– Стоп! – кричит режиссёр. – Совершенно безразличным голосом: «Войдите!»

– Войдите!

– Чуточку громче, иначе не слышно за дверьми. «Войдите!»

– Войдите!

– Нет, вот так: «Войдите!»

– Войдите!

– Это уже лучше. Ещё раз, господа, постучать и…

– Войдите!

– Отлично! Дайте свет! – кричит режиссёр, задрав голову к потолку. – Ещё света! Больше света на Валногу. Чёрт побери, ну включите вон те юпитеры! И светите не на письменный стол, а на Валногу, я же сказал! За окном тоже должен быть свет. Что? Там нет юпитера? Господи, поставьте его туда и не задерживайте нас.

Проходит полчаса.

– Так как же? – кисло говорит Валнога за письменным столом. – Будем наконец снимать?

– Сейчас, сейчас!.. Поставьте туда дуговую лампу. И осветите эту сцену. Так хорошо? – спрашивает режиссёр у ягодиц, торчащих из-под съёмочного аппарата.

– Роскошно! – отвечают ягодицы. – Только задняя стена слишком отсвечивает.

– Меньше света на заднюю стену! – ревёт режиссёр. – Хорошо?

– Роскошно! – повторяют ягодицы.

– Ну, давайте микрофон и звуковую пробу.

Два человека подтаскивают какую-то виселицу на колёсиках. На ней болтается небольшой предмет. Это микрофон, мерно покачивающийся над головой приунывшего Валноги.

– Тихо, пробуем звук! – кричит режиссёр.

Звякает звонок в контрольной кабине, рявкает клаксон, наступает тишина. Над дверьми ателье зажигаются красные лампочки: «Не входить!»

– Стучите! – командует режиссёр.

Стук. Валнога поднимает голову: «Войдите!»

– Ну, как? – кричит режиссёр. Из звуковой кабины вылезает молодой человек и пожимает обоими плечами. Ага, плохо слышно. – Спустите пониже микрофоны! А вы, господа, немного погромче. Повторить.

Стук. Валнога с отвращением поднимает голову:

– Войдите!

– Как теперь?

Молодой человек в кабине пожимает лишь одним плечом, что означает – сносно.

– Значит, можно начинать! – облегчённо вздыхает режиссёр. – Снимаем! Все лишние отойти! Тихо!

Ягодицы у аппарата принимают озабоченное выражение. Звякает звонок, рявкает клаксон – и воцаряется полная тишина.

Стремглав выбегает юноша в свитере, становится перед Валногой, вытягивает перед собой чёрную дощечку с крупной цифрой «27», выкрикивает громко: «Двадцать семь!» – хлопает большой полосатой хлопушкой и так же стремительно исчезает. Слышно лишь гудение аппарата.

– Стучите! – говорит режиссёр.

Моленда нежно и стыдливо стучится. Валнога поднимает голову: «Войдите!» Аппарат гудит.

– Стоп! – кричит режиссёр. – Ещё раз. После стука – секунда паузы. И постучать надо более неуверенно. Поехали. Тихо!

Звучит клаксон, и снова выскакивает юноша с дощечкой и полосатой хлопушкой.

– Стучите!

Валнога поднимает голову:

– Войдите!

Аппарат гудит, Моленда входит.

– Стоп! – кричит режиссёр. – Проклятье! Чтоб вам пусто было! Кто там топал сзади?

Начинается небольшой скандал.

Тем временем мы можем незаметно рассмотреть присутствующих. Нервный мужчина, который всё время кричит, нам уже знаком, – это режиссёр. Его можно узнать по халату, а также по тому, что он единственный имеет право курить в ателье. Около него всегда вертятся один или два молодых человека в свитерах – это помощники режиссёра, или «помрежи». На их обязанности лежит забота о том, чтобы исполнялись все указания режиссёра, чтобы актёры и весь необходимый реквизит вовремя были на своих местах и чтобы сами они оказывались под рукой, когда что-нибудь не ладится и необходим «громоотвод».

Тут же стоит курьер, которому доверены менее ответственные задачи, – например, носить за режиссёром кресло или бутылку вермута. Эти люди составляют штаб режиссёра; в него ещё входит так называемый «телефонист», то есть лицо, которое непрерывно откликается на телефонные звонки:

– Господин режиссёр сейчас не может подойти… да, да, сударыня, я ему обязательно передам…

И так далее. Ибо, как известно, человека зовут к телефону особенно часто, когда у него нет ни минуты времени.

