Государство против революции

Сложно говорить о том, верил ли Сталин в интервенцию или сам ее придумал. Понимал ли, что П. Н. Милюков в силу возраста, здоровья и своего мировоззрения не хотел, да и не мог хотеть, чтобы какая-то страна захватила Россию.

Что касается «хитро увиливающих от „тенденции к интервенции”» Кондратьева, Юровского, Чаянова, они, конечно же, лично знали и Милюкова, и Рябушинского, поскольку Кондратьев и Юровский работали во Временном правительстве. Чаянов был одним из идеологов кооперативного движения и авторов текста закона Временного правительства «О кооперативных товариществах и их союзах», которые реально заработали в 1917 году[132]. Однако сказанное не является «пособничеством» в планах интервенции и вредительством советской экономике. Но главное – они принадлежали к окружению лидера правой оппозиции Бухарина.

И наконец, насчет Рябушинского. Менжинский мог и не знать, но кто-то из ОГПУ должен был быть в курсе того, что знаменитый в свое время русский промышленник П. П. Рябушинский[133], которому Рамзиным отводилась чуть ли не главная роль, умер 19 июля 1924 года от туберкулеза, то есть за шесть лет до проведения процесса.

Мощный удар по экономике вообще и по сельскому хозяйству в частности был нанесен расследованием и приговором по так называемому Делу «Трудовой крестьянской партии» (1931–1932). Дело вытекало из материалов процесса о «Промпартии». Процесс шел в закрытом порядке и по существу был разбит на несколько взаимозависимых уголовных дел, расследуемых по всей стране.

Причиной процесса стала борьба с вредительством, проходившая во всех сферах советской жизни, поводом – дореволюционное прошлое «вредителей, ненавидящих Советский Союз», работающих на высоких государственных постах и мешающих развиваться сельскому хозяйству.

Название «Трудовая крестьянская партия» появилось в деле о «Промпартии» и использовалось в возбужденном уголовном деле. На самом деле никаких организационных и прочих собраний, решений и действий в рамках этой мифической организации не совершалось. Следует отметить, что в конце 1927 года в Праге был проведен съезд эмигрантской организации с похожим названием – «Крестьянская Россия – Трудовая крестьянская партия», которую возглавил С. С. Маслов. О названии организации, активными членами которой они являлись, фигуранты узнали только из материалов дела. Показания выбивались.

26 января 1932 года коллегия ОГПУ признала Л. Н. Юровского, Н. Д. Кондратьева, А. В. Чаянова и многих других виновными. Н. И. Вавилов пытался заступиться за фигурантов, но сам оказался за решеткой как участник и даже организатор контрреволюционной деятельности.

Основной смысл показательных процессов был не только в том, чтобы доказать тезис Сталина об усилении классовой борьбы по мере строительства социализма[134], свидетельствующий о наличии латентной гражданской войны, но и в том, чтобы заразить подданных паранойей подозрительности и страха перед скрытым врагом, которым может оказаться чуть ли не каждый встречный-поперечный.

Ускорение процесса

Период сравнительно «умеренных» (по сравнению с тем, что было дальше) процессов конца 1920-х – начала 1930-х годов прекратился с убийством С. М. Кирова[135] 1 декабря 1934 года. Как говорится, концепция изменилась. Теперь целью стало выкорчевывание всей оппозиции, а также ликвидация старых большевиков, не признававших беспрекословный авторитет Сталина и не желавших участвовать в строительстве сталинской версии государства. Уничтожению подлежало все окружение оппозиционеров, начиная с родственников и заканчивая просто сочувствующими и попавшимися под руку[136].

В тот же день, 1 декабря 1934 года, было принято постановление Президиума Центрального Исполнительного Комитета СССР «О порядке ведения дел о террористических актах против работников Советской власти»[137]. Сталин лично принимал участие в составлении документа, в первом разделе которого значилось:

«1. Предложить следственным властям вести дела обвиняемых в подготовке или совершении террористических актов ускоренным порядком.

2. Предложить судебным органам не задерживать исполнения приговоров о высшей мере наказания из-за ходатайств преступников данной категории о помиловании, так как Президиум ЦИК Союза не считает возможным принимать подобные ходатайства к рассмотрению.

3. Предложить органам НКВД Союза ССР приводить в исполнение приговоры о высшей мере наказания в отношении преступников названных категорий немедленно по вынесении судебных приговоров».

В постановлении ЦИК СССР «О внесении изменений в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик» говорилось:

«Внести следующие изменения в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик по расследованию и рассмотрению дел о террористических организациях и террористических актах против работников Советской власти:

1. Следствие по этим делам заканчивать в срок не более десяти дней.

2. Обвинительное заключение вручать обвиняемым за одни сутки до рассмотрения дела в суде.

3. Дела слушать без участия сторон.

4. Кассационного обжалования приговоров, как и подачи ходатайств о помиловании, не допускать.

