональных сетей имели два других фактора. Первым из них была кампания по наращиванию сельскохозяйственного производства в условиях острого продовольственного кризиса, унаследованного от Сталина. Она в определенной степени изменила критерии оценки деятельности местных руководителей — даже тех, кто работал в промышленных регионах. Вторым стало резкое сокращение репрессивных акций, имеющих политические мотивы, и неявный пересмотр правил политического исключения. Общее количество коммунистов, лишенных партийных билетов, резко сократилось, составив к концу 1950‐х годов примерно четверть от уровня последних лет сталинской эпохи[371]. Что касается номенклатурных работников, то после волны репрессий, связанных с делом Берии (1953), они более не подвергались политически мотивированным арестам. Лишаясь должностей по служебным основаниям, функционеры, как это часто бывало и в последние сталинские годы, не обязательно изгонялись из партии, а нередко и из номенклатуры, лишь опускаясь в ней на какое-то количество ступеней. Эта тактика проявилась уже в 1953–1954 годах, когда была предпринята масштабная перетасовка региональных партийных секретарей[372].
Конфликт и сходство двух моделей
При диктатуре террор применяется как орудие авторитарного контроля, позволяющее подавлять недовольство и вынуждать население смиряться с непопулярной политикой. Одновременно репрессии используются и для решения проблемы разделения власти. Угроза арестов и расстрелов, время от времени превращающаяся в реальность, является способом подчинения ближнего и дальнего окружения диктатора, включая региональных руководителей. В последние годы жизни Сталина применение насилия против номенклатуры было относительно ограниченным, особенно если сравнивать его с предвоенным террором. Сталин, похоже, не ощущал особых угроз со стороны выдвинутых им самим руководителей, а номенклатура, как было показано в предыдущих главах, также выработала ряд более или менее эффективных способов защиты от произвола.
После смерти Сталина такое неустойчивое равновесие было нарушено лишь в некоторой мере. Диктатора больше не было. Ряд громких репрессивных акций, в том числе «дело врачей», обличены как фальсификация. Аппарат госбезопасности подвергся некоторой чистке. Однако сам по себе ресурс насилия в виде госбезопасности, дожидавшийся того, кто станет во главе ее, сохранялся. Обеспокоенность на этот счет усугублялась неясной ситуацией с преемником Сталина, вызывавшей большую напряженность в отношениях между руководителями страны. Эти опасения проявились в июне 1953 года, когда большинство советских лидеров решились на арест, а затем и физическое уничтожение Берии.
Берия с самого начала находился в невыгодной ситуации. Поскольку в 1920‐х годах он служил в ЧК, в 1938–1945 годах возглавлял НКВД, занял пост руководителя МВД после смерти Сталина[373] и по-прежнему покровительствовал группе старших чинов госбезопасности, из всех членов Президиума ЦК именно его сильнее всего отождествляли с репрессивными учреждениями. Берия пытался развеять эти опасения, демонстрируя намерения обуздать репрессии и сократить лагерную систему[374]. Вместе с тем эти действия не могли скрыть тот очевидный факт, что группой номенклатурной поддержки Берии выступали прежде всего его подчиненные в органах госбезопасности. Для укрепления своей сети Берия инициировал существенные кадровые перестановки. 19 марта он обратился в Секретариат ЦК с предложением о замене руководителей МВД во всех 15 республиках, 12 автономных республиках, шести краях и 49 регионах РСФСР, а вскоре после этого назвал кандидатуры новых начальников управлений МВД во всех украинских и белорусских областях[375].
Опираясь на эти кадры, Берия предпринял попытки постепенного проникновения в партийный аппарат. Начал он с западных советских республик. Инструментом такого вторжения была поддержка Берией политики коренизации — широкого использования национальных языков и выдвижения национальных кадров. Основным мотивом для активизации коренизации служила необходимость улучшения условий для борьбы с партизанским движением на западе СССР. Одновременно эта политика позволяла Берии заручиться поддержкой со стороны функционеров среднего звена, включая представителей местных парторганизаций, и, как выразился Чарльз Фэрбенкс, «вести вербовку в рядах [региональной] партийной элиты и при отсутствии у него контроля над отделом партийных органов [ЦК] вскрывать номенклатуру этого отдела извне»[376].
