Государство против революции

– на учреждения для применения мер социальной защиты исправительного характера (дома заключения, исправительно-трудовые дома, трудовые колонии);

– сельскохозяйственные, ремесленные и фабричные и др.);

– учреждения для применения мер социальной защиты медико-педагогического характера (трудовые дома для несовершеннолетних правонарушителей, трудовые дома для правонарушителей из рабоче-крестьянской молодежи);

– учреждения для применения мер социальной защиты медицинского характера (колонии для психически неуравновешенных, туберкулезных и других больных заключенных, институты психиатрической экспертизы, больницы).

При каждом месте заключения учреждалась наблюдательная комиссия, которая занималась наблюдением за распределением, переводом заключенных, разрешением непосредственных свиданий и другими вопросами.

26 марта 1928 года ВЦИК и СНК РСФСР приняли постановление «О карательной политике и состоянии мест заключения»[196], где кроме прочего Наркомюсту предписывалось для классово чуждых элементов, социально опасных преступников и рецидивистов пересмотреть зачет рабочих дней, предоставление отпусков, переводов и т. п. В постановлении также говорилось о расширении полномочий начальников мест заключения. Формулировки постановления и расширение прав руководства лагерей открывали новые возможности для произвола администрации. О законности можно было только говорить.

7 апреля 1930 года СНК СССР утвердил Положение об исправительно-трудовых лагерях[197] – подробный нормативный акт, состоящий из более чем 50 статей, которым было установлено, что исправительно-трудовые лагеря находятся в ведении ОГПУ. С этого периода начинается история печально известного ГУЛАГа (Главного управления лагерей).

В такие лагеря направлялись лица, приговоренные судами к лишению свободы на срок от трех лет, либо лица, осужденные Особым совещанием при ОГПУ.

В зависимости от социального положения и вида преступления все осужденные делились на три категории:

1) заключенные из трудящихся (рабочие, крестьяне и служащие), пользовавшиеся до вынесения приговора избирательными правами, осужденные впервые на сроки не выше пяти лет и не за контрреволюционные преступления;

2) те же группы лиц, но осужденные на сроки выше пяти лет;

3) все нетрудовые элементы и лица, осужденные за контрреволюционные преступления.

Режим в лагерях разделялся на первоначальный, облегченный и льготный.

Заключенные, подвергающиеся первоначальному режиму, использовались на общих работах, проживали в пределах лагеря, в специальных помещениях, не имели права свободного выхода из этих помещений и направлялись на работу по общему списку.

Заключенные, подвергшиеся облегченному режиму, использовались для постоянной работы в учреждениях и на промыслах, проживали в общежитиях, прикрепленных к предприятиям, имели право отлучаться, направлялись на работы по рабочим книжкам и могли быть премированы.

Сверх условий, установленных для облегченного режима, заключенные, подвергающиеся льготному режиму, имели право на выход за пределы лагеря и занятие административно-хозяйственных должностей в управлении лагерем и по производству работ.

Труд заключенных применялся в первую очередь там, где местное население либо отсутствовало, либо не могло быть привлечено к основным работам.

Первыми такими лагерями были Соловецкий, Ухтинско-Печорский, Архангельский, Котласский, Пинюгинский, Сыктывкарский, Усть-Вымский и др., а наиболее известной стройкой явилось сооружение Беломорско-Балтийского канала, которое велось в период с 1931 по 1933 год. Число заключенных, осуществлявших строительство, превышало 10 000 человек.

Общее число заключенных неуклонно увеличивалось и с 1931 года никогда не опускалось ниже 1 млн человек. Наивысшее количество заключенных за всю советскую историю зафиксировано на 1 января 1950 года – 2 760 095 человек, из них 1 416 300 человек – в лагерях, 1 145 051 – в колониях и 198 744 – в тюрьмах[198].

К началу 30-х годов XX столетия ИТК РСФСР 1924 года не вписывался в установки партии и правительства и совсем не соответствовал «жизни» в лагерях. Задачи, стоящие перед тюремной системой, были совсем другими. Союзные акты, партийные установки требовали нового регулирования.