5. Приговор к высшей мере наказания приводить в исполнение немедленно по вынесении приговора».

Изменения в российский УПК были внесены Постановлением ВЦИК и СНК РСФСР от 10 декабря 1934 года[138]. Фактически не то что подсудимые, а подозреваемые лишались процессуальных, да и вообще любых прав. Про Конституции СССР и РСФСР никто и не вспоминал. Таким образом, уголовное законодательство подстраивалось под нужды нового витка репрессий.

2 декабря Сталин прибыл в Ленинград. Там он, кроме прочего, лично допрашивал Николаева. На допросе также присутствовали Ворошилов, Жданов, Молотов, Ягода, Чудов, Кодицкий, Медведь, Ежов[139].

Первой репрессиям подверглась Ленинградская область. В течение нескольких месяцев оттуда были выселены десятки тысяч человек. Под чистку попали так называемые бывшие люди: князья, графы, бароны, офицеры императорской и Белой армий, священнослужители.

Секретарю ЦК и будущему наркому внутренних дел Николаю Ежову Сталин дал указание искать убийц Кирова среди зиновьевцев[140]. Постепенно в следственных бумагах сложился «Ленинградский центр», в который НКВД на начальном этапе следствия включило 14 человек, знакомых с убийцей.

Закрытый судебный процесс по «Ленинградскому центру» был проведен 29 декабря 1934 года под руководством председателя Военной коллегии Верховного Суда СССР В. В. Ульриха. Все участники дела (14 подсудимых), включая убившего Кирова Л. В. Николаева, были приговорены к высшей мере наказания. Николаев был расстрелян в ночь с 29 на 30 декабря по закону, принятому позже совершенного преступления[141].

С 8 декабря начались обыски, аресты и допросы «зиновьевцев», которые не были лично знакомы с Николаевым. 16 декабря были арестованы Зиновьев и Каменев. К 23 декабря выявленные и причастные к зиновьевской организации оказались под арестом. Всего в Ленинграде и области было арестовано 843 «зиновьевца». 17 января 1935 года Сталиным было подготовлено закрытое письмо ЦК ВКП (б) (оно датируется 18 января) «Ко всем организациям партии. Уроки событий, связанных со злодейским убийством тов. Кирова». В письме говорилось, что «идейным и политическим руководителем «Ленинградского центра» был «Московский центр» зиновьевцев, который не знал, по-видимому, о подготовлявшемся убийстве т. Кирова, но наверное знал о террористических настроениях «Ленинградского центра» и разжигал настроения». В письме все участники зиновьевской оппозиции обвинялись в том, что они «стали на путь двурушничества как главного метода своих отношений с партией… стали на тот же путь, на который обычно становятся белогвардейские вредители, разведчики и провокаторы». Зиновьевцы были названы «замаскированной формой белогвардейской организации, вполне заслуживающей того, чтобы с ее членами обращались как с белогвардейцами»[142].

В 1935 году глава НКВД Генрих Ягода совместно с прокурором СССР Андреем Вышинским отчитались о воссоздании[143] внесудебных троек «по рассмотрению дел об уголовных и деклассированных элементах и о злостных нарушителях положения о паспортах» («милицейские тройки»). Также были образованы «тройки по СВЭ» (социально вредным элементам) и «обычные тройки».

Согласно приказу Народного комиссариата внутренних дел СССР от 27 мая 1935 года № 00192, тройки были образованы при всех управлениях НКВД. Их можно было организовывать только в краях, областях и республиках, подчиненных непосредственно центру. В состав тройки входили: председатель – начальник Управления НКВД или его заместитель, члены – начальник Управления рабоче-крестьянской милиции и начальник соответствующего отдела. Обязательным было участие в заседаниях прокурора. Тройки самостоятельно выносили приговор, руководствуясь правами, предусмотренными Положением об Особом совещании при НКВД СССР.

Решение тройки при отсутствии возражений прокурора приводилось в исполнение немедленно, а протокол направлялся на утверждение Особым совещанием НКВД. При наличии разногласий приведение в исполнение решения тройки приостанавливалось и дело переносилось на рассмотрение Особым совещанием НКВД.

Вскоре разгорелся конфликт между Вышинским и Ягодой. Последний был недоволен работой судебных органов, считал, что суды не справляются с возложенными на них задачами, упрекал их в отсутствии бдительности при охране революционного порядка и социалистической собственности, в волоките. Вышинский не ставил вопрос об упразднении Особого совещания. Он только пытался ограничить его компетенцию как административного суда, который рассматривал дела заочно, без свидетелей, а в ряде случаев – только на основании оперативных данных или заявления лишь одного свидетеля. Такой порядок, конечно, предполагал множество ошибок в ходе вынесения решений по делам. Некоторые из них рассматривались только на основании агентурных данных. В таких случаях прокуратура не имела права при опротестовании приговора освобождать этих осужденных. Легалист Вышинский вошел в жесткий клинч с адептом Права катастроф Ягодой.

