Государство против революции

В 1930 году в стране были закрыты женотделы[236]. В 1934 году И. В. Сталин объявил об окончательном разрешении женского вопроса[237]. Равноправие женщины и мужчины было закреплено в ст. 122 Конституции СССР 1936 года. Власти видели в советской женщине производителя трудовых ресурсов и солдат, а также экономически дешевую, готовую работать за идею рабочую силу.

Прекратилось строительство домов-коммун и «домов нового быта». Вместо конструктивистских построек стали возводиться помпезные сооружения в имперском стиле неоклассицизма. Объединения и студии конструктивистов были закрыты.

Как мы уже отмечали, в 1932 году была введена паспортная система с обязательной разрешительной пропиской. Впоследствии в паспортах стали ставить отметки о регистрации брака, и правовое значение стал иметь только зарегистрированный брак[238].

Разводы стали осуществляться исключительно в суде в присутствии публики. Отчеты о бракоразводных процессах публиковались в прессе. Развод стал компрометирующим обстоятельством, а иногда стоил партбилета.

В отношения супругов власть вмешивалась через подконтрольные ей квазиобщественные организации. За «аморалку» граждан пропесочивали на партийных, профсоюзных или комсомольских собраниях.

В итоге суть семейной политики большевиков изменилась на прямо противоположную: произошел переход от уничтожения традиционной семьи к ее охране и принудительной стабилизации. Соответственно, изменилось и законодательство. Все тот же семейный кодекс (КЗоБСО) 1926 года из закона, ориентированного на минимальное вмешательство государства в семейно-брачные отношения, превратился в репрессивный консервативный документ, регламентирующий практически все стороны семейной жизни.

Патриархальная крестьянская семья, центрированная на домохозяйстве, была разрушена в ходе принудительной коллективизации. Новая советская семья оказалась вполне традиционной, то есть «буржуазной» семьей, мало чем отличающейся от семьи времен «проклятого царизма», хотя и называлась ячейкой социалистического общества. В результате перманентного жилищного кризиса изменился количественный состав семьи, особенно в городах: она стала малой, или «нуклеарной», в которой совместно проживали только родители с детьми[239].

Жилищные страдания

Наряду с методами прямого воздействия на сознание человека – рационального, суггестивного и принудительно-силового – существует множество опосредованных. Одним из наиболее эффективных является изменение жизненного пространства людей. Собственно, многообразие человеческих культур в значительной степени обусловлено именно этим фактором.

В первые месяцы Советской власти и в ходе Гражданской войны произошло качественное изменение среды обитания городских жителей. В рамках идеологии марксизма в ленинской интерпретации наряду с черным переделом земли в пользу крестьян произошел не менее черный (в смысле – все отнять и поделить) передел жилья среди городского населения.

Все жилые помещения в городах были обобществлены[240]. «Советская власть экспроприировала полностью все дома капиталистических домовладельцев и передала их городским Советам; произвела массовое вселение рабочих из окраины в буржуазные дома; передала лучшие из них рабочим организациям, приняв содержание этих зданий на счет государства…»[241]

Право собственности на жилье заменялось жилищным наймом. При таком положении очень быстро основная часть жилищного фонда стала государственной. Жилье сдавалось гражданам по договору найма. Нормативное регулирование стало выделять указанный договор, придавая ему больше социальных функций и, следовательно, перемещая, по существу, договор имущественного найма по поводу одного объекта – жилья – на «границу» частного и публичного права. Государство все больше и больше вмешивалось в жилищные отношения. Контроль за жилищной сферой возложили за НКВД.

В соответствии с декретом СНК РСФСР от 25 мая 1920 «О мерах правильного распределения жилищ среди трудящегося населения»[242], вся жилая площадь сверх установленной местными властями нормы подлежала изъятию и перераспределению. В результате большинству горожан пришлось обитать в так называемых коммунальных квартирах, где случайным образом оказывались люди, различающиеся своими ценностными установками, мировоззрением, а главное – бытовой культурой. Зачастую их разделяли фанерные перегородки, а то и вовсе занавески. Они были практически лишены приватности в своей личной, в том числе и интимной, жизни. А ведь возможность уединения – одно из условий сохранения психического здоровья.

Понятно, что в силу вышеназванных причин жильцам коммуналок очень редко удавалось уживаться мирно. Гораздо чаще проявлялись самые худшие качества человеческой натуры: желание досадить соседу, выжить его с жизненного пространства, отомстить за прошлые обиды, даже если они причинены не им лично, а тем сословием, из которого он вышел. Человек, измученный непрерывными коммунальными склоками, озлоблялся, ненавидел весь мир и только и искал, на кого разрядить свой стресс. Видимо, именно на это намекал Воланд, заявив, что квартирный вопрос испортил москвичей (да и вообще всех городских жителей в стране).

Крестьяне, широким потоком вливавшиеся в ряды рабочих, вообще не имели навыков городской жизни, не знали, как следить за городской квартирой. Например, они не могли смириться с тем, что нужник находится не на задворках домовладения, а рядом с кухней или столовой. Это напрочь противоречило их базовым культурным нормам.