Первоначально Наркомюст РСФСР во главе с Крыленко 31 июля 1931 года утвердил Временное положение о местах лишения свободы. Затем с учетом практики применения его норм был разработан и принят в августе 1933 года новый Исправительно-трудовой кодекс РСФСР[199]. С одной стороны, в соответствии с положением об усилении классовой борьбы кодекс был нацелен на ужесточение пенитенциарной политики в отношении «классово-враждебных элементов» и «деклассированных элементов», а также «неустойчивых элементов из среды трудящихся». С другой стороны, определялись следующие цели:

«а) ставить осужденных в условия, преграждающие им возможность совершения действий, наносящих ущерб социалистическому строительству;

б) перевоспитывать и приспособлять их к условиям трудового общежития путем направления их труда на общеполезные цели и организации этого труда на началах постоянного приближения труда принудительного к труду добровольному на основе соцсоревнования и ударничества».

Среди лишенных свободы должна была в обязательном порядке проводиться политико-воспитательная работа. Таким образом, ко всем невзгодам жизни заключенного добавлялась промывка мозгов. Впрочем, этой процедуре в те времена подвергалось большинство населения страны.

Предусматривалось создание общественных организаций – культсоветов, избираемых общим собранием заключенных из своей среды, под председательством помощника начальника места лишения свободы по политико-воспитательной части. Культсоветы состояли из секций – массово-производственной, культурно-массовой, санитарно-бытовой и редакционно-издательской. Эти общественные организации должны были руководить среди заключенных развитием ударничества, проведением соцсоревнования, содействовать выполнению промфинплана, заниматься политической и культурно-просветительной работой и т. д.

При этом заключенные из числа «классово-враждебных элементов» не могли избираться на руководящую работу ни в какие ячейки самоуправления и общественные организации осужденных. Содержалась в новом ИТК и дежурная фраза о том, что «труд, политико-воспитательная работа, режим и система льгот во всех исправительно-трудовых учреждениях строятся, исходя из основных задач исправительно-трудовой политики пролетарского государства, и не могут сопровождаться ни причинением физических страданий, ни унижением человеческого достоинства». Такие нормы содержались еще в соответствующих положениях Российской империи (завершающий период), Временного правительства и вот теперь – в первых уголовно-правовых и уголовно-исполнительных актах Советского государства.

Были резко сокращены разновидности мест отбывания наказания в виде лишения свободы. Предусматривались только исправительно-трудовые колонии (фабрично-заводские, сельскохозяйственные, массовых работ и штрафные), а также учреждения для отбывания наказания несовершеннолетними (школы фабрично-заводского ученичества индустриального и сельскохозяйственного типов).

Заметим, что первоначально ИТК РСФСР 1933 года регулировал лишь часть системы лишения свободы как уголовного наказания, а именно связанную с исправительно-трудовыми колониями или общими местами заключения, подведомственными Народному комиссариату юстиции. Параллельно действовала система исправительно-трудовых лагерей (ИТЛ), подчиненная НКВД СССР. При этом непосредственно ИТЛ занимался ГУЛАГ.

К концу 1934 года в ГУЛАГ перешли все исправительно-трудовые учреждения, куда направлялись как осужденные судами, так и направленные по решению Особого совещания при НКВД. Тогда же в ГУЛАГ НКВД СССР были переданы и общие тюрьмы.

С 1930-х годов ИТК фактически не применялся, система наказания стала регулироваться в основном ведомственными документами НКВД СССР и ГУЛАГа.

За 1930–1953 годы в местах лишения свободы (лагеря, колонии и тюрьмы) умерло около 1,8 млн заключенных, из них почти 1,2 млн – в лагерях и свыше 0,6 млн – в колониях и тюрьмах. Особое место занимают два года – 1937-й и 1938-й, известные как годы Большого террора. За этот период по обвинениям политического характера было осуждено 1345 тыс. человек, или 35 % от общей численности заключенных за период 1918–1990 годов[200].

Таким образом, пенитенциарная система, а также места лишения свободы в Советском Союзе превратились в особо острый инструмент управления государством и обществом.

Казнь

Высшая мера наказания была предусмотрена несколькими десятками статей Уголовного кодекса и постоянно расширялась. Напомним, что одним из первых декретов Советского государства стал декрет II Всероссийского съезда Советов от 28 октября 1917 года «Об отмене смертной казни»[201].

Правда, спустя несколько месяцев – 21 февраля 1918 года – по инициативе Троцкого и активно поддержавших его Ленина и Сталина декретом СНК РСФСР «Социалистическое отечество в опасности!»[202] была возвращена смертная казнь, в том числе без суда.