Перенос акцента с революции на государство требовал хотя бы внешнего соблюдения законности. Поэтому эта разборка вышла боком Генриху Григорьевичу. К тому же репрессиям нужен был новый проводник. 25 сентября 1936 года И. В. Сталин и А. А. Жданов в шифрограмме, разосланной членам Политбюро, предложили необходимым и срочным «назначение тов. Ежова на пост Наркомвнудела»: «Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока. ОГПУ опоздало в этом деле на 4 года. Об этом говорят все партработники и большинство областных представителей Наркомвнудела. Замом Ежова в Наркомвнуделе можно оставить Агранова. <…>…Снять Рыкова по Наркомсвязи и назначить на пост Наркомсвязи Ягоду. Мы думаем, что дело это не нуждается в мотивировке, так как оно и так ясно. <…> Само собой понятно, что Ежов остается секретарем ЦК»[144].

Ежов[145] возглавил НКВД 26 сентября 1936 года. Понимая, куда дует ветер, тут же начал копать под Ягоду и нашел «доказательства» его участия в так называемом правоцентристском блоке. В марте 1937 года Генрих Григорьевич Ягода был арестован (официально отстранен от должности наркома связи только в апреле), в 1938 году осужден и расстрелян. Сразу же полетели головы и самих головорезов команды Ягоды в НКВД.

8 апреля 1937 года Политбюро ЦК ВКП (б) во изменение своего Постановления от 28 октября 1934 года утвердило новое Положение об Особом совещании при НКВД СССР. Тройкам дозволялось заключать в тюрьму на срок от 5 до 8 лет лиц, подозреваемых в шпионаже, вредительстве, диверсиях и террористической деятельности, а также ссылать на срок до 5 лет под гласный надзор лиц, признанных общественно опасными. «Времени упущено очень много. Поэтому главная задача – в относительно короткий срок наверстать все упущенное в разгроме врага». Эти установки Н. И. Ежова, по сути дела, были призывом к повсеместному развертыванию массовых арестов граждан при отсутствии достаточных доказательств их виновности[146].

В итоге вся эта суета привела к трем московским процессам, хотя, по сути, это был один большой процесс. На скамье подсудимых оказались люди, которые были связаны с так называемой оппозицией. Дела рассматривала Военная коллегия Верховного Суда СССР. Оппозиционеров обвиняли в заговоре против Сталина, сотрудничестве с иностранными разведками, вредительстве в разных отраслях экономики, желании восстановить капитализм и других преступлениях.

Первый Московский процесс состоялся 19–24 августа 1936 года. На скамье подсудимых тогда оказались 16 участников «Троцкистско-зиновьевского террористического центра». Главными обвиняемыми являлись Зиновьев и Каменев. Помимо стандартных обвинений к списку добавились организация убийства Кирова и заговор против Сталина. Все 16 подсудимых были приговорены к смертной казни. 25 августа 1936 года приговор привели в исполнение.

Второй Московский процесс (по делу «Параллельного антисоветского троцкистского центра») прошел с 23 по 30 января 1937 года. На скамье подсудимых находились 17 человек[147], из которых 13 были приговорены к расстрелу.

Третий Московский процесс состоялся в марте 1938 года. Военная коллегия Верховного Суда решала судьбу 21 человека, которых обвиняли в причастности к «Право-троцкистскому блоку». На скамье подсудимых находились люди, которые не просто были у истоков Советской власти. Все они так или иначе сыграли важную роль в жизни государства: Генрих Ягода, Алексей Рыков, Николай Бухарин, Христиан Раковский и другие. В итоге в ночь с 14 на 15 марта 1938 года все, кроме Раковского, были казнены. Раковского расстреляли в сентябре 1941 года.

В июне 1937 года на скамье подсудимых оказалась группа высших офицеров Красной Армии, в том числе Михаил Николаевич Тухачевский, Иона Эммануилович Якир и Иероним Петрович Уборевич.

Все они проходили по «Делу антисоветской троцкистской военной организации» и были подчиненными главкома Троцкого во время Гражданской войны. В качестве «судей» выступили Семен Михайлович Буденный, Василий Константинович Блюхер, Николай Дмитриевич Каширин, Яков Иванович Алкснис и Елисей Иванович Горячев.

Подсудимые были признаны виновными и расстреляны. Правда, уже в 1938 году та же участь постигла и многих «судей». Выйти сухим из воды удалось лишь Буденному.

Считается, что приходили и за ним, но он, находясь на даче, отстрелялся из пулемета от энкавэдэшников. После доклада Сталину тот дал команду не трогать героя Гражданской войны.