«Та хозяйственная работа, которая так важна для сохранения жилища – вовремя вставить стекло, законопатить щели, вбить гвоздь, залатать крышу, – повседневный ремонт, отсутствие которого приводит к быстрому и прогрессирующему разрушению жилища, – почти совершенно исчезла за время революции, ибо лишилась своей основы – заинтересованности в сохранении жилища со стороны его обитателя, неуверенного в завтрашнем дне»[243]. Только в Москве было разрушено или пришло в полную негодность 11000 зданий, в том числе 7000 жилых, насчитывающих 41000 квартир[244]. Новых домов никто не строил, а старые – не ремонтировал.

В условиях быстрого роста городского населения за счет крестьян страна испытывала острый жилищный кризис. Стало очевидно, что бесконечно заниматься переделом жилищного фонда царской России уже бесполезно. Необходимо восстанавливать разрушенное и строить новое.

В восстановительный период НЭПа власти попытались переложить часть ответственности за строительство и поддержание жилищного фонда на плечи граждан. Жилищная политика Советской России стала резко меняться.

Постановлением Совнаркома РСФСР от 8 августа 1921 г. запускалась новая жилищная политика, допускавшая «возмездное отчуждение недвижимого имущества»[245]. 20 октября была утверждена инструкция Наркомюста и НКВД, устанавливающая, кто и как может приобрести договоры купли-продажи строений[246]. На основе названных документов была утверждена и инструкция НКВД от 14 ноября 1921 года «О порядке отвода и сдачи жилых помещений», предоставившая коллективам жильцов, арендаторам и домовладельцам определенную самостоятельность в эксплуатации помещений с целью освобождения населения от излишних стеснений и регламентаций в занятии жилищ[247].

В докладе НКВД в 1921 году были определены основные направления новой жилищной политики. «Для борьбы с жилищной разрухой в целом должно вызвать самодеятельное попечение населения о сохранности, ремонте и восстановлении жилищ, для чего необходимо:

а) создать в населении уверенность в беспрепятственном пользовании своим жилищем, отказавшись от системы выселений и переселений;

б) укрепить хозяйственную деятельность как коллективов жильцов, так и многочисленных мелких владельцев, гарантируя исправным жильцам, а равно владельцам невыселение и неуплотнение в пределах санитарного минимума;

в) пересмотреть в местах проведенную муниципализацию, установив, какие дома должны остаться в хозяйственном ведении Коммунотделов, исходя из учета жилищных коммунальных и общегосударственных потребностей (школы, больницы, дома-коммуны, учреждения и т. д.), а равно учитывая хозяйственные возможности Коммунотделов. Дома, изъятые из непосредственного хозяйственного ведения Коммунотделов, передавать в долгосрочное пользование коллективам жильцов на условиях полного хозяйственного попечения о домах, под контролем Коммунотделов. При отсутствии заявления коллективов возвращать дома бывшим владельцам на тех же условиях хозяйственного попечения;

г) вызвать стремление к строительству жилищ коллективами и отдельными гражданами, предоставив строящимся определенные гарантии пользования и эксплуатации»[248].

Такая политика была диаметрально противоположна генеральной линии, осуществлявшейся Советской властью с первых дней своего существования. Главный признак новой жилищной политики заключался в том, что в жилищное хозяйство возвращались частная инициатива, личные денежные средства и частная собственность. Был дан старт процессу демуниципализации – возвращению отобранного частного жилища его бывшим владельцам, а также проживающим в домовладениях коллективам жильцов[249].

В конце 1921 года был издан Декрет о демуниципализации небольших жилых зданий[250]. Документ предписывал: «Обязать коммунальные отделы в двухмесячный срок пересмотреть списки муниципализированных домов и представить в Народный комиссариат внутренних дел утвержденные списки тех домов, которые… могут быть переданы коллективам и отдельным лицам…»[251]. Коммунальным отделам НКВД было дано поручение выделить категорию ненужных местным исполкомам строений и передать их обратно владельцам или коллективам жильцов[252]: «Дома могут быть возвращены бывшим владельцам лишь при условии производства в годичный срок полного ремонта дома»[253].

Демуниципализации подлежали строения, не занятые государственными и коммунальными учреждениями, общежитиями рабочих или коллективами жильцов, небольшие – размером в одну-две квартиры, с общей площадью до 25 кв. саженей (113,75 кв. м) в провинции и чуть больше – до пяти квартир – в Москве и Ленинграде[254] (за исключением барских особняков)[255].

Жилье по большей части было возвращено прежним либо передано новым владельцам. Был введен категорический запрет на административное перераспределение и уплотнение, ограничено действие института государственного обеспечения жильем[256].

Власть, передавая дома, доведенные ею до аварийного состояния, лицам, готовым взять на себя заботу о них, делало это не без собственной выгоды – при возврате домов 10 % полезной площади поступало в распоряжение жилищных органов[257].

14 августа 1922 года был принят декрет ВЦИК и СНК «О праве застройки», в котором устанавливалась возможность заключения договоров о предоставлении городских участков под застройку, в том числе жилищную. Впоследствии текст этого декрета практически целиком, с некоторыми изменениями, был включен в раздел «Вещное право» Гражданского кодекса РСФСР 1922 года (ст. 71–84). В 1924 году 72 % построенного жилья было возведено частным путем[258].