Человек, который сидит или стоит в разных позах за аппаратом, сунув в него голову, это оператор, или «камерамэн».

Оператор – вполне заслуженное название, ибо у него должна быть твёрдая рука, верный глаз и быстрота действий. Как и его видные собратья в хирургии, Кукула[9] и Едличка[10], он окружён ассистентами. Оператор должен уметь снимать в любой позе: лёжа на животе, стоя на коленях, сидя в специальной тележке или возносясь к небу на подъёмном кране. Прильнув глазами к аппарату и обратив к окружающим заднюю часть тела, он покрикивает, чтобы Валнога немного повернулся, а Моленда отступил на десять сантиметров в глубину.

– Так, роскошно, а теперь побольше света на Моленду. Отлично, и поставьте туда ещё один рефлектор. Роскошно, грандиозно, теперь можно крутить.

И с подлинным энтузиазмом он «накручивает» восемьсот различных кадров, не имея ни малейшего представления о сюжете фильма. Его дело – «роскошно накрутить» хорошо освещённые кадры, о чём идёт речь в фильме – это ерунда и суета сует. Кадры – вот смысл жизни.

Внушительнее всего оператор выглядит, когда, взгромоздившись со своим аппаратом на тележку, он снимает наплыв: тележка надвигается, а оператор твёрдо и неумолимо целится своим объективом в актёра, напоминая пулемётчика в атакующем танке.

Косвенно в ведение оператора входит и осветительный парк. Этот парк, расположенный частично вокруг места съёмки и частично наверху, на галерее, состоит из юпитеров разной величины и типа. Маленькие нежно называют «малышки» или «крошки», те, что побольше, – «маули», а большие короткоствольные гаубицы, которые льют голубые потоки света, называют «угольки». Когда-то пользовались и снятыми с вооружения армейскими прожекторами, их прозвали «гайда». Кроме них, существует ещё так называемый «спот-лайт» (spot-light), дающий концентрированный свет, «параболическое зеркало», или «параболичка», затем «панхром», то есть продолговатый рефлектор полуваттного света, напоминающий театральный софит, и другие достижения осветительной техники, обслуживаемые электриками в синих комбинезонах. Когда режиссёр крикнет им:

– Алло, дайте открытый эффект, – это значит, что будет сниматься ночной эпизод. Если же:

– Чтоб засияло, как во Флориде! – значит, действие происходит в лучезарный день.

Если следует осветить всю сцену, говорят, что надо туда «напрудить» света, если же освещён должен быть только актёр, на него надо «брызнуть».

– Напрудите побольше света, а на Валногу брызните «крошкой». И поставьте там негра, чтобы свет не падал куда не надо! Готово?

«Негр» – это затемняющая ширмочка, или экран.

– Вот та стена сзади отсвечивает, – кричит «камерамэн».

– Наклоните побольше юпитер! – распоряжается режиссёр. – Теперь хорошо?

– Роскошно! – откликается оператор, чуть ли не дрожа от удовольствия.

– Внимание, – возглашает режиссёр. – Пробуем звук.

Это уже специальность человека, сидящего сзади в передвижной контрольно-звуковой кабине, которую также называют «бокс», или «будка», а самого специалиста именуют «звуковик», «звукометчик» или «звукочародей». Перед ним щиток с разными сигнальными лампочками, рычажками и регуляторами, которые усиливают, ослабляют или комбинируют звук. «Звуковик» прежде всего подаёт сигнал тишины. Как только прогудит его клаксон, закрываются все двери, и над ними загораются красные «стоп-лампы». В павильоне воцаряется тишина, нарушаемая разве тем, что кто-нибудь переступит с ноги на ногу и получит за это нагоняй. Происходит проба звука, при которой «звуковик» в своей кабине ловит звук, вертит рычажки и качает головой, если дело не идёт на лад. «Слишком слабо». Или «слишком громко». Или ещё, как говорят, «слишком много крика». Надо усилить, или ослабить, или что-то сделать с микрофоном, который болтается на передвижной «виселице», над головой актёров. У «виселицы» стоят ассистенты и подтягивают микрофон за шнуры, чтобы он всегда был повёрнут к говорящему актёру.

Из микрофона звук сперва идёт в контрольнозвуковую кабину и только оттуда в звуковую лабораторию, где он в различных аппаратах усиливается, улавливается фотоэлементом и записывается на звуковую дорожку. Кроме того, там ещё что-то делают с помощью нитробензола и других загадочных сил природы, но этого я уже никак не могу уразуметь, хотя, изобразив на лице живейший интерес и полное понимание, неоднократно говорил: «Ага»!