Открытые процессы выглядели вполне благопристойно: судья, прокурор, защитники (правда, им запрещалось задавать лишние вопросы), переполненные публикой залы судебных присутствий. Процессы над военными проходили в закрытом режиме. Однако исход всех процессов был предопределен и отнюдь не служителями Фемиды.

Эти процессы чем-то напоминали античные суды, которые, с одной стороны, носили формальный характер, и малейшее нарушение установленных ритуалов одной из сторон судебного процесса могло означать для нее проигрыш, а с другой – исход дела решался обращением к «магическим силам», как правило, посредством оракула. Кто был оракулом в рассматриваемых случаях, думается, очевидно. Не случайно арестованные писали именно вождю: «Товарищ Сталин, произошла чудовищная ошибка…». Несмотря на заслуги перед революцией и наличие законов, в том числе Уголовного и Уголовно-процессуального кодексов, никто не мог предугадать последствия своих поступков логическим путем.

Большая кровь

Показательные процессы сопровождались многочисленными организованными митингами и собраниями, на которых присутствующие яростно требовали уничтожить врагов народа как бешеных собак, испытывая неподдельное переживание и внутреннее очищение от витавшего в воздухе запаха крови объектов праведного гнева. Наблюдался явный рост жаждущих новых жертв. На волне массовой истерии страх проникал в души советских граждан настолько глубоко, что часть населения начинала его принимать за любовь и преданность партии, правительству и гениальному вождю.

События, происходившие в центре, копировались в регионах. Каждый московский процесс являлся своеобразным сигналом к проведению подобных судилищ в столицах союзных республик, в областных центрах и крупных городах; во время всех судебных процессов развертывалась мощная пропагандистская кампания, призывавшая к бдительности и уничтожению «врагов народа».

Охота на «политических» была организована по лекалам типичной бюрократической кампании, когда каждый начальник из кожи вон лезет, чтобы выслужиться, оказаться в числе передовиков и отличников соревнования. В регионах было обнаружено такое количество «врагов народа» и «двурушников», что Верховному Суду пришлось разрабатывать весьма плотный график выездных заседаний, дабы обслужить все региональное начальство.

Наказания для «троцкистов» рассматривались заочно. Н. И. Ежову, А. Я. Вышинскому и В. В. Ульриху предлагалось рассмотреть списки «троцкистов», предаваемых суду выездной сессией Военной коллегии Верховного Суда СССР, и наметить предварительные меры наказания. Определялись три категории наказания для выявленных «троцкистов»: первая – высшая мера – расстрел, вторая – 19 лет строгой тюремной изоляции и 10 лет последующей ссылки, третья – 8 лет строгого тюремного заключения и 5 лет последующей ссылки. Меры утверждались в ЦК ВКП (б). Если количество арестованных, в отношении которых предварительно было принято решение о вынесении высшей меры наказания, не превышало 10–15 человек, их судили в Москве[148].

Поначалу репрессии касались весьма тонкого слоя элиты – партийных и советских деятелей, управленцев, военачальников, ученых, творческой интеллигенции и т. п. Однако все усиливавшийся административный восторг региональных руководителей, стремившихся выявлять все больше и больше врагов народа, не оставлял сомнений, что репрессии выльются и на простых граждан.

3 марта 1937 года Сталин выступил на Пленуме ЦК, где окончательно сформулировал основание для будущей кампании террора:

«Во-первых, вредительская и диверсионно-шпионская работа агентов иностранных государств… Во-вторых, агенты иностранных государств, в том числе троцкисты, проникли не только в низовые организации, но и на некоторые ответственные посты. <…> Мы наметили далее основные мероприятия, необходимые для того, чтобы обезвредить и ликвидировать диверсионно-вредительские и шпионско-террористические вылазки троцкистско-фашистских агентов иностранных разведывательных органов. <…> Чего же не хватает у нас? Не хватает только одного – готовности ликвидировать свою собственную беспечность, свое собственное благодушие, свою собственную политическую близорукость»[149].

Подготовка велась тщательно. На основании шифротелеграммы И. Сталина от 2 июля 1937 года на учет в срочном порядке взяли кулаков и уголовников, вернувшихся по отбытии наказания и бежавших из лагерей и ссылок. 3 июля всем начальникам НКВД было дано указание к 10 июля представить списки всех членов семей лиц, которые были осуждены после 1 декабря 1934 года Военной коллегией Верховного Суда, а также списки социально опасных семей лиц, осужденных спецколлегиями судов.

В Управления НКВД Новосибирска и Алма-Аты была направлена шифротелеграмма, в которой сообщалось, что в ближайшее время будут осуждены и должны изолироваться в особо усиленных условиях режима семьи расстрелянных троцкистов и правых примерно в количестве 6–7 тысяч человек, преимущественно женщины и небольшое количество стариков. С ними предполагалось направлять детей дошкольного возраста. Для содержания данной категории лиц в этих двух областях предлагалось организовать два концлагеря примерно по три тысячи человек с «крепким» режимом, усиленной охраной, исключающей побеги, с обязательным обнесением колючей проволокой или забором, вышками. Вышеуказанных лиц в дальнейшем можно было использовать на внутрилагерных работах.