Предпринимались попытки возрождения жилищной кооперации. Впервые нормативный акт, посвященный жилищной кооперации, был утвержден постановлением ЦИК и СНК СССР от 19 августа 1924 года «О жилищной кооперации»[259]. В этом документе, в частности, определялись следующие виды жилищных кооперативов: жилищно-арендные кооперативные товарищества, создаваемые для эксплуатации муниципализированных домовладений; рабочие жилищно-строительные кооперативные товарищества по сооружению новых и восстановлению разрушенных домов; общегражданские жилищно-строительные кооперативные товарищества, куда входили группы кустарей, ремесленников и мелкой буржуазии, лица свободных профессий, квалифицированные служащие – иными словами, представители тех слоев, которые имели возможность строить жилье на собственные средства. При этом правила заселения, уплотнения и содержания квартир устанавливало правление жилищного товарищества, а не местные власти или государство.

В декабре 1924 года с целью привлечения частного капитала к строительству жилья был принят декрет ВЦИК и СНК РСФСР «Об увеличении жилой площади путем привлечения к строительству частного капитала»[260].

При этом рассчитывать на приобретение комфортного для проживания государственного или муниципализированного жилья никому не приходилось: власти зорко следили, не появятся ли где «излишки» жилплощади, с тем чтобы наложить на них руку. В Инструкции НКВД № 171 от 25 марта 1925 года говорилось: «В случае обнаружения свободных квартир или свободных непроходных комнат жилищные органы… предъявляют правлению жилтоварищества письменное требование о заселении свободной площади в течение двухнедельного срока… По истечении срока заселение свободной площади может быть произведено по усмотрению жилищных органов». Свободными комнаты считались в случае, если число комнат в квартире превышало число жильцов. При этом за каждой супружеской парой и каждыми двумя детьми до семи лет признавалась только одна комната[261].

Были, конечно, и исключения. Согласно декрету ВЦИК и СНК РСФСР «О праве пользования дополнительной жилой площадью»[262], к привилегированным категориям были отнесены: больные, требующие изоляции; ученые, государственные служащие; «ответственные сотрудники военного и морского ведомств, принадлежащие к высшему командному, высшему административному и высшему политическому составу», а также члены Общества бывших политических каторжан и ссыльно-поселенцев и «вольно практикующие врачи». О том, какое количество тяжелобольных и врачей воспользовалось этими льготами, науке неизвестно, но то, что высокое начальство не жило в коммуналках – это точно. Им даже разрешалось задерживать квартплату сроком до одного месяца.

Несколько слов надо сказать о квартирной плате. С начала жилищного передела с рабочих плату вообще не брали. Остальные, конечно, продолжали платить, но по дореволюционным ставкам, которые галопирующая инфляция быстро превратила в пыль. Собственно, это и стало одной из основных причин жилищного кризиса. Теперь власти стали относиться к квартирной плате более рачительно. Постановлением ВЦИК и СНК РСФСР от 13 июня 1923 года «Об оплате жилых помещений в поселениях городского типа»[263] вводилась дифференциация квартплаты для разных категорий граждан. Понятно, что самая высокая ставка была предусмотрена для «лиц, живущих на нетрудовые доходы». За «лишнюю» жилплощадь, то есть свыше установленной нормы, полагалось платить по двойной ставке.

Наконец, власти озаботились и сохранением жилищного фонда. Декретом ВЦИК и СНК от 9 января 1924 года «О выселении граждан из занимаемых ими помещений»[264] устанавливалось, что дела о выселении граждан рассматриваются в суде по предъявлении соответствующего иска. Наряду с общими основаниями, предусмотренными для расторжения договора имущественного найма, а также для договора найма жилого помещения, документ указывал на такое основание, как «хищническое отношение к жилищу». При этом таковым признавались действия, влекущие за собой порчу жилища, пользование помещением и общими частями дома вопреки их назначению и с нарушением установленных правил (колка дров в помещении, загрязнение канализационных труб). В некоторых случаях предусматривалось внесудебное (административное) выселение.

14 июня 1926 года ВЦИК и СНК РСФСР было принято постановление, название которого говорит о сути данного документа: «Об условиях и порядке административного выселения граждан из занимаемых ими помещений»[265]. Вместе с тем через два месяца вступил в силу акт, значительно сужающий пределы вмешательства государства в жилищные права граждан. С принятием 16 августа 1926 года постановления ВЦИК и СНК РСФСР «Об ограничении принудительных уплотнений и переселений в квартирах»[266], по существу, был закончен период «великого передела» (перераспределения) жилищного фонда.

В 1923–1930 годах предпринимались попытки подготовки Жилищного кодекса РСФСР. Было подготовлено два проекта.

Первый проект был разработан в Главном управлении коммунального хозяйства НКВД РСФСР под руководством Д. И. Шейниса и опубликован в 1926 году[267]. Но после того, как в декабре 1930 года были ликвидированы наркоматы внутренних дел республик СССР, проект кодекса ушел в историю, поскольку рабочая группа вместе с российским наркоматом перестали существовать.