Зато мне стало ясно, для чего в начале съёмки каждого кадра выскакивает молодой человек в свитере, показывает табличку с цифрой, выкрикивает эту цифру и громко хлопает хлопушкой. Это нужно для того, чтобы зафиксировать номер кадра и место, где следует склеить звуковую ленту с оптической: для этого и служит удар хлопушки.

Далее присутствует здесь дама, обычно в халате, которая попеременно, хотя и без особого интереса, поглядывает то на сцену, то в сценарий: это сценариус, на ней лежит обязанность вычёркивать снятый кадр и отмечать, что на Валноге были брюки в полоску, а на Моленде – мягкая шляпа. Иначе в соседнем кадре, который будет сниматься, быть может, через неделю, Валнога, чего доброго, появится в брюках-гольф, а Моленда в котелке, что нарушило бы связность действия.

Теперь взглянем на актёров, снимающихся в картине. Их можно узнать или по костюмам, или по ужасающей гримировке: лица у них красные, губы фиолетовые, глаза подведены до невозможности. Большую часть времени они, собравшись в кружок, проводят в болтовне о рыбной ловле, гриппе и вообще о самых прозаических вещах.

Недалеко от них можно заметить человека с деревянной шкатулкой, он иногда подбегает и поправляет у Валноги усы или отлепившуюся бровь. Что касается статистов, то их лица не гримируются и сохраняют естественное выражение хронической меланхолии. Они обычно стоят кучками, терпеливо ожидая, когда придёт их очередь промелькнуть в какой-нибудь уличной сцене.

Кроме того, в павильоне в разгар работы толкутся ещё актёры из фильма, что снимается рядом, ротозеи, привлечённые надписью: «Посторонним вход воспрещается», различный подсобный персонал, поклонники и поклонницы и прочая публика обоего пола, которая, спотыкаясь о кабели, бродит среди декораций, скрипит половицами и чешет язык. В целом день съёмки является наглядной иллюстрацией того, как мало в этом мире работы у большинства людей.

Когда снимают под открытым небом, народу бывает гораздо меньше, – вероятно, потому, что нечем скрипеть. Такие съёмки происходят обычно в сырой осенний день. На заднем плане виден рассыпающийся средневековый город и бутафорская деревня. Кругом груды досок и гипсовых обломков. Среди этого хаоса ёжатся от холода актёры, режиссёр со своим штабом, дама-сценариус и ещё несколько человек: они ждут, пока осветители с помощью юпитеров соорудят «ясный летний день». В нескольких сотнях метров от них ждёт «звуковик» в своей передвижной кабине.

– Начали! – говорит наконец режиссёр. Но приходится подождать, пока в мутном небе пролетит самолёт, провожаемый укоризненными взглядами присутствующих. Потом надо подождать, пока кто-нибудь прогонит мальчишек, затеявших за соседним забором игру в футбол. Потом надо подождать, пока немного стихнет ветер. После этого посиневшие, съёжившиеся актёры сбрасывают наконец свои пальто и, дрожа от холода, произносят полдюжины слов. К сожалению, съёмку приходится повторить, потому что как раз в этот момент с грохотом обрушилась часть «средневекового города».

А наблюдавший всё это прохожий поглубже засунет руки в карманы и с тихой грустью подумает о том, как тщетны и преходящи все дела человеческие.

В общем, как я уже сказал, гораздо лучше снимать в ателье. А уж если в картине обязательно должна быть натура, то её снимают без актёров, в виде задней проекции. Видовой фильм демонстрируется на экране, находящемся среди других декораций, и играющие перед ним актёры «плывут в лодке» или «мчатся в авто» на фоне убегающего пейзажа (этой самой задней проекции). В лучшем случае ставится ещё вентилятор, чтобы не был забыт и «натуральный ветерок».

– Так, – говорит режиссёр. – Поехали!

Как же всё-таки делается фильм?