Начало массовых репрессий 1937–1938 годов инициировало Политбюро ЦК ВКП (б), предложив Н. И. Ежову на своем заседании 20 июля 1937 года дать приказ органам НКВД об аресте всех немцев, работавших на оборонных заводах, и высылке части арестованных за границу[150].

Следующий удар был нанесен по полякам, и в первую очередь по руководящему составу ЦК Компартии Польши, польской секции Исполнительного комитета Коммунистического интернационала и лицам польской национальности, работающим на ответственных должностях в партийно-советских органах, Красной Армии и НКВД.

Затем последовали другие советские граждане иностранного происхождения (прибалты, финны, иранцы, афганцы, греки и т. п.), которые по умолчанию считались агентами буржуазных разведок, бывшие или настоящие сотрудники Коминтерна и, наконец, «харбинцы»[151].

Официальным сигналом к соревнованию, кто больше прольет крови, стал Оперативный приказ народного комиссара внутренних дел СССР Н. И. Ежова № 00447 от 30 июля 1937 года «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов»[152]. Приказ поставил перед органами государственной безопасности задачу самым беспощадным образом разгромить банду антисоветских элементов, чтобы защитить трудящийся советский народ от их контрреволюционных происков, раз и навсегда покончить с их подрывной работой против основ Советского государства. О приказе Политбюро было проинформировано 31 июля 1937 года, поэтому этот вроде бы ведомственный акт по сути своей является документом Права катастроф.

В соответствии с Приказом НКВД СССР от 30 июля 1937 года были созданы региональные тройки и утвержден их персональный состав. Было санкционировано вынесение смертных приговоров «по указанию председателей троек». Списки рассматривались также двойками, то есть региональными руководителями НКВД и прокуратуры. На общесоюзном уровне работала главная двойка, официально именуемая Комиссией НКВД и прокурора СССР.

Операцию решили начать по всем регионам и областям Союза 5 августа 1937 года.

На период с августа по декабрь 1937 года был разработан специальный план. Каждая республика и область получала сверху разнарядку с количеством людей, которых требовалось расстрелять или отправить в лагеря.

Всего этим приказом планировалось подвергнуть аресту 258 950 человек[153], из них к смертной казни необходимо было приговорить около 75 тысяч человек.

Приказ № 00447 был сформулирован таким образом, что в нем подразумевалась эскалация террора. Социалистическое планирование, как известно, осуществлялось по принципу «от достигнутого». Поэтому руководители на местах получили возможность увеличивать лимиты на расстрелы и аресты, сделав соответствующий запрос в Москву. Лимиты служили предметом своеобразного соревнования между многими начальниками УНКВД. Очень быстро возможность превратилась в необходимость. К служебному рвению добавился страх начальников самим оказаться в числе репрессированных. Так, в ходе Большого террора были расстреляны председатель тройки Армянской ССР Мугдуси, Белорусской ССР – Берман, Казахской ССР – Залин и многие другие[154].

После ареста «антисоветского элемента» начиналось следствие, конечно, чисто формальное. В зависимости от обстоятельств, в том числе и давно минувших дней, человек оказывался в списках либо на ссылку в лагеря, либо на расстрел. Во время допросов следователи устанавливали его «контрреволюционную связь» с некой «контрреволюционной организацией». Необходимые показания и признания получали при помощи пыток[155]. Соответственно, «правильные» показания приводили к арестам новых «элементов». После второй волны шла третья, четвертая. Так могло происходить до бесконечности. Из регионов поступали настойчивые просьбы увеличить лимиты на расстрел, которые как правило удовлетворялись.

Репрессиям подлежали также и лица, уже находившиеся в местах лишения свободы. Так, с 10 августа 1937 года началась операция по репрессированию наиболее активных антисоветских элементов из бывших кулаков, карателей, бандитов, белых, сектантских активистов, священнослужителей и прочих контрреволюционеров, ведущих в лагерях активную антисоветскую подрывную работу. Кроме того, репрессиям подлежали и уголовные элементы, содержащиеся в лагерях и ведущие там преступную деятельность. Весь перечисленный контингент после рассмотрения его дел на тройках подлежал расстрелу без дальнейшего согласования. После утверждения списков НКВД СССР и прокурором Союза приговор приводился в исполнение немедленно[156].

15 августа 1937 года (Приказ № 00486) дошла очередь до жен изменников Родины[157] – членов правотроцкистских шпионско-диверсионных организаций, осужденных Военной коллегией и военными трибуналами по первой и второй категориям с 1 августа 1936 года.