«Руководящие начала по уголовному праву РСФСР» от 12 декабря 1919 года предусматривали смертную казнь как меру наказания. При этом не указывалось на составы преступлений, в отношении которых применяются те или иные виды наказания, в том числе и расстрел, лишь отмечалось, что «наказание должно разнообразиться в зависимости от особенностей каждого отдельного случая и от личности преступника».

17 января 1920 года большевики приняли постановление ВЦИК и СНК РСФСР «Об отмене применения высшей меры наказания (расстрела)»[203], где отмечалось, что разгром вооруженных сил контрреволюции дал возможность революционному пролетариату и правительству Советской России отложить в сторону оружие террора и отменить применение высшей меры наказания (расстрела).

Через два месяца – в декрете ВЦИК от 18 марта 1920 года «О революционных военных железнодорожных трибуналах (Положение)»[204] – упоминалось о порядке исполнения приговоров к расстрелу. Еще через два месяца, 22 мая 1920 года, был издан декрет ВЦИК «О порядке приведения в исполнение губернскими революционными трибуналами приговоров к высшей мере наказания в местностях, объявленных на военном положении, а также в местностях, на кои распространяется власть революционных военных советов фронтов»[205]. Декрет говорил о применении расстрела в местностях, которые были объявлены на военном положении и на которые распространялась власть реввоенсоветов фронта.

Ст. 33 Уголовного кодекса РСФСР 1922 года предусматривала применение расстрела по делам, находящимся в производстве революционных трибуналов, впредь до отмены ВЦИК, в случаях, когда статьями кодекса определена высшая мера наказания[206]. При этом смертная казнь не могла быть применена к лицам, не достигшим в момент совершения преступления 18-летнего возраста, а также к женщинам, находящимся в состоянии беременности.

После реформы судоустройства и введения в действие отредактированного в 1923 году УПК РСФСР допускалось применение смертной казни только по делам, находящимся в производстве Верховного Суда, губернских судов и трибуналов всех категорий.

«Основные начала уголовного законодательства СССР и союзных республик» 1924 года рассматривали смертную казнь как временную меру социальной защиты для борьбы с наиболее тяжкими видами преступлений, угрожающими основам власти и советского строя, применяемую впредь до ее отмены ЦИК СССР. Если со времени совершения преступления проходило не менее 10 лет, то расстрел подлежал обязательной замене по выбору суда изгнанием из пределов Союза ССР или лишением свободы со строгой изоляцией.

Особенностям применения расстрела в те годы были посвящены и другие нормативные акты, в частности постановление ЦИК СССР от 25 февраля 1927 года «Положение о преступлениях государственных (контрреволюционных и особо для Союза ССР опасных преступлениях против порядка управления)»[207], большинство положений которого в юридических составах содержали в качестве наказания «высшую меру социальной защиты – расстрел».

Уголовный кодекс РСФСР в редакции 1926 года воспроизвел большинство норм о смертной казни, но определял расстрел в качестве исключительной меры охраны государства трудящихся. Он упоминался применительно к 36 видам преступлений, начиная с контрреволюционных и заканчивая разбоем.

Следующим проявлением «человеколюбия» стало постановление ЦИК СССР от 15 октября 1927 года «Манифест ко всем рабочим, трудящимся крестьянам, красноармейцам Союза ССР. К пролетариям всех стран и угнетенным народам мира»[208]. В нем в ст. 9 провозглашалось «исключение из действующих уголовных кодексов союзных республик применения смертной казни, в качестве меры социальной защиты, по всем делам, кроме дел по преступлениям государственным, воинским и вооруженному разбою». В последующем соответствующие изменения были внесены в УК РСФСР.

2 ноября 1927 года Президиумом ЦИК СССР было принято постановление «Об амнистии»[209], в соответствии с которым всем осужденным к высшей мере социальной защиты по делам, по которым приговоры еще не приведены в исполнение, смертная казнь была заменена десятилетним лишением свободы со строгой изоляцией и конфискацией имущества. Исключение составляли активные члены политических партий, ставящие своей целью уничтожение советского строя, злостные растратчики и взяточники.

