Скажи мне нет, скажи мне да…

Так, ничего.

Генрих

Не мучь меня, скажи.

Семен

Я не хотел – мне страшно захотелосьстать коммунистом. Это как болезнь —сильней меня.

Генрих

Так, может быть, пройдет?Болезнь сдается, если мы приказыее не выполняем и о нейникто не знает, кроме нас самих.

Семен

Я подал заявленье о приеме.

Генрих

Тогда прощай.

Семен

Нет, Генрих, погоди.Ты смотришь так, как будто обвиняешьменя в предательстве. Но разве в прошломгоду меня не отпустили выиз нашего отряда? Я считал,что я вполне свободен.

Генрих

Ты свободен.Но у меня есть сердце, и ононадеялось, пусть вопреки рассудку,что ты, Семен, вернешься к нам, а тыизбрал иное.

Семен

Выслушай меня.Так получилось. Я ходил в райкомбез всякой цели – просто отдохнуть,послушать то доклад, то сообщенье,в которых столько ясности и правды,не сознавая, чтó в моей душедавно уже творится. Секретарьрайкома проницателен, как всякий,кто никого не любит. Он заметил,что я не пропускаю выступленийпропагандистов; что дрожит мой голос,когда докладчику я задаювопросы. И сегодня он прочелто на моем лице, что утаитьне мог я, раз не ведал, чтó со мной.И он спросил, хочу ли я вступитьв ряды, в шеренги – знаешь сам.

Генрих

И ты?

Семен

Ответил да и подал заявленье.

Генрих

Что ж, этим да со мною ты навекипрощался и прекрасно это знал.Могу ли я, нацист, антисемит,тебя, как прежде, видеть каждый деньи помнить, что у сердца ты хранишьжидомасонский партбилет? Прощай.Не плачь, Семен, ты выбрал сам разлуку.

Семен

Мне отказали, Генрих.

Генрих

Отказали?

Семен

Да, отказали, и надежды нет.

Генрих

Выходит, большевицкий секретарьдал волю проницательности, толькочтоб щегольнуть уменьем разбиратьсяне в классовых одних конфликтах, но ив сердцах людей? Завидное уменье!Тщеславие, достойное марксиста!

Семен

Он не тщеславен, он правдив. Но мне —мне плохо, Генрих. И сейчас впервыея понимаю, сколько вынес ты,полжизни умолявший о приемев число борцов за чистоту славянскойи просто русской крови. Пусть тебяне принимали, ты не перестални верить в идеалы высшей расы,ни, главное, содействовать партийнойорганизации. Ты лучше всехмое утешишь горе.

Генрих

Стой, Семен!Ты говоришь не принимали, будтопод вечной резолюцией с отказомстояла подпись не твоя, а чья-точужая! Будто, встретив не тебяво френче черном с вышитым орлом,я раз и навсегда поклялся жизньборьбе с евреями отдать! А тыменя в архивы только посылал,хвалил мой ум, но формы так и не дал.Ты запер от меня волшебный мир,где льется кровь, витрины бьют и крикиагонии и торжества слышны!Я и не говорю про детский сад.

Семен

Про «Юную славянку»?

Генрих

Про нее.Когда в отряде приняли решеньеночами строить садик judenfrei,я так хотел в бригаду записаться,а ты сказал, что из меня строительтакой же, как боец.

Семен

Зато сейчасты самый там любимый воспитатель.

Генрих

Но всякий раз, когда туда вхожу,мне чудится, встречаю укоризнув глазах детей и слышу тихий шепот:не он, не он построил эти стены,и ради нас не он не спал ночей.

Семен

Я думал, Генрих, ты великодушней.Когда я разуверился в нацизмеи бросил наш отряд, ты мне сказал,что на меня не держишь зла. А позжеты согласился видеться со мной,хотя я в штатском и постыл мне китель,владеющий твоим воображеньем.Простив однажды, навсегда простить —не в этом ли достоинство партийца?

Генрих

Легко сказать прощаю. Как забыть,что и светловолосые малютки,и кровь, за них пролитая, и пламя,сжигающее пыльные страницы, —всё, всё, что стоит жизни и восторга,сошлось в твоих глазах, Семен, в твоихгубах, произносивших отказать!А голос занимающих твой пост,хоть скажет да, всё будет как-то пресен.