Рассмотрение дел и определение меры наказания в отношении данной категории лиц возлагались на Особое совещание. Жены осужденных изменников Родины по данному приказу подлежали заключению в лагеря на сроки, определяемые в зависимости от степени социальной опасности, но не менее чем на 5–8 лет.

Считавшиеся социально опасными дети осужденных в зависимости от их возраста, степени опасности и возможностей исправления подлежали заключению в лагеря или исправительно-трудовые колонии НКВД или водворению в детские дома особого режима наркомпросов республик.

В дополнение к этому приказу мужья изменниц Родины тоже подлежали аресту и заключению в лагеря на срок в зависимости от степени социальной опасности и тоже не менее чем на 5–8 лет. Так же как и жен, мужей изобличенных изменниц Родины рекомендовалось арестовывать одновременно.

Могло бы показаться, что в страну вернулся Красный террор, но на самом деле это было другое. Если во времена Гражданской войны репрессии осуществлялись по идейно-партийным соображениям и по социальному признаку (принадлежность к эксплуататорским классам), то во времена Большого террора люди подвергались репрессиям еще и по национальному признаку, и за родственные связи с уже репрессированными. Если Красный был партийно-идеологическим или революционным террором, то Большой – партийно-бюрократическим или государственным. Однако и тот и другой проходили в рамках Права катастроф, поскольку санкционированные Политбюро приказы НКВД имели ту же правовую природу, что и декреты Советской власти.

Каток репрессий Большого террора, спущенный вниз с вершин Советской власти, только набирал скорость и сам по себе остановиться не мог. К 1 января 1938 года репрессии, как планировалось, закончены не были. 8 января 1938 года в связи с тем, что некоторые железные дороги резко ухудшили свою работу, сделали однозначный вывод о вредительской, диверсионной деятельности какого-то врага. 31 января 1938 года Политбюро по предложению НКВД СССР утвердило дополнительный лимит подлежащих репрессии бывших кулаков, уголовников и активного антисоветского элемента. 13 февраля 1938 года заместитель Ежова М. П. Фриновский отметил слабость оперативного удара по эсеровскому подполью ряда областных управлений НКВД. Аналогичное положение отмечалось в оперативной работе и по меньшевикам и анархистам.

Приказы Н. И. Ежова по проведению массовых арестов не только ориентировали, но и обязывали местные органы НКВД вскрывать повстанческие организации, шпионские, диверсионные группы и т. п. Сотрудники органов НКВД были поставлены перед необходимостью арестовывать сразу сотни и тысячи человек. Сроки окончания операций систематически отодвигались. Репрессивный государственный механизм в этот период стал неуправляемым.

Официально за два года – 1937–1938 – были арестованы 1 548 366 человек, из них расстреляны – 681 692[158]. Эти цифры, опубликованные в 1956 году, можно принимать лишь как приблизительную оценку, поскольку о числе погибших от пыток во время так называемого следствия и умерших в лагерях вследствие нечеловеческих условий существования история умалчивает.

Массовые репрессии 1937–1938 годов унесли много жизней, в том числе и ни в чем не повинных граждан. Гораздо страшнее оказалась деформация сознания многих людей, от которой они так и не смогли избавиться до самой смерти. В конце концов, «кто написал четыре миллиона доносов?» (С. Довлатов). Точна или нет эта цифра, можно спорить долго. Но факт остается фактом: были люди, ради карьеры, а то и комнаты в коммуналке обрекавшие несчастных на смерть или страдания, а порой и наслаждавшиеся горем других.

Есть еще и другие цифры, подтверждающие резкое сокращение населения Советского Союза. А. К. Сорокин указывает на то, что «за десятилетие, прошедшее между переписями 1926 и 1937 годов, СССР потерял 11 млн человек, причинами чего были голод начала 1930-х, переселение раскулаченных, массовые репрессии, высокая смертность в местах заключения и ссылки, высокая младенческая и детская смертность. Эти потери во многом предопределили аномалии в воспроизводстве населения на несколько десятилетий вперед»[159]. Отметим, что перепись состоялась 6 января 1937 года, то есть здесь не учтены страшные итоги самого кровавого 1937 года.

Репрессии не обошли стороной и партийную и советскую бюрократию, а также командный состав армии и органов НКВД. В большинстве республик, краев и областей в эти годы было арестовано почти все руководство партийных и советских органов и значительное количество руководителей городских и районных организаций. В ряде крайкомов, обкомов и райкомов партии за это время арестовали два-три состава руководящих работников. Бюрократия могла простить Сталину любые жертвы, кроме надругательства над собой, и этого она ему не простила, свергнув с пьедестала вскоре после его смерти.

Вместе с бюрократической катастрофой случилась и катастрофа юридическая: многие адепты позитивного права были сведены до уровня подручных ежовских палачей. В лучах только что принятой новой Конституции СССР 1936 года все это выглядело особенно чудовищно. Сталинское руководство попыталось сделать вид, что ничего особенного не было. А для этого воспетый пропагандой железный нарком НКВД Ежов должен был незаметно исчезнуть.