Ранее мы отметили, что после убийства Кирова немедленно были внесены поправки в уголовное и уголовно-процессуальное законодательство. Кроме прочего, ряд норм был посвящен упрощению судопроизводства и применению смертной казни на следующий день после вынесения приговора.

В дальнейшем смертная казнь была устойчивым атрибутом советского репрессивного законодательства, и если отменялась, то ненадолго и по сугубо конъюнктурным или пропагандистским соображениям.

Данные о применении смертной казни с 1 октября 1936 года по 1 ноября 1938 года приводятся в акте о передаче дел в НКВД от Ежова к Берии, подписанном в декабре 1938 года. В документе говорится о применении высшей меры наказания к 668 305 гражданам[210]. С учетом временных рамок, указанных в акте, эти данные неполные. «В конечном счете во время «ежовщины» было арестовано примерно 1,5 млн человек и чуть более 700 тысяч из них были расстреляны»[211], то есть в это время каждый день казнили в среднем по одной тысяче человек.

Глава 5

Зигзаги социальной политики

Сексуальная революция и семейные узы

«Обновленная» советская семья к моменту создания Советского Союза была выведена из-под церковной опеки, была провозглашена свобода браков, разводов, выбора имен. Буржуазное отношение к половым связям подверглось жесточайшей критике. Пролетарские семейные ценности вначале были закреплены в декретах, а затем обобщены в Кодексе законов об актах гражданского состояния, брачном, семейном и опекунском праве (КЗАГСБСОП), принятом в 1918 году.

Православную церковь большевики рассматривали прежде всего как элемент системы управления Российской империей, который необходимо разрушить, а также в качестве источника пропаганды христианской морали, которую они отрицали[212]. Вместо православной советские руководители устанавливали свою – коммунистическую – религию, которая также была инструментом управления.

Разрушение так называемой буржуазной семьи было одной из базовых доктрин марксизма, поскольку семья подавалась как средство угнетения женщин и детей патриархами семейств. «Отношения полов станут исключительно частным делом, которое будет касаться только заинтересованных лиц и в которое обществу нет нужды вмешиваться. Это возможно благодаря устранению частной собственности и общественному воспитанию детей, вследствие чего уничтожаются обе основы современного брака, связанные с частной собственностью, – зависимость жены от мужа и детей от родителей»[213].

Поэтому первыми декретами Советской власти, а также Кодексом законов об актах гражданского состояния, брачном, семейном и опекунском праве были отменены практически все запреты, распространявшиеся на семейно-брачные отношения в царской России[214].

Понятно, что внезапно открывшийся клапан котла под давлением революционной энергии привел к так называемой сексуальной революции в Советской России и СССР, о которой мы подробно рассказывали в предыдущих очерках[215]. Надо сказать, что автором термина «сексуальная революция» был Вильгельм Райх, правда он понимал под ним нечто иное, чем то, что произошло во времена НЭПа[216].

Поскольку сексуальный контроль в крестьянской и мещанской средах оставался весьма жестким, эта революция не носила глобального характера, а затронула лишь некоторую часть городской молодежи (в основном комсомольцев), часть богемы и некоторых деятелей Советской власти. Например, в середине 1920-х годов в СССР возникло первое в мире массовое движение нудистов, объединенных в общество «Долой стыд!», одним из вдохновителей и активным участником которого был видный партийный функционер Карл Радек[217].

На самую большую демонстрацию натуристов, как тогда называли нудистов, в 1924–1925 годы вышло несколько тысяч человек. Голую группу с большевистскими лозунгами и призывами не предавать классовую борьбу видели на Кузнецком мосту. Участники движения утверждали, что стыд есть самый худший бич, доставшийся от царской эпохи: «Мы уничтожили это чувство! Посмотрите на нас и увидите свободных мужчин и женщин, истинных пролетариев, сбросивших оковы символов буржуазных предрассудков!», «Долой мещанство! Долой поповский обман! Мы, коммунары, не нуждаемся в одежде, прикрывающей красоту тела! Мы дети солнца и воздуха!».

По всей России появлялись и множились кружки «Долой невинность!», «Долой брак!», «Долой семью!». На заре своего появления многие комсомольские ячейки видели свою основную задачу не в подготовке кадров для строительства светлого будущего, а в раскрепощении молодежи, развале старого мещанского быта и уничтожении православных оков нравственности времен «проклятого царизма».