Семен

Мои глаза и голос – как у всех,кто отвечает за прием в отряд.И ждут тебя полуночные стройки,погромы, схватки: дети – всюду дети,кровь – вечно кровь, огонь – всегда огонь.Перед тобою – жизнь. А я один.

Генрих

Всю жизнь отряда ты унес с собой.Вот и надежду отнял. Но вернемсяк тебе. Сейчас один – и вдруг звонят,и голос в трубке говорит: ты принят.Я много лет такого ждал звонкаи знаю: ожиданье пуще членствапривязывает к партии. Ты будешьрыдать при виде здания райкомаи даже поворота к переулку,ведущему туда, но посещатьоткрытые собранья парт-ячейкине перестанешь, за секретаремследя: не пригласит ли в кабинет,не скажет ли: мы рассмотрели сноватвое, товарищ, заявленье, и —

Семен

Не издевайся надо мною, Генрих.Я знаю: шансов нет.

Генрих

Пусть нет, хоть странно,что коммунисты, при своем хваленомуменьи кадры подбирать, тебясовсем не ценят!

Семен

Генрих, перестань.Всю жизнь ты смотришь на меня глазамиюнца из гитлер-югенда. В райкомене дети – трезво на меня глядят.

Генрих

Мерзавцы и слепцы. Но я не этохотел сказать. Ты бойся не отказа —иное страшно: страшно полюбитьприемную райкома, где твоисосредоточены мечты и горе,сильнее, чем партийную работу,которой чаешь, – чем листовки, маршии митинги. Вот истинное горе:вдруг чудо, солнце, партбилет – а тыне в силах отказаться от бесплодных,протоптанных маршрутов. Плачь, Семен!Что слаще слез? А у меня их нет.〈1996〉

Дума иван-чая

Шкаф

Я потерял от шкафа ключ,а там мой праздничный костюм.         Скажи мне нет, скажи мне да         теперь или никогда.Я не могу придти к тебев другом костюме, не могу.         Скажи мне нет, скажи мне да         теперь или никогда.Я не могу спросить тебяв другом костюме, не могу.         Скажи мне нет, скажи мне да         теперь или никогда.Мой праздничный костюм, ты здесь —но не могу тебя надеть.         Скажи мне нет, скажи мне да         теперь или никогда.〈1999〉

Снеговик

Строили снеговика вдвоем.Обнимают ком, по насту скользят.Пальцы не гнутся, снег стал темный.Без головы оставить нельзя.Сорок у одного. Хорошо хоть,другой здоров – молодец, звонит.«Спросите, что в школе, спросите еще,зачем он снеговику говоритне таять, к нам приходить домой.Он огромный, он мне не нужен.То безголовый, то с головой.От него на паркете темные лужи».〈1995〉

Елка

М. А.

В личико зайчика, в лакомство лис,в душное, в твердое изнутри         головой кисельною окунись,         на чужие такие же посмотри.В глянцевую с той стороны мишень,в робкую улыбку папье-маше         лей желе, лей вчера, лей тень,         застывающие уже.Голыми сцепляйся пальцами в круг,пялься на близкий, на лаковый бликпод неумелый ликующий крик,медленный под каблуков перестук.〈1995〉

Каток

Хорошо, старичок и зазноба,мозг мне грейте и грейтесь оба,угрызая или морочасквозь горящих ушей:на таком на московском морозене до правды уже.Наша тень – то втроем, то па́рная —невесомо рывками обшариваетдикий сахар-каток,как сухая рука начальничкапод дохою гладит твой, ласточка,моя ласточка, локоток.〈1995〉

Черёмушки

В Черёмушках вечером как-то пресно.Зато у некоторых соседокглаза – хоть к вечеру и слезясь —чересчур рассеянные, ясные,куда-то уставились мимо нас.Пошли над какою-нибудь нависнем.Тихо так, слабо.Хорош.Вот и не видишь, чего ты там видела.Будем звать тебя крошка,а ты нас папа.〈1995〉

Из Вильяма Блейка

1. Горе младенца

Мать стонала; отец плакал.Страшен мир, куда я выпрыгнул,гол, беспомощен, вереща,будто бес укутан в облако.Корчился в руках отца,скидывал свивальник.Выдохшись, спеленат – хмуроприпал к матери.