Второй проект[268], разработанный Центрожилсоюзом (объединением жилищных кооперативов), был создан с учетом проекта НКВД РСФСР.

Однако разработчики слегка припозднились. Как говорится, концепция стала заметно меняться. В постпереломные годы новая жилищная политика активно сворачивалась наряду с другими, хоть и сильно урезанными, но все же рыночными отношениями в рамках НЭПа. Большевики с самого начала жилищного передела очень хорошо сознавали, что жилищный вопрос – это очень эффективный способ манипулирования людьми и контроля над ними, а также неисчерпаемый ресурс пропаганды. Им не нужны были прозрачные законодательно оформленные правила распределения и владения жильем, не нужны независимые игроки на этом поле.

Поэтому проект Жилищного кодекса оказался «не способен служить орудием пропаганды советской жилищной политики, не отражает перспектив социалистического строительства, дает случайное, на глазок, без сколько-нибудь твердого обоснования, разрешение ряда важнейших вопросов, сохраняет в действующем законодательстве немало таких наследий буржуазного права, которые не имеют в нынешних условиях разумного оправдания, делает ряд важнейших политических ошибок правоуклонистского и отчасти «левацкого» типа, оставляет недоделанной даже задачу внешнего объединения всех важнейших норм в области жилищного права и злоупотребляет никому не нужной фразой»[269]. И вообще «неверие в перспективы социалистического строительства сквозит у авторов проекта также и в полном игнорировании перспектив расширения ресурсов жилплощади. На неопределенное количество лет вперед проектом фиксируются нормы в 6 и 8 кв. метров, наличие которых не только идет вразрез с указанными выше задачами пропаганды наших достижений и перспектив среди рабочего класса других стран, но и не отражает даже тех возможностей, которые намечены нынешней пятилеткой»[270].

После таких выводов дискуссии о Жилищном кодексе на некоторое время прекратились. К необходимости кодификации жилищного законодательства вернулись только в 1980-х годах.

Вообще, вентиль, позволявший решениям суверена перетекать в нормы позитивного права, активно закручивался. Со времен ранненэповских кодексов (1922–1926 годов) до конца 1960-х годов был принят только один кодекс – Исправительно-трудовой, да и тот стал скорее памятником права, чем действующим законом (см. § 3 главы 4).

Власть решила превратить жилище в средство контроля населения и его воспитания в патерналистском духе. Для этого ей требовалось стать единственным собственником всего жилищного фонда страны, произвольно определять правила владения и распоряжения жилищем, монопольно решать, сколько и какого качества квадратных метров положено человеку, кто и при каких условиях может их получить.

Для начала с целью предотвращения неконтролируемого перемещения граждан по городам и весям была введена прописка[271]. Этот институт разрешительной регистрации граждан по месту жительства даже пережил СССР и формально был отменен только в 1993 году.

Затем 9 августа 1926 года были приняты поправки в УК РСФСР (декрет ВЦИК, СНК РСФСР «О дополнении Уголовного кодекса РСФСР статьей 135-А»)[272], которые исключили возможность для граждан решить свои жилищные проблемы путем покупки жилья или его аренды в городских муниципализированных и национализированных строениях, за исключением владений, сданных на праве застройки. Покушения граждан на любую государственную или муниципальную собственность изначально пресекались самым жестким способом.

Постановление СНК от 15 ноября 1927 года «О мероприятиях по жилищному хозяйству в городских поселениях»[273] гласило: «Во всех муниципализированных и национализированных домах воспрещается заключать договоры на сдачу вновь лицам с нетрудовыми доходами жилой площади выше пределов, устанавливаемых местными областными, губернскими и окружными исполнительными комитетами или советами народных комиссаров автономных республик. В тех же домах воспрещается заселение жилой площади лицами с нетрудовыми доходами в порядке самоуплотнения, обмена жилой площадью и сдачи ее в поднаем. После 1 октября 1929 года жилая площадь, занимаемая в муниципализированных и национализированных домах лицами с нетрудовым доходом, не должна превышать предельных норм, устанавливаемых местными исполнительными комитетами».

В постановлении ЦИК, СНК СССР от 4 января 1928 года «О жилищной политике»[274] нетрудовому элементу так и вовсе было запрещено селиться в муниципализированных домах: «Заселение освобождающихся помещений в муниципальных домах лицами нетрудовых категорий должно быть прекращено; в отношении лиц нетрудовых категорий, доход которых, облагаемый подоходным налогом, превышает 3000 рублей в год, срок найма помещений после 1 октября 1929 года не может быть продлен». Это же постановление предоставляет именно администрации предприятий и учреждений максимальные права владения и распоряжения жилищем. Так, промышленным и транспортным предприятиям предоставляется «право полного освобождения в административном порядке жилых помещений, находящихся на территории предприятий, от лиц, не работающих в данном предприятии».