Комсомольцы, вместо того чтобы заняться пропагандой коммунизма, с животной радостью спешили пропагандировать свободную любовь. Причем не иначе, как на собственных примерах.

Количество преступлений, связанных с изнасилованием, в 20–30-е годы XX века стало резко увеличиваться. К примеру, в 1926 году только Московским судом было рассмотрено 547 случаев изнасилования; в 1927 году – 726; в 1928 году – 849[218], хотя в криминалистической практике доказательство такого рода преступлений довольно затруднено. Особо рьяных насильников даже расстреляли.

А. Коллонтай ввела в оборот понятие «половой коммунизм», который пыталась претворить в жизнь революционная молодежь. Привычными стали призывы «Жены, дружите с возлюбленными своего мужа» или «Хорошая жена сама подбирает подходящую возлюбленную своему мужу, а муж рекомендует жене своих товарищей»[219]. Внебрачные связи имели почти четверть женатых мужчин и замужних женщин[220].

Следствием всех этих идей стала легитимация самых одиозных форм брака и семьи – от гомосексуальных и тройственных союзов до коммун, в которых добровольно жили несколько десятков человек, ведя совместное хозяйство, обобществляя все имущество, включая одежду, и «дружа организмами», не разделяясь при этом на постоянные пары.

Один из крайних секс-экстремистов тех лет В. Кузьмин, активный пропагандист идеи коллективных спален в домах-коммунах, рьяно настаивал на немедленном уничтожении семьи как «органа угнетения и эксплуатации»[221]. Его сподвижник архитектор К. Мельников в собственном доме по Кривоарбатскому переулку выстроил для сна коллектива одно общее помещение, лишь слегка разгороженное узкими вертикальными плоскостями[222]. Рождение детей мыслилось ими как еще один производственный процесс, направленный на воспроизводство и увеличение трудовых ресурсов.

Еще в 1920 году было принято совместное постановление Наркомздрава и Наркомюста «Об охране здоровья женщин»[223], в котором провозглашались бесплатность и свободный характер абортов. Аборт стал практически единственным способом планирования семьи.

Наплыв желающих был настолько велик, что в 1924 году были созданы специальные комиссии, которые выдавали разрешение на бесплатный аборт, применяя при этом, конечно же, классовый подход. Очередность была такова: безработные-одиночки; работницы-одиночки, имеющие одного ребенка; многодетные, занятые на производстве; многодетные жены рабочих. Остальным разрешения выдавали по остаточному принципу, так что кое для кого аборт стал платным[224].

Власти начали подозревать, что с марксистской теорией семейных отношений что-то не то. Особенно когда не оправдался прогноз классиков, что с исчезновением буржуазной семьи исчезнет и проституция, поскольку буржуазная семья «находит свое дополнение в вынужденной бессемейности пролетариев и в публичной проституции. Буржуазная семья естественно отпадает вместе с отпадением этого ее дополнения, и обе вместе исчезнут с исчезновением капитала»[225].

Наоборот, с первых дней Советской власти проституция росла высокими темпами, причем в нее вовлекалось все больше работающих женщин, поскольку зарплаты на жизнь не хватало[226]. Попытки покончить с этим наследием проклятого прошлого административными мерами привели к тем же результатам, что и за все предыдущие тысячелетия. То есть ни к каким.

Стоит ли говорить о широко распространившихся в этих условиях венерических заболеваниях, которые тогда не очень-то умели лечить – антибиотиков еще не было.

Таким образом, сексуальная революция приводила к вполне реальным социальным и управленческим проблемам, которые властям надо было как-то решать.

Управленцы стремились хоть как-то окоротить сексуальную революцию, однако сексуальная свобода, несомненно, являлась проекцией свободы вообще – одного из базовых лозунгов коммунистов еще до захвата ими власти, и формальный отказ от него был недопустим[227].

Борьба между сторонниками сексуальных свобод и стремившимися их ограничить управленцами развернулась при рассмотрении нового кодекса о семье.