2. Мальчик пропадал

Ты куда, отец, отец!убавь шаг, убавь;окликни, отец, окликни меня,не то я пропал.Такая тьма, нет отца;мальчик в росе насквозь.Болото глубокое, мальчик плакал.И туман исчез.

3. Мальчик нашелся

Мальчик плутал по болотувслед страннику-свету;заплакал, а Бог около;облик отца, в белое одет.Наклонился; взял за руку;отвел туда, где мать,бледная от горя, по безлюдным торфамискала, плача, мальчика.

4

Сердце от коханой навек умолчи:вовек оно не говори`мо,ибо гладя ходит бризневидимо немо.До самого дна, по самое дносердце говорю ей:вздрогнет плача холодна —и прочь на волю.Едва меня покинет она,идет прохожий мимо:единым вздохом поймананемо да невидимо.

5. Дума иван-чая

А. Н.

Я пошел через парк:кора серая, кроны шумные.Чу – иван-чайзвенит свою думу:«Бывает дрема в грунте,где негромкий мрак.Там, страхи мои бормоча,я счастлив был.Потом я вышел на свет,похож на зарю как брат,на новое счастье рассчитывая.Но мне не по себе».〈1995〉

Имярек и Зарема

1

Только не смерть, Зарема, только не врозь.Мало ли что сторонник моральных нормдумает – нас не прокормит думами.Солнце зароют на ночь – ан дышит утром,а мы наберем с тобою грунта в рот,в дрему впадем такую – не растолкают.Тронь меня ртом сéмижды семь раз,со́рочью сорок тронь, сéмерью семь.Утром что с посторонних, что с наших глаз —сóрок долой и сéмью, тронь и меня:сплыли – и не потеряем, не отберут.

2

Простачок такой-то, приди в себя.Мертвое не тормоши, а отпой.Там ясный пил и ты кислород,куда имелись ключи у той,кто мне роднее, чем мое сердце.Там-то случалось и то и сё:твое послушай, ее конечно.Ты точно пил святой кислород.Вот – ей некстати. Сам расхоти.Холодна – не льни, отошел – не хнычь.Сосредоточься, суше глаза, молчок.Счастли`во – у постылого в глазах сухо.Не ищет повод сказать а помнишь.Тебя мне жалко. Какие планы?Кто вздрогнет, вспомнив?                                 Про вечер спросит?Кому откроешь? Лизнешь чье нёбо?А ты, такой-то,роток на ключ и глаза суши.

3

Коля! Зара моя, моя Зарема,та Зарема, которую такой-тоставил выше себя, родных и близких,по подъездам и автомобилямдрочит жителям и гостям столицы.

4

И лишь бы врозь, и льну.Мне скажут: что ж ты так?Вот так, однако, —и это пытка.〈1995〉[1]

Ковер

«Давай, ты умер» – «Да сколько разуже в покойника и невесту» —«Нет, по-другому: умер давно.Пожалуйста, ляг на ковер, замри.Нету креста, бурьян, но ябываю и приношу букет.Вот чей-то шелест – не твой ли дух:я плачу, шепчу ему в ответ» —«Лучше я буду крапива, лопух:они лодыжки гладят и щиплют.Новое снизу твое лицо —шея да ноздри да челка веером».〈1996〉

«Москва – Рига»

Мы Луне подчиняемся,мальчик мы или девочка.В честь Луны спой-ка, девочка,         вместе с мальчиком песню:мы не помним из школьногокурса по астрономиини твое расстояние,         ни орбиту, ни фазы,но ты нáпоминáешь намо себе то приливамикрови или балтийскими,         то ума помраченьем,и за окнами поездамимо изб и шлагбаумовты летишь вровень с бледными         лицами пассажиров —шли и впредь своевременнов дюны соль сине-серую,по артериям – алую,         нетерпенье – маньяку.〈1996〉

Тихий час

Тот храбрей Сильвестра Сталлоне илиего фóтокáрточки над подушкой,кто в глаза медсестрам серые смотрит         без просьб и страха,а мы ищем в этих зрачках диагнози не верим, что под крахмальной робойничего почти что, что там от силы         лифчик с трусами.Тихий час, о мальчики, вас измучил,в тихий час грызете пододеяльник,в тихий час мы тщательней проверяем         в окнах решетки.〈1996〉

Близнецы

Н.