Некоторые практические очертания этой политики стали известны благодаря скандалу во Львовской области. В число первых шагов, предпринятых Берией в Украине, входила замена министра внутренних дел республики Т. А. Строкача своим давним сотрудником П. Я. Мешиком, а также назначение новым заместителем министра С. Р. Мильштейна, одного из старейших соратников Берии на Кавказе. Прежний министр, Строкач, был поставлен во главе управления МВД по Львовской области. В апреле 1953 года Мешик запросил у Строкача сведения о национальном составе партийных организаций Львовской области. Учитывая, что в свое время для укрепления львовских парторганизаций туда были направлены коммунисты из восточных областей Украины и других союзных республик, эта информация в свете требований коренизации была весьма чувствительной[377]. Строкач забеспокоился еще сильнее, когда получил от Мешика запрос на информацию о недостатках партийной работы в области. Нарушая служебную субординацию, Строкач обратился за советом к первому секретарю обкома З. Т. Сердюку, который долгие годы работал с Хрущевым и имел хорошие связи в Москве. Сведениями, которые требовал Мешик, располагал особый сектор обкома, однако Сердюк наотрез отказался делиться ими. Вместо того чтобы пойти навстречу Мешику, он обратился за указаниями к первому секретарю украинского ЦК Л. Г. Мельникову. Тот, совершив фатальную ошибку, встал на сторону Берии и приказал Сердюку передать Мешику запрашиваемую информацию. Но Сердюк не подчинился приказу. «ЦК — это закон для большевика, но не распоряжение Берии», — так объяснял он впоследствии свои действия. Не имея достаточно полномочий, Мешик был вынужден связаться с Берией, который по телефону устроил разнос Строкачу. 12 июня 1953 года Строкач был снят Берией с должности во Львове и отозван в Москву. Одновременно осмелевший Мешик начал преследовать Сердюка. На заседании украинского ЦК он угрожал Сердюку арестом[378].
И Сердюка, и Строкача спас арест Берии, после которого они были вознаграждены за стойкость[379]. Львовские события демонстрировали сохранение традиционного конфликта между партийными органами и госбезопасностью, который был готов разгореться в любой момент в случае изменения общей политической обстановки в Москве. С точки зрения Сердюка, запрос, пришедший от Мешика, был незаконным. Как утверждал Сердюк, он говорил по этому поводу Мельникову: «С каких пор областной комитет должен отчитываться перед МГБ?»[380] С точки зрения Берии, который искал возможности для решения практических проблем своего ведомства (в частности, умиротворения западных областей) и одновременно для расширения своего влияния в региональном аппарате, такие действия были вполне понятными. Поддержка претензий госбезопасности со стороны первого секретаря ЦК Компартии Украины Мельникова свидетельствовала о том, что расчеты Берии не были безосновательными.
В конечном счете развернувшаяся во Львове борьба в значительной степени велась за контроль над информацией — одним из важнейших источников власти и влияния. Косвенно об осознании этого факта в советских руководящих кругах могут свидетельствовать высказывания Л. М. Кагановича на пленуме ЦК в июле 1953 года: «Берия… не хотел допускать, чтобы Центральный Комитет знал его людей, чтобы Центральный Комитет контролировал его. Он хотел контролировать партию сам. Возьмите вопрос, о котором рассказывали, относительно Львовской области, когда имеют материалы на секретарей обкомов. Что это значит? Это значит ставить партию под контроль МВД, это значит МВД наблюдает за коммунистами, за секретарями райкомов, за секретарями обкомов»[381].
Сомнительно, чтобы Берия замышлял некое повторение масштабных кадровых чисток партийных функционеров. Однако угроза компрометации отдельных из них и усиление в связи с этим влияния аппарата МВД в регионах могли оказаться полезными для укрепления позиций Берии. Неизвестно, как далеко зашел или мог бы зайти этот процесс, но его итогом стало столкновение двух моделей контроля, каждая из которых была связана с определенным типом информации и санкций: угроза репрессий в случае МВД и угроза политического исключения в случае партии. Ликвидация модели, опиравшейся на ресурсы МВД, стала одним из важнейших последствий устранения Берии и его клиентов в аппарате госбезопасности.