В июле 1923 года на второй сессии ВЦИК Х созыва Наркомюсту РСФСР было поручено разработать проект нового кодекса о браке и семье. С 1923 по 1925 год Наркомюст вместе с Наркомпросом последовательно разработали три редакции проекта кодифицированного акта о семье. Окончательный вариант законопроекта обсуждался на сессиях ВЦИК дважды. В первый раз на 2-й сессии ВЦИК XII созыва в октябре 1925 года были одобрены основные положения проекта, представленного Наркомюстом РСФСР, но утверждение этого проекта было отложено до следующей сессии, так как ряд членов ВЦИК требовали дополнительного обсуждения. Проект был вынесен на широкое обсуждение[228].

«Особо дискуссионным оказался вопрос о возможности признания юридической силы за фактическими браками. <…> Н. В. Крыленко озвучил мнение многих участников дискуссии, полагавших, что регистрация брака является пережитком прошлого. Имели место и иные подходы к перспективам развития брачно-семейных отношений в СССР. Так, известный революционный и советский государственный деятель М. Н. Лядов, занимавший в изучаемый период должность ректора Коммунистического университета им. Я. М. Свердлова, в докладе, сделанном в 1926 году на собрании партийной ячейки вверенного ему университета, высказался даже за введение многоженства и многомужества»[229].

Одной из важнейших управленческих проблем была беспризорность. В 1921 году в России насчитывалось 4,5 млн беспризорников, а к 1922 году – около 7 млн. Количество детей в детских домах неизменно росло, но не могло идти ни в какое сравнение с количеством беспризорных. Так, в 1919 году в детских домах воспитывалось 125 тыс. детей, в 1921–1922 годах – 540 тыс.[230] При этом Кодекс об актах гражданского состояния, брачном, семейном и опекунском праве 1918 года категорически запрещал усыновление (удочерение), поскольку опасались, что это приведет к эксплуатации труда ребенка в семье усыновителей. Однако на практике детей нередко брали на воспитание без юридического оформления этого факта. Получалась парадоксальная ситуация: ребенок жил в семье, но его фактический воспитатель не имел права на его воспитание[231].

Так что появление декрета ВЦИК и СНК «Об изменении Кодекса законов об актах гражданского состояния, брачном и опекунском праве» от 17 мая 1926 года, допускающего усыновление, буквально накануне принятия второго по счету семейного кодекса было неслучайным. Вместе с тем данный декрет еще раз подчеркивал, что родительские права осуществляются в интересах детей, пытался внести ясность в понятие «отобрание детей у родителей и других лиц».

На протяжении года проект кодекса обсуждался на уровне местных Советов и имел широкий общественный резонанс.

В целом борьба вокруг кодекса завершилась компромиссом: нормативный документ по-прежнему оставался в парадигматике сексуальной революции, но управленцам удалось провести ряд принципиальных положений.

19 ноября 1926 года ВЦИК утвердил новый семейный кодекс. Кодекс законов о браке, семье и опеке (КЗоБСО) РСФСР[232] вступил в действие 1 января 1927 года. Он включал 143 статьи, распределенных на четыре раздела: о браке (I), о взаимоотношениях детей и родителей и других лиц, состоящих в родстве (II), об опеке и попечительстве (III), о записи актов гражданского состояния (IV). Второй кодифицированный акт в области семейных отношений действовал с изменениями и дополнениями около 40 лет.

С первой статьи в кодексе устанавливался государственный и общественный интерес, конечно же, с целью охраны личных и имущественных прав и интересов супругов и детей. Публичный интерес в семье не только появился, но и ставился выше личного.

С учетом Первой мировой, а затем и Гражданской войны и массовой миграции населения придавалось правовое значение фактическим брачным отношениям. Лица, фактически состоящие в брачных отношениях, не зарегистрированных установленным порядком, были вправе оформить свои отношения путем регистрации, с указанием срока фактической совместной жизни. Опыт действия данной нормы был воспринят и в 1944 году.

Режим общего имущества супругов распространялся также и на имущество лиц, фактически состоящих в брачных отношениях, хотя бы и не зарегистрированных, если эти лица взаимно признают друг друга супругами или если брачные отношения между ними установлены судом по признакам фактической обстановки жизни.

Кодексом были предусмотрены нормы о взаимном содержании супругов. Нуждающийся нетрудоспособный супруг имел право на получение содержания от другого супруга, если последний по признанию суда в состоянии оказывать ему поддержку. Правом на содержание равным образом пользовался нуждающийся трудоспособный супруг во время его безработицы.