Еще в августе 1938 года первым заместителем Ежова был назначен Лаврентий Павлович Берия. Бывший секретарь ЦК КП Грузии тут же вырыл огромную яму, в которую рухнул кровавый нарком внутренних дел Н. И. Ежов вместе со своими знаменитыми «ежовыми рукавицами». В качестве обвинения ему предъявили ту же галиматью, что и в сочинениях этого жанра его многочисленных подручных – терроризм с целью свержения Советской власти.

Вместе с тем судила его все-таки не тройка и не двойка, как большинство жертв репрессий, а полноценный, по тогдашним понятиям, суд, на котором Николаю Ивановичу даже дали возможность произнести последнее слово. Однако никаких разоблачительных статей в прессе и пятиминуток ненависти к Ежову со стороны трудовых коллективов не было. Пристрелили по-тихому. Как якобы говорил товарищ Сталин, «есть человек – есть проблема, нет человека – нет проблемы».

Перетряска кадров в связи с низложением сначала Ягоды, а потом Ежова наряду с ожесточенной внутривидовой борьбой за карьерные перспективы заметно проредили ряды НКВД. Считается, что в процентном отношении это наиболее пострадавший от репрессий профессиональный слой.

Впрочем, был и другой проводник террора, сделавший зла не меньше Ежова, поскольку именно он вместе с наркомом внутренних дел подписывал расстрельные списки. Правда, А. Я. Вышинский, в отличие от своего визави, как правило, делал это без всякого удовольствия.

Андрей Януарьевич был окружен ореолом главного правоведа СССР, обретенным им во времена показательных процессов, где он подвизался то в качестве судьи, то в качестве прокурора, что весьма соответствовало конъюнктуре момента. То, что эти процессы были полностью сфальсифицированы, никого не волновало. Реабилитировать политических противников Сталина никто не собирался.

Вышинскому же надо было изобразить изнурительную борьбу за торжество социалистической законности. В ноябре 1938 года в постановлении ЦК ВКП (б) и постановлении СНК СССР[160] было отмечено, что в результате упрощенного ведения следствия «работники НКВД совершенно забросили агентурно-осведомительную работу», что в работе троек имели место

«безответственное отношение к следственному производству и грубым нарушениям установленных законом процессуальных правил», ряд бывших сотрудников НКВД «сознательно извращали советские законы, совершали подлоги, фальсифицировали следственные документы, привлекая к уголовной ответственности и подвергая аресту по пустяковым основаниям и даже вовсе без всяких оснований, создавали с провокационной целью «дела» против невинных людей, а в то же время принимали все меры к тому, чтобы укрыть и спасти от разгрома своих соучастников по преступной антисоветской деятельности».

С конца 1938 года Особое совещание при НКВД СССР, руководствуясь вышеуказанными постановлениями, принимало к рассмотрению дела лишь о тех преступлениях, доказательства по которым не могли быть оглашены в судебных заседаниях по оперативным соображениям.

В процессе рассмотрения и доследования дел по жалобам и заявлениям осужденных бывшими тройками следователи сталкивались с делами, по которым лица осуждались без какого-либо основания, а также с фактами явного несоответствия вынесенных бывшими тройками приговоров тяжести совершенного преступления. Поступающие жалобы, заявления и протесты прокуроров на неправильные решения троек в соответствии с Приказом НКВД СССР № 00116 от 4 февраля 1939 года предписывалось рассматривать не дольше 20 дней. 8 мая 1939 года (Приказ НКВД СССР № 00497) было принято решение о том, что при рассмотрении жалобы того или иного осужденного бывшей тройкой, проходившего по групповому делу, одновременно разрешать вопрос о проверке дела и по отношению к другим лицам.

Теперь Вышинский вместе с Берией подписывал списки на реабилитацию. Отметим, что в отличие от репрессий реабилитация невинно осужденных не превратилась в бюрократическую кампанию, поскольку это могло сильно дискредитировать НКВД и Военную коллегию Верховного Суда СССР. Их сопротивление было очень сильным. 23 апреля 1940 года был подписан приказ НКВД и Прокуратуры СССР, согласно которому постановления троек подлежали пересмотру только в Особом совещании.

Согласно секретному приказу НКЮ СССР и прокурора СССР от 20 марта 1940 года № 058 «О порядке освобождения из-под стражи лиц, оправданных по делам о контрреволюционных преступлениях»[161], оправданные лица не подлежали немедленному освобождению судами из-под стражи, а должны были направляться в те места заключения, откуда они были доставлены в суд. Суды обязывались предварительно выяснить в органах НКВД, не имеется ли с их стороны каких-либо возражений в отношении освобождаемых, «независимо от вынесения по данному делу оправдательного приговора».