В результате смерти Сталина и ослабления позиций госбезопасности институциональные условия для использования компромата изменились. В русле тенденции, наблюдавшейся после завершения Большого террора, сокращалось число исключений из партии по политическим причинам, достигнув к середине 1950‐х годов несколько сот случаев в год[382]. Начало меняться отношение к сбору личной информации и оценке отдельных компрометирующих сведений не принципиального характера. В записке отделов ЦК о результатах проверки анкет по учету кадров от 15 июня 1955 года отмечалось, что многие из включенных в них вопросов «не только не способствуют выявлению деловых и политических качеств работников, но даже затрудняют эту задачу, подменяют политическую бдительность вредной подозрительностью, культивируют осужденный практикой биологический подход к кадрам (эвфемизм значимости социального происхождения. —
Однако тот факт, что сведения, использовавшиеся при Сталине в качестве компромата, лишились своего былого значения, не означал конца этого способа манипулирования кадрами вообще. Характерно, что в новых условиях появились и новые основания для компрометации, прежде всего причастность к сталинскому террору. Очень многие функционеры сталинской эпохи были так или иначе причастны к репрессиям либо являлись их активными исполнителями. Доступ к этим сведениям после смерти Сталина становился важным ресурсом в политическом противостоянии в руководстве страны и манипулировании кадрами на региональном уровне. Начавшийся процесс реабилитации, работа комиссий, собиравших соответствующие материалы, облегчали эту задачу. Известно, что Н. С. Хрущев использовал обвинения в причастности к террору против своих противников в Президиуме ЦК — Г. М. Маленкова, В. М. Молотова, Л. М. Кагановича, но закрывал глаза на аналогичные материалы, если они касались лояльных функционеров. Отношение Хрущева к ленинградскому секретарю Ф. Р. Козлову представляет показательный пример.
В начале 1949 года, когда был дан ход «ленинградскому делу», Козлова перевели из Куйбышева, где он служил вторым секретарем обкома, и направили парторгом ЦК ВКП(б) на Кировский завод в Ленинграде. Затем назначили вторым секретарем Ленинградского горкома партии. На этой должности Козлов непосредственно подчинялся В. М. Андрианову и вместе с ним участвовал в проведении кадровой чистки в Ленинграде. В 1950 году он стал первым секретарем Ленинградского горкома, затем вторым секретарем обкома. После смерти Сталина он возглавил Ленинградский обком вместо Андрианова, попавшего в опалу. Однако положение Козлова, которого обвиняли в проведении «ленинградского дела», оставалось непрочным. На своем посту он удерживался лишь благодаря поддержке Хрущева.
На Ленинградской областной партийной конференции в феврале 1954 года 125 делегатов (19 % от их общего числа) на выборах обкома проголосовали против Козлова[385]. После принятия 3 мая 1954 года постановления ЦК КПСС о «ленинградском деле» «авторитет т. Козлова, — как говорилось в одной из записок, составленных в отделе партийных органов ЦК КПСС по РСФСР, — еще более уменьшился»[386]. Козлова вновь обвинили в причастности к избиению ленинградских кадров при Сталине. Поддержка вновь пришла со стороны Хрущева. 7 мая 1954 года он приехал в Ленинград и выступил на собрании партийного актива, четко дав понять, что не надо возлагать на Козлова вину за «ленинградское дело»[387].
Однако и после этого Козлов находился в уязвимом положении. В связи со снятием на пленуме ЦК КПСС в январе 1955 года Г. М. Маленкова с поста председателя правительства вновь широко обсуждались перипетии «ленинградского дела». Это вновь ударило по Козлову. В уже цитируемой записке отдела партийных органов ЦК КПСС по этому поводу говорилось:
После январского пленума ЦК КПСС (31 января 1955 года. —
На таком фоне зависимость Козлова от Хрущева только возрастала. Она основывалась на новом структурном факторе манипулирования кадрами, появившемся после смерти Сталина, — компрометирующих материалах о причастности к сталинским репрессиям. Зная, что Козлов находится в его полной власти, Хрущев рассматривал его как лояльного и преданного клиента. Это гарантировало карьерный рост Козлова. В марте 1956 года он был введен в состав вновь созданного Бюро ЦК КПСС по РСФСР, а затем в феврале 1957 года стал кандидатом в члены Президиума ЦК КПСС. Такие люди, как Козлов, очень пригодились Хрущеву в июне 1957 года, когда развернулась открытая борьба большинства старых членов руководства партии против Хрущева и его сторонников. Разгром «антипартийной группы», как назвал ее победоносный Хрущев, стал решающим моментом борьбы за власть, развернувшейся после смерти Сталина. Одержав верх, Хрущев способствовал немедленному переводу Козлова из кандидатов в члены Президиума ЦК.