Итогом и одновременно окончанием новой жилищной политики стало постановление ЦИК № 112 и СНК СССР № 1843 от 17 октября 1937 года «О сохранении жилищного фонда и улучшении жилищного хозяйства в городах»[275]. Постановление предусматривало единые процедуры оперирования с жилищем (распоряжения, переселения, предоставления жилища, лишения жилища и проч.). Оставлены были лишь два субъекта, располагающие правом вселения и выселения, – местная власть в лице Советов для муниципальных домов и государственные предприятия и учреждения в лице их администраций для ведомственного жилья.

Все нормативные акты, направленные на поддержку жилищной кооперации, были отменены. Жилищно-арендные кооперативные товарищества и другие формы жилищной кооперации, кроме ЖСК, были упразднены, поскольку «пайщики кооперации получили за счет государства квартиры в бессрочное и безвозвратное пользование и фактически превратились в привилегированных собственников жилой площади».

Дома, построенные и строящиеся жилищно-строительными кооперативами в основном за счет кредитов государственных банков, были переданы в ведение местных Советов. Если кредиты предоставлялись организациями, учреждениями или предприятиями, то дома передавались в их ведение. Правда, если кооперативы могли вернуть всю сумму кредита в течение шести месяцев, то дома оставались в их распоряжении. Понятно, что это смогли сделать очень немногие ЖСК.

Сохранившиеся кооперативы были жестко привязаны к государственным и партийным органам.

Постановлением от 17 октября 1937 года предписывалась обязательная письменная форма договора найма, в котором указывались основные права и обязанности сторон, а также их ответственность в случае нарушения договора. Многочисленные акты прежних лет, касающиеся жилищной сферы, были отменены либо систематизированы. Так что описанная ранее работа над проектами Жилищного кодекса в определенном смысле не прошла даром.

НКВД, будучи государственным органом, обладавшим огромной властью, мог дотянуться до каждого жилища, до каждого жителя, дабы принудить граждан следовать государственной жилищной политике.

Не только заведующие домами, домовладельцы, домоуправления и домовые комитеты плотно сотрудничали с НКВД, подразделения наркомата согласовывали прием на работу даже дворников. Согласно положению НКВД от 1 апреля 1925 года № 185 «О дворниках и ночных сторожах», «дворники обязаны оказывать помощь милиции в деле надзора за порядком»[276].

Управление жилищным хозяйством в стране осуществлялось в основном постановлениями, инструкциями и приказами соответствующих структур НКВД, а не законодательными актами. Эти многочисленные документы сохраняли силу вплоть до 1990-х годов.

Особое внимание уделялось так называемым специальным домам. 25 марта 1932 года за подписями Молотова и Сталина вышло постановление СНК СССР и ЦК ВКП (б) «О постройке домов для специалистов»[277]. В нем указывалось, что «в дополнение ко всем принятым и принимаемым мерам по развертыванию жилищного строительства в городах, кроме развивающегося жилищного строительства в центрах новостроек, для быстрого улучшения жилищного положения специалистов и ученых, инженеров и техников, беспартийных и партийных, работающих в различных предприятиях, учебных заведениях и учреждениях Союза ССР, построить в двухлетний срок, начиная с весны 1932 года, 102 дома с общим числом квартир 11 500».

Одним из первых был построен знаменитый Дом на набережной в Москве. Это был уникальный автономный комплекс в стиле позднего конструктивизма, включавший, помимо 505 квартир (по две на каждом этаже), клуб, кинотеатр, библиотеку, амбулаторию, детский сад и ясли, столовую, парикмахерскую, продовольственный и промтоварный магазины, сберкассу, спортивный зал и механическую прачечную.

Несмотря на комфортабельные по тем временам условия проживания, которым завидовали обитатели коммуналок, жизнь людей здесь подчинялась строгому распорядку. Вахтер в журнале записывал время ухода и прихода жильцов. Гости могли попасть в квартиры только после телефонного звонка с вахты хозяевам. Празднования каких-то событий необходимо было закончить к 23:00, посетителям запрещалось находиться в гостях после этого времени.

В годы массовых репрессий и Большого террора из 2500 жителей Дома на набережной более 800 стали жертвами репрессий. В некоторых квартирах по 5–6 раз менялись постояльцы. Порой квартиры целого подъезда стояли опечатанными: одни жильцы были расстреляны, другие – отправлены в тюрьмы и лагеря, в лучшем случае – выселены на окраины Москвы[278].

Для обычного человека жилая площадь была огромной ценностью. Предоставление дополнительных метров считалось огромной удачей, а получение отдельной квартиры – вообще немыслимым счастьем. Вот только ценой за такое счастье иногда была сама жизнь.

За крышу над головой приходилось платить кабальной привязанностью к месту работы. Речь идет о так называемых ведомственных домах. Такое жилье получило широкое распространение с 1930-х годов. В ходе демуниципализации значительное количество многоквартирных домов было передано в управление некоторым ведомствам и отдельным предприятиям и учреждениям. Размеры жилищного строительства министерствами и ведомствами значительно превышали количество домов, возведенных местными Советами. В этот период ведомственное жилье обычно имело вид бараков или общежитий.