Запись об отцовстве ребенка делалась по письменному заявлению отца и матери. Матери также предоставлялось право в период беременности или после рождения ребенка подать заявление об отце ребенка, указывая имя, отчество, фамилию и местожительство отца ребенка. Отец уведомлялся о поступившем заявлении. Если от него в течение месячного срока со дня получения им извещения не поступало возражения, то указанное лицо записывалось отцом ребенка. В течение годичного срока со дня получения извещения лицо, указанное в качестве отца, могло возбудить в суде спор против матери ребенка о неправильности ее заявления.

Принцип свободы развода получил новое воплощение. Брак мог прекратиться как по обоюдному согласию супругов, так и по одностороннему желанию кого-либо из них. Можно было развестись по почтовой открытке, отправленной в адрес ЗАГСа одним из супругов. Были случаи, когда браки расторгались на другой день после регистрации. При возникновении разногласий бывших супругов спор рассматривался в суде.

Расширились права женщин, родивших детей вне брака. Отныне они могли требовать от отца ребенка содержания на себя в период беременности и впоследствии на ребенка. Обязанность по содержанию ребенка возлагалась даже на лиц, лишенных родительских прав.

В то же время были введены классовые ограничения по назначению опекунами или попечителями (ст. 77). Юридико-технически это выглядело как отсылка к некоторым подпунктам ст. 69 Конституции РСФСР. В самом Основном законе перечисления касались ряда категорий (например, монахов). С мая 1929 года ст. 69 Конституции РСФСР была расширена, в 1930 году изменилась и ст. 77 КЗоБСО. Теперь все лишенные избирательных прав на основании закона или решения суда не имели и прав быть опекунами или попечителями[233].

Изменились функции органов записи актов гражданского состояния. С 1926 года на органы ЗАГСа возлагались не только обязанности по записи актов гражданского состояния, выдаче справок, ведению учета миграции населения, но и обязанность по борьбе с религией. Одной из ее мер становилась торжественная регистрация браков и рождения детей.

Нововведением стало и включение в кодекс 1926 года ст. 136, согласно которой браки между иностранцами и советскими гражданами, а равно браки между иностранцами, заключенные на территории Союза ССР, регистрировались на общих основаниях.

Кодекс 1926 года действовал до 1968 года.

Тем временем противостояние государства и революции продолжалось, и скорая победа партократии становилась очевидной.

Курс на разрушение традиционной семьи, завещанный классиками марксизма-ленинизма, был вначале постепенно, а затем более определенно заменен тенденцией укрепления семьи. Используя как суггестивные, так и репрессивно-правовые методы, власть приступила к постепенному сворачиванию свобод в сфере семейно-брачных отношений.

Появилось множество публикаций на тему «О вреде…»:

– свободной любви, поскольку, оказывается, Маркс и Энгельс были против[234];

– абортов, так как они вредны для здоровья женщины, и вообще, не рожающие женщины – эгоистки;

– домов-коммун и «домов нового быта», поскольку такой образ жизни есть забегание вперед и общество к нему еще не готово.

Впрочем, настроить общественное мнение в пользу традиционной семьи было несложно. Адептами «новой семьи» были в основном революционно настроенные молодые люди. Абсолютное большинство населения – патриархальные крестьяне и горожане зрелого возраста – крайне негативно относилось к нововведениям в семейно-брачных отношениях.

Не стоит забывать, что и первые лица государства воспитывались не в коммунах, а в традиционных, а то и патриархальных семьях и в душе полагали, что их собственные семьи есть «тыловое обеспечение» их многотрудной деятельности на благо народа.

Постепенно стало вводиться репрессивное законодательство в отношении семьи и ответственности женщин и мужчин за сексуальные отношения и воспитание детей.

В 1926 году все аборты стали платными, а в 1936 году было принято постановление «О запрещении абортов, увеличении материальной помощи роженицам, установлении государственной помощи многосемейным, расширении сети родильных домов, детских яслей и детских садов, усилении уголовного наказания за неплатеж алиментов и о некоторых изменениях в законодательстве о разводах»[235].

К уголовной ответственности за криминальный аборт привлекались сами женщины, врачи, лица, выполнявшие посреднические функции. Этот запрет продержался до 1955 года и стоил жизни немалому количеству женщин. Кроме того, он ознаменовал собой начало патерналистской, консервативной политики государства в отношении семьи.