Карьера Ф. Р. Козлова — только один пример того, как Хрущев использовал процесс реабилитации для получения новой разновидности компромата, которая могла обеспечить ему лояльность функционеров, в том числе региональных руководителей[389]. В качестве руководителя партийного аппарата ЦК Хрущев имел значительные возможности для манипулирования соответствующими обвинениями. Советская политическая система даже после смерти Сталина представляла собой среду с низким уровнем доверия, недостаточным для того, чтобы сами по себе назначения и повышения в должности обеспечивали лояльность, особенно в тех случаях, когда на кону стояли ключевые позиции. По сути, Хрущев использовал тот же механизм, использовавшийся в местных сетях, который мы наблюдали в местных сетях сталинского периода. Только теперь содержательно он был перевернут с ног на голову, опирался на компрометирующие материалы, противоположные обвинениям, характерным для сталинского времени.
Ил. 7. Н. С. Хрущев с соратниками. В центре — Ф. Р. Козлов, справа — А. Н. Косыгин, Е. А. Фурцева, А. Б. Аристов. Рядом с Хрущевым сидит М. А. Суслов. Из фондов РГАКФД (г. Красногорск)
Давление и уступки
Несмотря на важность судьбы Ф. Р. Козлова для понимания реальностей послесталинского перехода, нужно отметить, что и Хрущев, и другие советские лидеры, как правило, не стремились превращать скомпрометированных секретарей в своих клиентов за счет сохранения их на должности. В большинстве случаев это было просто бессмысленно, поскольку руководители многих регионов просто не обладали в глазах высших советских лидеров необходимым политическим весом. Козлов был одним из исключений в силу значимости возглавляемого им Ленинградского обкома. Кроме того, покровительство имело свои пределы. Слишком широкая поддержка непопулярных или неэффективных (конечно, с точки зрения представлений об административной эффективности, имевшихся внутри номенклатурной системы) секретарей могла запятнать репутацию того же Хрущева и подорвать авторитет местных партийных организаций.
Мы не располагаем источниками, позволяющими точно определить, как складывалась послесталинская политика в отношении руководителей регионов, но можем отметить два важных факта. Первый — проведение масштабной ротации секретарей, которая не могла не быть результатом согласия по этому вопросу в Президиуме ЦК. Второй — продолжение прежней позднесталинской линии неполитических, мягких ротаций, нацеленных на повышение административной активности аппарата в решении задач, поставленных центром. После смерти Сталина такие ротации уже не дополнялись громкими политическими делами, сопряженными с арестами и физическим уничтожением местных руководителей.
Уже первая волна перестановок секретарей после ухода Сталина была тесно связана с экономической кампанией — попытками быстро нарастить производство сельскохозяйственной продукции. Решение этой задачи в стране, измученной постоянными продовольственными трудностями, имело особое значение и должно было повысить акции нового руководства в глазах населения. На пленуме ЦК КПСС в сентябре 1953 года, давая откровенную оценку состоянию сельского хозяйства, советские лидеры заявили о пересмотре нескольких ключевых принципов сталинской аграрной политики: предполагалось снизить налоги на производителей сельскохозяйственной продукции, списать имеющуюся задолженность, повысить заготовительные и закупочные цены. Программа экономического стимулирования была важной новацией, которая, однако, не отменяла традиционные, преимущественно административные способы управления сельским хозяйством. Одним из ключевых оставалось возложение ответственности за состояние деревни на партийных секретарей, которых призывали «изменить методы руководства сельским хозяйством»[390]. Конечной целью объявлялось решение продовольственной проблемы «в ближайшие 2–3 года»[391]. Как обычно, были проведены показательные кадровые чистки, призванные повысить административную активность аппарата.
Таблица 10. Перемещения первых секретарей обкомов, крайкомов и ЦК компартий союзных республик, 1953–1957 годы
Составлено по: Региональная политика Н. С. Хрущева. С. 560–638.
a Случаи, когда в решении об освобождении были указаны соответствующие причины: «не справившийся с работой», «не обеспечивший руководство» и т. п.