Руководители этих структур быстро смекнули, что жилищный вопрос является хорошим средством закабаления квалифицированных работников. Сотрудники, терявшие связь со своим учреждением, проще говоря – увольнявшиеся, тут же теряли право на жилье и должны были его освободить. Те, кто увольнялся по собственному желанию, еще могли рассчитывать на предоставление другого жилья, а те, кого увольняли, – нет.

В итоге ведомственное жилье, а особенно дома-коммуны, жильцы которых вели общее домашнее хозяйство, стали генераторами трудо-бытовых коллективов. Для членов таких коллективов личная жизнь, семья и работа склеивались в нечто единое целое. Приходя в свой барак или общежитие, человек все равно оставался в кругу своего трудового коллектива и продолжал существовать под его контролем. В общем, как у Высоцкого: «Тут за день так накувыркаешься… Придешь домой – там ты сидишь!».

Многоквартирные дома в 1920–1930-е годы строились в небольшом количестве. Мало того, что они отличались крайне низким качеством, так и квартиры в этих домах нового быта были весьма своеобразными: в них обычно отсутствовали кухни, поскольку все должны были питаться в столовых. Проблему коммуналок они не только не решали, а еще и усугубляли, поскольку семьи в них по-прежнему расселялись покомнатно.

Для большинства граждан наличие жилья является важнейшей необходимостью. Вместе с тем существует небольшая прослойка людей, органически не способных находиться на одном и том же месте. Одни специалисты считают «скитания» своего рода психическим отклонением, другие – крайним проявлением свободолюбия.

В СССР бродяжничество, так же как и тунеядство и попрошайничество, считалось антисоциальным поведением и подавлялось прежде всего силовыми методами. Постановлением ВЦИК и Совнаркома от 26 августа 1929 года «О мероприятиях по ликвидации нищенства и беспризорности взрослых»[279] были установлены меры, направленные на перевоспитание бродяг и попрошаек. Их отлавливали и распределяли по категориям. Затем решался вопрос об их дальнейшем устройстве: направлении на работу, учебу, в социальные учреждения для нетрудоспособных или по прежнему месту жительства. Родственники безработных были обязаны содержать их.

Для тех, кто сопротивлялся, были созданы учреждения и трудовые сельскохозяйственные колонии. Эта деятельность в основном была поручена Народному комиссариату внутренних дел.

Таким образом, и те, кто рвался заполучить достойное жилье, и те, кто бежал от него, оказались под плотным контролем государства. Власти сумели взять под контроль возможность передвижения и выбор места жительства. Заработать квартиру было невозможно. Стать большим начальником или героем мирного или ратного труда было не только малореально, но и опасно. Распределение квартир осуществлялось в зависимости от заслуг фактически произвольно, поскольку системных законодательных актов, регулирующих распределение жилья, в те поры не было. Не было ни очередников, ни первоочередников, ни внеочередников – они появились чуть позже.

Квартиру можно было получить только за лояльное поведение по отношению к непосредственному начальству и властям вообще. Для этого необходимо было проявлять общественную и политическую активность, горячо и публично поддерживать все решения партии и правительства. Можно было еще написать донос на своего соседа по коммуналке, надеясь получить освободившуюся после него комнату. Трудно сказать, насколько широко было распространено это явление, но примеры точно были. Впрочем, все эти потуги получение желаемого жилья не гарантировали.

Безусловно, такие обстоятельства, в которых находилось большинство горожан, несли в себе мощный воспитательный эффект.

Люди отучались жить в условиях свободы и с радостью перекладывали ответственность за свою жизнь на начальство, осознавая свою беспомощность. Механизмы власти оставались для них тайной за семью печатями, а управленческих институций они боялись. Оставалось только ждать приказов свыше и исполнять их. Не все люди, конечно, но большинство, оценивая ситуацию, не рисковало выделяться из общей массы.

Поэтому вряд ли можно говорить о воспитании нового советского человека. Скорее речь шла о стремлении опереться на крайне консервативную крестьянскую психологию, тем более что большинство рабочих и мещан еще очень недалеко ушли от крестьянской культуры.

Воспитание трудом

Со времен Чарльза Дарвина[280] труд считается мощным воспитательным средством, способным даже обезьяну превратить в человека. Правда, никто не заставлял обезьяну взять в руки палку и превратить ее в орудие производства. Скорее всего, ей пришлось это сделать самостоятельно ради выживания в сложившихся жизненных обстоятельствах.

Марксистско-ленинское учение предполагало воспитание нового человека с использованием исключительно принудительного труда. Придя к власти, большевики первым делом ввели трудовую повинность, закрепив ее в принятой в январе 1918 года Декларации прав трудящегося и эксплуатируемого народа и Конституции РСФСР 1918 года[281]. По мнению Владимира Ильича, при социализме труд обязательно должен основываться на принуждении при регулирующей роли государства. «Субботники, трудовые армии, трудовая повинность – вот практическое осуществление в разных формах социалистического и коммунистического труда»[282].

Однако ни всеобщая трудовая повинность, ни милитаризация труда, ни трудовые армии, ни концентрационные лагеря, ни тюрьмы не смогли преодолеть развал производства, падение производительности труда, распад хозяйственных связей и деградацию общества.