Если репрессии текли стремительным потоком, то процесс реабилитации невинно осужденных представлял собой тоненький ручеек. А уж количество отпущенных на свободу и вообще было каплей в море репрессированных.

Предпринималось и предпринимается много попыток объяснить причины Большого террора. Часть исследователей всю вину возлагает на Сталина, другая часть пытается его оправдать, апеллируя к эксцессу исполнителя. Подробно рассматривать эти и другие измышления не входит в наши планы. По нашему мнению, наиболее стройной версией выглядит следующая. Сталин, впечатленный ролью так называемой пятой колонны[162], сыгравшей важную роль в победе Франко в Гражданской войне в Испании, в которой СССР играл не последнюю роль, решил заблаговременно истребить эту самую, во многом воображаемую колонну в СССР накануне приближающейся войны. В результате удалось лишь пустить населению советской страны Большую кровь. При этом следует подчеркнуть, что вред, нанесенный Большим террором своим гражданам, экономике страны, морально-психологическому состоянию общества и международному имиджу СССР, не смогли бы организовать не то что пятая колонна, а разведки и диверсанты всего мира, вместе взятые.

Глава 4

Лабиринты репрессивного законодательства

Законность и террор

Сплошная коллективизация и расправа над политическими противниками режима осуществлялись с помощью репрессий – управляемого процесса, направленного против определенного круга лиц и потому имеющего логическое завершение в связи с исчерпанием этого самого круга. Поэтому репрессии вполне могли происходить как в рамках действующего законодательства путем издания соответствующих законодательных и иных актов – постановлений ВЦИК и СНК СССР, как в случае коллективизации, так и в виде серии показательных и закрытых процессов в рамках уголовного законодательства, как в случае истребления оппозиции.

Очевидный произвол, творившийся в ходе подготовки и реализации этих репрессий, было легко скрыть в силу невозможности отличить право от произвола в рамках нормативистского подхода, о чем мы не раз упоминали в предыдущих очерках. Для легалиста произвол, облеченный в правовую норму, тоже закон.

Террор, в частности Большой террор 1937–1938 годов, направленный на истребление потенциальных врагов Советской власти, шпионов и диверсантов, отличается от репрессий принципиально. Террор можно запустить, но управлять им невозможно, и сам по себе он никогда не остановится. Запихать в рамки какого-либо законодательства его нельзя – он всегда будет вытекать из этих границ или дверей в виде многочисленных примеров явного беззакония и произвола.

Террор можно описать только в рамках Права катастроф. Направленный на устрашение врагов, то есть неопределенного круга лиц, он неизменно будет находить свои жертвы среди ни в чем не повинных граждан. Логического конца у него быть не может – как узнать, всех врагов устрашили или нет?

На примере Красного и Белого терроров[163] мы видели, как этот процесс стремительно опускается с верхушечного на низовой уровень, где становится абсолютно неконтролируемым и все более кровавым. Однако если во времена Гражданской войны безграничная жестокость террора определялась ненавистью к врагам с обеих сторон, то в ходе Большого террора в основе беспощадности чекистов и служителей Фемиды лежал прежде всего страх. Даже если отдельно взятый начальник ОГПУ и понимал, что поступивший ему донос на неповинного человека является вымыслом и лишен законных оснований, не дать ему ходу он не мог, поскольку с большой степенью вероятности в этом случае на него самого напишут донос за недостаточно беспощадное отношение к врагам Советской власти и он сам попадет в жернова террора. То же самое относилось и к другим руководителям – винтикам механизма Большого террора – хорошо понимавшим, что происходит, и изо всех сил старавшихся продемонстрировать свою лояльность начальству. Как мы уже отмечали, далеко не всем это удалось: погибло немало бюрократов и сотрудников правоохранительных органов.

Система начала пожирать самое себя, и это становилось по-настоящему опасно. Террор необходимо было сворачивать. Чтобы свернуть Красный террор, пришлось сконструировать внешнюю «матрешку» позитивного права, в частности провести судебную реформу, принять и ввести в действие УК и УПК РСФСР. А внутри спрятать Право катастроф (партийные решения, телеграммы, записки и прямые указания Ленина и других вождей революции), в рамках которого террор и осуществлялся.

Так что рецепт обуздания Большого террора был очевиден: свернуть внесудебные преследования, осудить наиболее вопиющие случаи произвола, которые невозможно скрыть, устранить аватаров массового террора, а остальное упрятать под широкой мантией советского правосудия. Эти манипуляции получили название «укрепление социалистической законности».

Ликвидировав Ежова и Крыленко, «линия партии» по вопросу социалистической законности стала колебаться то в одну, то в другую сторону. Анализ событий последовательно и документированно, с привлечением архивных данных изложен в статьях А. Я. Кодинцева, в книге А. И. Муранова и В. Е. Звягинцева, а также в диссертационном исследовании В. В. Обухова[164]. Приведем здесь некоторые сведения, почерпнутые из них.