Уже в декабре 1953 года были сняты за некомпетентность первые секретари двух аграрных регионов: В. И. Недосекин из Тульской области и С. А. Вагапов из Башкирии. В середине января 1954 года были вызваны в Москву и получили разнос в Секретариате ЦК бюро обкомов в полном составе из Ярославской, Астраханской, Брянской, Крымской, Калининской, Молотовской, Воронежской, Костромской, Новгородской областей и некоторых других регионов[392]. К концу января их руководители были сняты, по большей части как «не обеспечившие руководство»[393]. Всего за несколько недель десять региональных партийных комитетов РСФСР лишились своих первых секретарей, в вину которым главным образом ставилось наличие у колхозов крупных долгов перед государством[394]. Открытая этой кампанией ротация секретарей продолжилась в еще больших масштабах в последующие годы.
Ил. 8. В. М. Чураев при Хрущеве возглавлял различные кадровые отделы ЦК КПСС. Из фондов РГАКФД (г. Красногорск)
Как видно из приведенных данных, в 1954‐м и особенно в 1955 году текучесть первых секретарей была высокой, приближаясь к максимальным значениям первых послевоенных лет[395]. Вместе с тем, в отличие от сталинского периода, секретарям не предъявляли политические обвинения. В худшем случае снятым секретарям предъявлялись административные претензии с формулировками: «не обеспечивший руководство», «не справившийся с работой». Удельный вес смещений по таким основаниям был достаточно заметным: до трети в 1954 году. Можно предположить также, что фактически по отрицательным административным мотивам могли быть уволены и другие секретари, например формально отправленные на учебу или пенсию. Вместе с тем преобладающими были переброски между регионами или направление на другую должность с выдвижением наверх[396].
Количественные показатели перемен в секретарском корпусе свидетельствуют об их заметных масштабах в первые годы после смерти Сталина, но не дают возможности определенно ответить на вопрос о причинах этой массовой ротации. Если административные претензии к секретарям (плохие показатели работы регионов, особенно в сельском хозяйстве) лежат на поверхности и сформулированы в многочисленных документах, то возможная политическая подоплека по крайней мере некоторых смещений не столь очевидна. Ряд секретарей, лишившихся должностей, несомненно, были замечены в особой близости к Сталину, к опальным высшим руководителям страны (Берии, Маленкову) или не проявили должной лояльности по отношению к новому несталинскому курсу.
В литературе, как известно, распространено также мнение, что массовая замена региональных руководителей поощрялась Хрущевым с целью расширения его клиентской базы, прежде всего среди членов ЦК КПСС. Это в конце концов обеспечило его ключевую победу над большинством Президиума ЦК на пленуме в июне 1957 года[397]. В обоснование этого тезиса приводились данные о высоком уровне сменяемости региональных функционеров после смерти Сталина, а также результаты выявления сторонников Хрущева, представленных среди новых назначенцев[398].
Этот подход, однако, вызывает некоторые сомнения. Во-первых, Хрущев, вопреки распространенным представлениям, вряд ли имел полную возможность назначения руководящих кадров по своему усмотрению[399]. Например, должности региональных секретарей входили в номенклатуру Президиума ЦК, где у Хрущева было много противников. Эти опытные, умудренные политики, скорее всего, внимательно просматривали списки кандидатов на должности, и от их взгляда не укрылись бы имена клиентов Хрущева. Среди руководителей российских регионов, назначенных на свои должности в 1953–1956 годах, клиентами Хрущева можно считать лишь некоторых[400]. Кроме того, данные о высокой сменяемости руководителей на должностях, назначения на которые утверждались Центральным Комитетом, не означало автоматического увеличения количества сторонников Хрущева в составе самого ЦК.
Иные причины также ограничивали возможности для массовой расстановки в регионах клиентелы Хрущева. Сам Хрущев, долгое время работавший секретарем в Москве и в Украине, не мог не понимать, какое значение для управления регионами имели потенциал секретарей, доверие и поддержка местных сетей. Назначение секретарей без учета этих факторов было чревато ухудшением положения на местах, невыполнением планов и т. д., что подрывало бы репутацию самого Хрущева. Фактор административной действенности руководителя не обязательно был второстепенным по отношению к политической лояльности. Нередко приходилось соглашаться на назначение таких секретарей, которые не обязательно были известны Хрущеву, но демонстрировали качества, которые могли позволить им эффективно управлять своими регионами.