Убедившись в очевидной вроде бы мысли, что подневольный труд неэффективен и не может быть основой социалистической экономики, власти дали задний ход и в рамках НЭПа допустили возможность восстановления в стране рынка труда, полностью ликвидированного в годы военного коммунизма.

Поскольку управлять рыночными отношениями в рамках Права катастроф невозможно, в 1922 году был принят типичный акт позитивного права – Кодекс законов о труде (КЗоТ)[283].

Основной формой привлечения к труду стал трудовой договор (ст. 27). Им определялся порядок найма и увольнения рабочего. В трудовые договоры вводились корректирующие коэффициенты и процентные добавки на тяжелые условия труда, более высокую квалификацию и пр., различающиеся по отдельным отраслям производства.

В течение 1922 года фабрики и заводы перешли в основном на сдельную оплату труда, что дало возможность значительно поднять заработок квалифицированных рабочих. Это способствовало росту производительности труда.

В то же время система хозрасчета привела к тому, что излишний балласт рабочей силы уменьшал заработную плату квалифицированных работников и административного аппарата. Предприятия стали избавляться от ненужных работников. Началась массовая безработица, которая усугублялась резким сокращением числа совработников (госслужащих), демобилизацией значительной части Красной Армии, ликвидацией революционных трудовых армий[284], которые к тому времени не могли прокормить даже себя, а также большим наплывом сельского населения в города. Безработица стала постоянным фактом советской действительности. Официальное число безработных в 1929 году приближалось к отметке 2 млн человек.

Постановлением Совета труда и обороны РСФСР от 13 июля 1923 года «Основные положения о работе бирж труда и мероприятиях по улучшению их постановки»[285] были восстановлены биржи труда, ликвидированные в 1919 году. В их функции входили регистрация безработных, содействие в трудоустройстве, оказание им материальной помощи. Биржи труда управлялись специальными комитетами, куда входили представители местного отдела труда, СНХ, земельного отдела и профсоюзов[286]. Понятно, что такое количество надзирающих и контролирующих органов не могло не привести к протекционизму и коррупции в работе этих, казалось бы, рыночных структур. Нередко представители этих самых комитетов требовали устроить на работу своих протеже. Руководители предприятий не хотели перечить «вышестоящим инстанциям» и безропотно принимали на работу не пойми кого.

Отметим, что не все участники Гражданской войны смогли примириться с новой действительностью. По стране прокатилась эпидемия самоубийств старых большевиков. «Коммунист, прошедший войны и революции, бесстрашно строчивший из пулемета, не мог понять новой советской действительности с буржуазией, ресторанами и танцами. Но и изменить ее он тоже не мог – борьба закончилась, стрелять в буржуев никто не приказывал. Оставалось стрелять в себя, как генералу, проигравшему сражение, потерявшему армию и бессильному что-либо изменить»[287].

1920-е годы стали как бы временем «отъедания», после чего неизбежным становился рост материальных запросов. Индекс заработной платы сильно возрос в период НЭПа, но он отражал всего лишь переход к нормальной жизни от голодного и полуголодного существования. Среди молодежи широкое распространение получил правовой нигилизм, повсеместно выплескивавшийся в хулиганство, пренебрежение к ценностям, морали и идеологии большевизма. Сытая жизнь с ее многочисленными соблазнами, образ жизни преуспевающего нэпмана для многих теперь уже являлись новыми жизненными стандартами, к которым необходимо было стремиться[288].

Лишившись силовых методов принуждения к труду, властям оставалось уповать лишь на суггестию. Даже Сталин, слывший горячим сторонником методов принуждения в годы Гражданской войны, в работе «Наши разногласия»[289] выступил за замену их методами убеждения в профсоюзной работе.

Однако одними пожеланиями повысить интенсивность и производительность труда было невозможно. Для этого требовалось обозначить четкую зависимость благосостояния работников от результатов их труда. Повысить производительность труда за счет механизации производства, как это было предусмотрено планом ГОЭЛРО[290], было практически невозможно. Парк машин и оборудования был изношен примерно на треть по отношению к 1913 году. Стоимость оборудования в 1925 году составляла две трети от довоенной[291]. Особенно пострадала тяжелая индустрия. И это при почти полном прекращении импорта и отсутствии кредитов для развития экономики.

Проблема и основное противоречие трудовых отношений периода НЭПа состояло в том, что капитализм допускался в экономическую практику только на определенных условиях. С другой стороны, частично восстановленные капиталистические отношения возвращали старые проблемы борьбы рабочих за свои права: за сокращение рабочего дня, снижение интенсивности труда, за более высокие ставки его оплаты. И не только на частных предприятиях, но и на государственных, к которым относились все крупные предприятия, прежде всего тяжелой промышленности. Поэтому 10 % прибылей государственной промышленности должно было идти на улучшение быта рабочих: на жилстроительство, детсады и ясли, дома отдыха, санатории и клубы. В общей совокупности эти начисления составляли до 30 % выдаваемой на руки зарплаты[292].