Если даже отвлечься от всей техники съёмки, мы с удивлением увидим, что фильм делается совсем не так, как представляет себе зритель. Зритель, например, думает, что актёры кино играют какое-то действие. Это одно из главных кинозаблуждений: на самом деле актёры играют только отдельные кадры, причём в произвольном порядке. Связное действие проявляется только под конец, при монтаже. Киноактёр – не носитель действия, он лишь носитель типа. Носитель действия – режиссёр. Киноактёры не произносят диалогов, а лишь отрывки, которые потом будут склеены в одно целое. Актёру редко приходится сказать больше одной фразы на протяжении одного кадра. Он никогда не может вжиться в роль, но лишь в тип, который надо пронести через несколько десятков или сотен отрывочных, не согласованных между собой сцен, каждая продолжительностью от полминуты до минуты. Игра киноактёра – это цветные камешки, из которых потом режиссёр складывает мозаику.

– Теперь, мадемуазель, вы должны вспыхнуть и сказать: «Нет, никогда!» – распоряжается режиссёр.

И актриса вспыхивает и восклицает: «Нет, никогда!»

– Стоп! – говорит режиссёр. – Отлично. Теперь дадим свет и начнём.

Через полчаса кадр отснят.

– А теперь, мадемуазель, молча заплачьте, – требует режиссёр.

И мадемуазель молча плачет.

– Стоп! – говорит режиссёр. – Дайте свет, и начали.

– Сто двадцать семь! – кричит юноша в свитере и хлопает хлопушкой перед самым носом у мадемуазель. Она молча плачет, и аппарат гудит.

– Стоп! – восклицает режиссёр. – Хорошо!

И съёмка продолжается. Может быть, сейчас будет сниматься сцена, в которой мадемуазель впервые увидит того, по ком она в кадре сто двадцать семь молча плакала.

– Сегодня дело шло отлично, – радуется режиссёр, когда к вечеру его, изнемогающего от усталости, едва не выносят на носилках из павильона. – Накрутили двадцать кадров!

А эти двадцать кадров на экране промелькнут за десять минут, да ещё зачастую большинство из них выбросят при монтаже. Такая уж это работа.

Поэтому расстаньтесь с иллюзией, будто обожаемая вами кинозвезда как-нибудь переживала те поцелуи, слёзы и пылкие взгляды, которыми она пленяет вас на экране. Куда там! Это были лишь номера кадров. Впрочем, если вы не хотите отказаться от иллюзий – тоже хорошо; зачем, в самом деле, смотреть на кино более критически, чем на многие другие человеческие поступки?

В мастерских и лабораториях

В кинематографии всё ещё много технически несовершенного, примитивного. Например, актёры играют, так сказать, «вручную», кустарно. Всё ещё не изобретена машина, которая сыграла бы скорее и экономнее. Но, видимо, придёт и это.

Пока же то, что сыграно и отснято «вручную», попадает в великолепные и совершенные машины.

В них вставляется катушка отснятой плёнки, и машина автоматически проявляет, фиксирует и копирует. Потом плёнка опять попадает в человеческие руки – к техническому контролёру. Слишком светлые или слишком тёмные копии помечаются и вставляются в другую машину, которая сама исправляет их. Потом склеиваются оптическая и звуковая ленты. Потом плёнка лакируется, и я не знаю, что ещё. Короче говоря, всё делается тихими и изящными машинами в светлых стеклянных лабораториях, слегка пахнущих химикалиями, и чистых, как операционная в клинике. Здесь неторопливо двигаются люди в белых халатах и нитяных перчатках, нежными движениями рук сматывая и разматывая блестящие киноленты. Говорю вам: лаборатория, где обрабатывается фильм, – настоящее чудо техники по сравнению со съёмочным павильоном. Что поделаешь, человеческий труд, видно, во все века неизбежно бывает немного сумбурным и драматически напряжённым, связан со спешкой, криком, шумом, потом лица и скрежетом зубовным…

Из лаборатории фильм выходит ещё не готовым. На рулонах кадры в том порядке, как их снимали, с пятого на десятое. Фильм надо прежде всего просмотреть в демонстрационном зале, где он впервые появляется на экране и выглядит примерно так,

На экран вылетает юноша в свитере, выставляет табличку с номером «27», кричит:

– Двадцать семь! – хлопает хлопушкой и исчезает. Валнога сидит у письменного стола и пишет. Слышен стук. Валнога поднимает голову:

– Войдите!..

– Стоп! – звучит голос режиссёра. – Повторить! После стука должна быть секундная пауза…

Снова выскакивает юноша с табличкой, кричит:

– Двадцать семь! – и хлопает хлопушкой. За письменным столом сидит Валнога и пишет. Слышен стук.

– Войдите!..

– Стоп! – орёт режиссёр. – Проклятье! Чтоб вам пусто было. Кто там топал сзади?.. Какая скотина…