В общем, актуальной задачей для Хрущева было не только (и, возможно, не столько) назначение на секретарские должности своих клиентов, но также и завоевание поддержки региональных элит в целом. Многие реформы и реорганизации, инициированные Хрущевым, так или иначе могли отвечать интересам секретарей, усиливали их позиции. В области партийного строительства расширялись права обкомов и крайкомов при решении ряда организационных и бюджетных вопросов[401]. Важное значение имело сокращение номенклатуры ЦК и соответствующее расширение номенклатурных прав региональных партийных комитетов. Уже через несколько месяцев после смерти Сталина и за три дня до ареста Берии, 23 июня 1953 года, Хрущев внес в Президиум ЦК КПСС записку о введении новой номенклатуры ЦК, расширявшей права ведомств и регионов в части кадровых назначений. Номенклатура ЦК КПСС сокращалась с 45 до 25,3 тысячи должностей. При этом впервые создавалась так называемая «учетно-контрольная номенклатура», которая охватывала 11,4 из 25,3 тысячи позиций. В отличие от обычной номенклатуры, она предусматривала более мягкий контроль за назначениями. Кадры, входившие в ее состав, не утверждались Президиумом или Секретариатом ЦК, а лишь проверялись в отделах ЦК, то есть фактически назначались по согласованию с отделами. Сокращение действующей до того номенклатуры ЦК произошло за счет должностей первых секретарей райкомов областей, входящих в союзные республики, председателей райисполкомов РСФСР, районных уполномоченных по заготовкам и др. Новая номенклатура была утверждена 16 июля 1953 года решением Президиума ЦК КПСС[402].
В конечном счете новая номенклатура ЦК КПСС была результатом столкновений и согласования интересов различных групп партийных чиновников. С одной стороны, руководители аппарата ЦК старались избавиться от слишком большой номенклатуры, поскольку чисто технически не могли обеспечить реальный контроль за потоками кадровых перемещений. С другой стороны, они не хотели слишком заметного ослабления влияния центра в таком принципиальном вопросе, как кадровый. Свои интересы разными способами лоббировали региональные руководители. Их не устраивала номенклатурная опека Москвы при назначении большого количества работников низового уровня, прежде всего районного. В то же время исключение из номенклатуры ЦК означало для высокопоставленных региональных работников снижение их должностного статуса, карьерных и социальных гарантий. Такие противоречия разнонаправленных интересов, судя по всему, сыграли свою роль в затягивании рассмотрения вопроса о существенном (согласно первоначальным планам, 60–65 %) сокращении номенклатуры ЦК, подготовка которого началась в 1955 году. Только 1 июня 1956 года Президиум ЦК утвердил постановление о новой номенклатуре должностей руководящих работников, утверждаемых и освобождаемых ЦК КПСС. В основную номенклатуру были включены 9402 должности (1151 из них находилась в ведении Президиума, 5671 — Секретариата ЦК, 2580 — Бюро ЦК по РСФСР), а в учетно-контрольную — 3200. Это означало, что основная номенклатура ЦК КПСС сократилась почти вдвое, а учетно-контрольная — более чем в 3,5 раза. В решении о введении новой номенклатуры говорилось, что
уменьшение номенклатуры работников, персонально утверждаемых ЦК, приведет к сокращению канцелярской работы и позволит обкомам, крайкомам и ЦК компартий союзных республик, а также министерствам и ведомствам значительно улучшить работу по подбору, расстановке и воспитанию кадров, сосредоточить свое внимание на усилении контроля и оказании необходимой помощи в работе с кадрами в подведомственных им организациях.
ЦК предлагал партийным органам на местах также пересмотреть «в сторону сокращения» свою номенклатуру должностей, предоставив больше прав нижестоящим органам[403].
Пока готовилось это решение о номенклатуре ЦК, в феврале 1956 года на XX съезде партии в партийный устав были внесены другие изменения, расширявшие права местных партийных органов[404]. На следующий день после завершения съезда, 27 февраля 1956 года, «в целях более конкретного руководства работой республиканских организаций, областных, краевых партийных, советских и хозяйственных органов и более оперативного решения вопросов хозяйственного и культурного строительства РСФСР» было создано Бюро ЦК КПСС по РСФСР[405]. Образование этого органа упростило процесс взаимодействия обкомов и крайкомов Российской Федерации с ЦК КПСС. Кроме того, это был своеобразный политический жест, призванный укрепить поддержку руководителей российских регионов. У России появился свой, хотя и своеобразный аппарат ЦК, так же как и у других союзных республик. Более того, его возглавлял по совместительству первый секретарь ЦК КПСС.