В 1927 году ежегодная выработка на одного рабочего составила 117 % по сравнению с 1913 годом[293]. Цифра весьма незначительная на фоне достижений и успехов в других странах. Одновременно обозначилось основное противоречие советской системы оплаты труда: с 1923 года рост заработной платы стал опережать увеличение производительности труда, несмотря на советскую аксиому в теории заработной платы – производительность должна расти быстрее, чем оплата труда.

Нараставшее противоречие рынка и планового хозяйства грозило коллапсом экономики. Надо было определяться: или туда, или сюда. Для высшего партийного и государственного руководства страны вопрос фактически был очевиден: новая экономическая политика должна быть решительно свернута, иначе можно потерять власть.

С провозглашением курса на построение социализма в одной стране, индустриализацию, переход к плановой экономике и свертыванию НЭПа начались бурные перемены в области трудовых отношений на производстве. Радикально менялось все направление советской экономической мысли – от нэповской идеи смешанной экономики, примирения классовых и трудовых конфликтов к идее любой ценой, невзирая на сопротивление отдельных групп и слоев населения, форсировать развитие производства, дабы обеспечить быструю трансформацию отсталой сельскохозяйственной страны в индустриальную, более сильную в экономическом и военном отношении, обеспечивающую и более высокий жизненный уровень населения[294].

Уже Постановление Совета труда и обороны от 18 мая 1926 года[295] ставило задачу повысить производительность труда в промышленности на 10 %. Среди намечаемых мер предусматривались полная загрузка предприятий, борьба с простоями, улучшение снабжения, увеличение степени использования оборудования и труда, сокращение потерь рабочего времени, издание инструкций о правах и обязанностях инженерно-технических работников, повышение трудовой дисциплины путем жесткого соблюдения условий коллективных договоров и правил внутреннего распорядка, рациональное использование рабочей силы, а также повышение квалификации рабочих.

При формально действующем КЗоТе в дело опять пошли решения в рамках Права катастроф, нацеленные: на введение принуждения к труду под страхом уголовной ответственности; усиление наказаний за нарушение трудовой дисциплины, выпуск брака, несоблюдение технологических процессов; усиление централизации в управлении трудовыми ресурсами; ухудшение условий труда и правовых гарантий для работников.

Вновь возобновились уже забытые, казалось бы, трудовые мобилизации. Постановлением ЦИК и СНК от 15 декабря 1931 года[296] союзному Наркомату труда по соглашению с профсоюзами и с разрешения Совета труда и обороны было предоставлено право перевода квалифицированных рабочих и специалистов на другую работу или в другую местность для использования по специальности без согласия самих работников. Позднее, в 1940 году, народным комиссарам предоставили право переводить сотрудников с одного предприятия на другое в принудительном порядке. За отказ сотрудник мог быть привлечен к уголовной ответственности. При этом самостоятельно поменять место работы было очень сложно, а тех, кому это удавалось сделать несколько раз, называли летунами и считали неблагонадежными элементами.

Мобилизация активно применялась не только в промышленности и сельском хозяйстве, но даже и в научно-технических разработках, особенно если речь шла о военном применении. Такие работы осуществлялись в военизированных закрытых учреждениях – «ящиках» – под бдительным присмотром правоохранителей, а то и вовсе в гулаговских «шарашках».

Этот способ производства не потерял своего значения вплоть до последних дней социалистического государства. Достаточно вспомнить сезонные мобилизации «на картошку», «на овощебазу», «на прополку» и т. д. К этим малоквалифицированным работам привлекались школьники, студенты, преподаватели, сотрудники исследовательских учреждений, инженерно-технические работники предприятий и прочая «интеллигенция», иногда даже рабочие. Экономическая эффективность таких мероприятий, скорее всего, была отрицательной. Но кто ее тогда считал? Главное – достичь заданной цели и правильно отчитаться.

В постановлении Центрального Исполнительного Комитета и Совета Народных Комиссаров Союза ССР «О мероприятиях по упорядочению оплаты простоя и брака на производстве и транспорте»[297] от 23 декабря 1931 годаустанавливалась жесткая ответственность работника даже при отсутствии его вины. Так, в документе говорилось: «За время простоя, происшедшего по вине работника, заработная плата не выплачивается. За время простоя, происшедшего не по вине работника, заработная плата выплачивается в размере половины тарифной ставки повременной оплаты работников. Работники, освобождающиеся вследствие простоя, должны на время простоя переводиться на другую работу, имеющуюся в том же или в другом предприятии или учреждении той же местности, с сохранением за ними среднего заработка по прежней работе. Брак, происшедший по вине работников, оплате не подлежит. При частичном браке по вине работника (если продукция по своему качеству не удовлетворяет установленным требованиям) оплата производится в пониженном размере. Если брак произошел не по вине работника, то за ним сохраняется до ⅔ тарифной ставки».

В 1933 году были огосударствлены профсоюзы. Был ликвидирован Наркомат труда СССР, а его полномочия переданы Всесоюзному центральному совету профессиональных союзов (ВЦСПС), который таким образом стал государственным институтом, а не общественной организацией.

Дальнейшая милитаризация и криминализация трудовых отношений относится к более позднему, нежели в данных очерках, периоду.