Поддержка, которую получил Хрущев на июньском пленуме 1957 года, позволила принять новую серию решений в пользу местных секретарей. Повышалась заработная плата работников партаппарата. Расширялись права местных партийных комитетов в решении организационно-партийных и бюджетно-финансовых вопросов[406].
Однако самым серьезным шагом в перераспределении полномочий между центром и регионами было решение о перестройке управления промышленностью и строительством по территориальному принципу через советы народного хозяйства. Оно было принято пленумом ЦК КПСС в феврале 1957 года[407]. Вместе с упразднением значительной части центральных промышленных министерств были созданы 105 региональных совнархозов, призванных руководить экономикой в качестве своеобразных межотраслевых местных министерств. Новая система существенно расширяла реальные полномочия региональных сетей.
Эта реформа была инициирована Хрущевым и отражала его представления о системе управления экономикой и централизации. Как говорилось в предыдущих главах, при Сталине в большинстве регионов местные партийные функционеры занимались преимущественно сельскохозяйственным сектором, оставляя управление промышленностью на откуп центральным министерствам. Стремление Хрущева к тому, чтобы партия играла такую же значительную роль в управлении промышленностью, как и в управлении сельским хозяйством, являлось одной из причин создания совнархозов. Свою роль могло сыграть присущее Хрущеву интуитивное понимание проблем сверхцентрализации. Он видел, что центр перегружен информацией, которую невозможно обработать, а поэтому инициировал кампании против бумаготворчества и бюрократизма[408]. Приближение процесса принятия решений к производству в результате совнархозовской реформы было еще одним шагом на этом пути. В отличие от далеких министерств, которые не всегда хорошо знали реальное положение дел на подчинявшихся им заводах, обкомы и местные партийные организации, по мысли Хрущева, имели идеальные возможности для координации экономической деятельности с целью роста производства[409].
Передавая заметную долю полномочий в регионы, Хрущев и другие советские лидеры вовсе не подразумевали децентрализацию управления, а лишь делегировали ряд функций региональным представителям центра, прежде всего секретарям[410]. Ликвидируя центральные промышленные министерства, они имели в виду не децентрализацию как таковую, а создание такой системы, при которой региональный партаппарат должен был сменить министерства в качестве главного канала центрального контроля[411]. В отличие от Сталина, Хрущев сохранял убеждение в том, что местные руководители будут лояльно выполнять приказы Москвы, а также — что более важно — предоставлять правдивую и достоверную информацию о положении в их регионах.
Однако, ослабив многие институциональные ограничители, совнархозовская реформа, встроенная в сохранившуюся централизованную плановую экономику, воспроизвела в новом виде свойственные этому типу экономики противоречия. С одной стороны, местные парторганизации действительно стали поставщиками кадров для совнархозов и связными между ними и местными предприятиями. Это позволяло более эффективно решать проблемы снабжения, перераспределения ресурсов и т. д.[412] С другой — реформа перевела ранее свойственные ведомствам разобщенность и следование собственным интересам на региональный уровень[413]. Надежды на то, что региональные партийные секретари будут стоять на страже «общегосударственных интересов», быстро угасли. Для большинства из них необходимость выполнять свои планы перевешивала все прочие соображения. Руководители обкомов, получив приказ изыскивать скрытые производственные возможности, вместе с председателями совнархозов составляли завышенные, нереалистичные инвестиционные заявки и заниженные производственные планы[414]. Все это имело предсказуемые последствия. «Кампании, призванные обуздать местнические тенденции, неуклонно вели к подавлению местной инициативы, на развитие которой как раз и была нацелена реорганизация. Традиционная тяга к централизму давала себя почувствовать. Чтобы гармонично объединить все предприятия, приходилось создавать все новые и новые организации, призванные координировать и в свою очередь быть объектом координации», — отмечает один из исследователей[415]. В ходе длительного и сложного процесса система совнархозов была постепенно демонтирована.
Поделиться книгой: