Государство против революции

13 августа 1954 года процессы, связанные с проведением политики ликвидации кулачества как класса, были прекращены постановлением Совета Министров СССР «О снятии ограничений по спецпоселению с бывших кулаков и других лиц». К этому времени единоличных хозяйств в стране практически не осталось[92].

Исчерпав все возможности административных способов управления сельским хозяйством, власти решили прибегнуть к экономическим методам.

В августе-сентябре 1934 года были повышены ставки сельхозналога с единоличников, и, кроме того, для них был введен единовременный налог, на 50 % увеличены нормы обязательных поставок продукции государству по сравнению с колхозниками[93].

Для частников оставалось только три выхода из этой ситуации: уйти в город, вступить в колхоз или стать наемным работником в совхозе. При этом уйти в город было не так просто. В 1932 году была введена отмененная революцией паспортная система, установившая жесткий административный контроль за движением рабочей силы в городах, а в особенности из села в город, по сути, превратившая колхозников в государственных крепостных.

На II Всесоюзном съезде колхозников-ударников, проходившем в феврале 1935 года, Сталин с гордостью заявил, что 98 % всех обрабатываемых земель в стране уже являются социалистической собственностью[94]. В честь этого грандиозного достижения еще в декабре 1934 года государство сняло с колхозов все задолженности по ссудам (кредитам), полученным до 1 января 1933 года.

Сам Сталин в разговоре с У. Черчиллем вспоминал о коллективизации: «Это было что-то страшное, это длилось четыре года, но для того, чтобы избавиться от периодических голодовок, России было абсолютно необходимо пахать землю тракторами. Мы должны механизировать наше сельское хозяйство. Когда мы давали трактора крестьянам, то они приходили в негодность через несколько месяцев. Только колхозы, имеющие мастерские, могут обращаться с тракторами. Мы всеми силами старались объяснить это крестьянам. <…> Все это было очень скверно и трудно, но необходимо. Многие из них (кулаков) согласились пойти с нами. Некоторым из них дали землю для индивидуальной обработки в Томской области, или в Иркутской, или еще дальше на север, но основная их часть была весьма непопулярна, и они были уничтожены своими батраками»[95].

Таким образом был ликвидирован последний социальный слой, противостоявший социалистическому государству, – «мелкобуржуазные» земледельцы, а за их счет была осуществлена индустриализация страны.

Однако окончательное удушение «буржуазной стихии» в лице нэпманов, кулаков и зажиточных крестьян осуществлялось не только насильственными и административными методами. Значительную роль сыграл и такой инструментарий, как налоговая и финансовая политика государства. Конечно же, и советская пропагандистская машина делала свое дело. Газеты, радио, фильмы, Союз писателей обеспечивали пропагандистское прикрытие: советских граждан убеждали, что все это в их интересах и во благо советской Родины.

23 августа 1929 года ЦК ВКП (б) принял решение об установлении и торжественном проведении 13 октября Дня урожая и коллективизации[96]. Вместо праздника урожая, проходившего до революции 21 сентября, имеющего также и другие дополнительные названия, большевики предложили отмечать в середине октября национализацию крестьян.

«Вместо цепей крепостных…»

Массовая коллективизация была успешно осуществлена в рамках Права катастроф, то есть путем командно-административного принуждения и репрессий. Для обеспечения дальнейшего устойчивого функционирования колхозной системы требовалось его законодательное обеспечение.

Внутренняя «матрешка» советского права была спрятана внутри внешней – советского законодательства. Это было сделано заблаговременно и совершенствовалось постоянно.

На момент начала коллективизации действовал Земельный кодекс РСФСР 1922 года[97], который был принят в качестве одного из базовых нормативных актов НЭПа. В кодексе не было запрета на выход из земельной общины для заведения единоличного, самостоятельного хозяйства на хуторах или отрубах. Провозглашалась возможность ведения крестьянами как единоличных, так и коллективных хозяйств.

Этот нормативный акт не отменялся и не приостанавливался в период коллективизации и массового раскулачивания крестьян. Формально он действовал в военный и послевоенный периоды, вплоть до 1971 года. Конечно, в него вносили поправки, направленные на обобществление крестьянского труда, и его первоначальная миссия была существенным образом изменена[98]. Однако, по большому счету, властям этот документ не мешал проводить в деревне свою политику. Про него вспоминали по мере необходимости.

Запоздалая попытка систематизировать советское земельное законодательство была предпринята накануне коллективизации. Первым кодифицированным актом о земле на уровне Союза ССР стали «Общие начала землепользования и землеустройства», утвержденные Постановлением ЦИК СССР от 15 декабря 1928 года[99] (далее также – «Общие начала»), которые состояли из 13 разделов, посвященных как общим положениям о землеустройстве и землепользовании, так и правовому режиму разных видов земель (земли специального назначения, городские земли, земли государственного запаса и др.).

Основой земельного строя Союза ССР провозглашалась национализация земли, то есть отмена навсегда частной собственности на земельные участки и установление на землю исключительной государственной собственности Союза ССР. Всякого рода сделки, нарушающие в прямой или скрытой форме начало национализации земли (купля-продажа, залог, дарение, завещание земли, самовольный противозаконный обмен землей и т. п.), признавались недействительными и влекли за собой уголовную ответственность участников этих сделок, лишение их по суду права пользования землей.

Согласно ст. 7 «Общих начал» все желающие обрабатывать землю своим трудом могли получить ее в трудовое пользование путем вступления в одно из существующих объединений землепользователей или образования новых землепользований. Преимущественное право на получение земли в трудовое пользование имели сельскохозяйственные коллективы, а также бедняцкое и середняцкое безземельное и малоземельное население.

Устанавливался запрет на предоставление земли бывшим помещикам и другим землевладельцам, выселенным из принадлежащих им хозяйств, где они раньше владели земельными участками.

Основной обязанностью землепользователей являлось «правильное и целесообразное использование предоставленной им земли». Земля предоставлялась в трудовое пользование без установления срока.

«Общие начала» принимались уже после решений XV Съезда ВКП (б) о коллективизации (декабрь 1927 года). Соответственно, коллективным хозяйствам предоставлялись преимущества перед другими трудовыми землепользователями. Им выделялись земли, более удобно расположенные, допускающие облегченную обработку и обеспеченные необходимыми для ведения правильного хозяйства водой и дорогами.

Несмотря на преимущественное регулирование деятельности коллективных хозяйств, «Общие начала» декларировали и другие формы земельного хозяйствования, и потому в итоге этот законодательный акт оказался ненужным документом. Известный специалист в области советского земельного права О. С. Колбасов отмечал: «Через три-четыре года после принятия «Общих начал» в основном была завершена сплошная коллективизация, и картина землепользования в сельском хозяйстве изменилась коренным образом; сохранились лишь остатки единоличного трудового землепользования, которому в «Общих началах» и республиканских земельных кодексах было отведено так много места. Кратковременность эффективного действия «Общих начал» землепользования и землеустройства и земельных кодексов союзных республик объясняется еще тем, что в условиях сплошной коллективизации сельского хозяйства оказалось неприемлемым распространенное ранее понимание земельного законодательства как системы норм, регулирующих организационно-хозяйственную деятельность землепользователей в сельском хозяйстве, т. е. условия членства в кооперативах, имущественные отношения в них и в крестьянских дворах и т. п.»[100].

Идея В. И. Ленина о кооперативном социализме, изложенная в работе «О кооперации», приказала долго жить. Если в начале коллективизации в кооперативах состояло около 30 % всех сельских хозяйств, то к концу этого процесса их практически не осталось. Правда, сохранились производственные и потребительские кооперативы.

О неэффективности сельского хозяйства в СССР красноречиво свидетельствовали данные, предоставленные Н. Д. Кондратьевым[101]: «Общая численность населения в США в 1925 году составляла 115 млн человек, из них живущих вне городов – 53 млн человек, т. е. меньше половины, 46,1 %. В СССР, по данным на 1 января 1926 года, при общей численности населения в 146 млн человек сельское население составляло 120 млн человек, т. е. 82,2 %. В США – 6,5 млн ферм, у нас – 24 млн хозяйств. На одну ферму приходится 20 десятин, у нас – 4 десятины. Доходность фермы в 1925 году составляла 2500 руб., у нас – 302 руб. Едва ли больше 10 % всего населения Америки пользуется доходом с земли как с единственного источника, остальные же 36 % работают в качестве рабочих сельского хозяйства»[102]. При этом тот факт, что в США земля находилась в частной собственности, конечно же, умалчивался.

Попытки легализовать колхозный строй в дальнейшем упорно продолжались. 17 февраля 1935 года ЦК ВКП (б) и СНК СССР был утвержден новый Примерный устав сельскохозяйственной артели[103] вместо документа с аналогичным названием от 1930 года. Устав назвали сталинским[104]. Документ определял правовой режим колхозной земли как всенародной государственной собственности, закрепленной за артелью в бессрочное пользование и не подлежащей ни купле, ни продаже, ни сдаче в аренду. Из общественных земель в личное пользование каждому колхозному двору выделялось от четверти до половины гектара, а иногда даже целый гектар.

За счет получаемых доходов артель должна была погасить обязательства перед государством по поставкам и возврату семенных ссуд, расплачиваться с машинно-тракторными станциями за использование техники, засыпать семена для посева и фураж для прокорма скота, создавать неприкосновенный семенной и кормовой фонды, фонд помощи старикам и инвалидам, нуждающимся семьям красноармейцев, содержать детские дома и ясли, выделять часть продуктов для продажи государству или на рынке. Все, что оставалось после этих изъятий, распределялось между колхозниками по трудодням[105]. В общем, сплошная барщина на государство при практически полном отсутствии сил и времени для обработки выделенного семье клочка земли и отсутствии механизмов защиты от неурожая вследствие природных катаклизмов.

Результатом этой системы вкупе с практически полным изъятием всего урожая в 1932 году стал массовый голод 1932/33 годов в целом ряде регионов СССР. Власть создала все условия – можно сказать, открыла ворота – для возвращения одного из всадников Апокалипсиса, а конкретно – всадника на вороном коне по имени Глад, то есть голод, а за ним, как известно, следует другой – по имени Смерть[106].

В 1932 году Украину, Поволжье, Кубань, Белоруссию, Южный Урал, Западную Сибирь, Казахстан, отдельные районы Центральной России поразил голод. Недооценив его размах, власти продолжили вывоз зерна из хлебопроизводящих районов, направляя его на экспорт и тем самым усугубляя масштабы бедствия. Всего в СССР в тот период от голода умерли, по разным оценкам, от 5 до 7 млн человек[107].

Колхозникам, пытавшимся выжить за счет своего участка и не сильно напрягавшимся на колхозных полях, а то и вовсе уходившим на отхожие промыслы, государство-крепостник устанавливало новую ответственность.

7 мая 1939 г. было принято постановление ЦК ВКП (б) и СНК СССР «О мерах охраны общественных земель колхозов от разбазаривания»[108], в котором говорилось: «Разбазариванию и расхищению колхозных общественных земель способствуют неразбериха и беспорядок в земельном хозяйстве колхозов, когда приусадебные участки и общественные земли колхозов перемешаны между собой… отсутствует учет полевых и приусадебных земель».

В постановлении устанавливались следующие меры ответственности:

– уголовная ответственность за всякую попытку урезать общественные земли колхоза в пользу личного хозяйства, а также за всякое увеличение приусадебных участков сверх размеров, предусмотренных Уставом сельхозартели;

– исключение из колхоза с лишением приусадебного участка тех, кто допускал сдачу в аренду приусадебного участка или передачу его в пользование другим лицам.

Предусматривалось обязательное ведение учета колхозных земель и приусадебных участков в специальной земельной прошнурованной книге, а также в государственных земельных книгах в райисполкомах.

В целях борьбы с тунеядством для каждого трудоспособного колхозника был установлен обязательный минимум трудодней в году.

Было рекомендовано установить, что трудоспособные колхозники и колхозницы, не осилившие годовую минимальную норму трудодней, должны считаться выбывшими из колхоза и потерявшими права колхозника.

При этом, следуя неповторимой большевистской логике, чуть раньше было принято постановление ЦК ВКП (б) и СНК СССР от 19 апреля 1938 года № 500 «О запрещении исключения колхозников из колхозов»[109]. В этом документе запрещалось исключать семью колхозника по случаю его ухода на временную или постоянную работу на государственное предприятие или в учреждение, а также исключать из колхоза за нарушение правил внутреннего распорядка. В качестве крайней меры исключать дозволялось «явно неисправимых, подрывающих и дезорганизующих колхоз, и лишь после того, как исчерпаны все предусмотренные Уставом сельхозартели меры предупредительного и воспитательного характера… по решению общего собрания, на котором присутствует не меньше двух третей общего числа членов артели».

Видимо, для того, чтобы сельская интеллигенция сохраняла силы для основной работы, постановлением ЦК ВКП (б) и СНК СССР от 28 июля 1939 года[110] «О приусадебных участках рабочих и служащих, сельских учителей, агрономов и других не членов колхозов, проживающих в сельской местности» была ограничена площадь приусадебного участка – не более чем 15 соток.

После того как советские правоведы установили отраслевую модель законодательства, не признававшую деление права на публичное и частное, нашлись энтузиасты[111], обосновавшие такую отрасль советского законодательства, как колхозная. По сложившейся традиции (в теории советского права законодательство и право практически не различались) они называли это «колхозным правом». По сути, речь шла об очередной схоластической попытке дать нормативистскую интерпретацию документам Права катастроф, то есть партийным решениям, обеспечить юридическое оформление насильственных методов радикального переустройства деревни.

Было это отнюдь не просто. Например, раскулачивание, то есть принудительное безвозмездное изъятие собственности кулаков, в партийных документах и в законодательном акте – Постановлении ЦИК и СНК СССР от 1 февраля 1939 года – называется конфискацией. Однако эта мера не была конфискацией в юридическом смысле слова. Эта специфическая мера принуждения, которая не имеет аналогов в системе узаконения способов лишения собственника его имущества, представляет собой не что иное, как произвол, больше похожий на узаконенный грабеж[112].

По мере дальнейшего упорядочивания колхозного строя «колхозное право» имело дело с нормативно-правовыми актами, регулирующими отношения в сфере организации и деятельности колхозов, охраняющими их от нарушений со стороны как самих колхозов, так и иных лиц. Характерной чертой колхозного законодательства 1930-х годов считается усиление его жесткости, порой даже жестокости[113]. Да и как иначе, если речь идет о государственном крепостничестве, опирающемся на репрессии и перманентный террор в отношении крестьян?

Террор без фальши и прикрас

Во взаимоистребительной Гражданской войне побеждает тот, кто, кроме прочего, не побоится пролить больше всех крови – как чужой, так и своей. Большевики очень хорошо освоили этот урок: террор, ставший главным методом захвата и удержания ими власти, без рек пролитой крови выглядит неубедительно.

Подобно мифическим вурдалакам (или вампирам), которые питаются не только кровью, но и страхом и ужасом смертных, власть большевиков становилась тем сильнее, чем больше крови было пущено населению, чем сильнее и безотчетнее становился его страх. Как писал Ленин Курскому в 1922 году, необходимо «открыто выставить принципиальное и политически правдивое (а не только юридически узкое) положение, мотивирующее суть и оправдание террора, его необходимость и его пределы», «обосновать и узаконить его принципиально, ясно, без фальши и прикрас»[114] (выделено авт. – П. К.). Таков был фундамент возникавшего Советского государства.

Описанная схватка за власть в высших эшелонах партии вполне выглядела как продолжение Гражданской войны, особенно если вспомнить высказывание Троцкого на ноябрьском Пленуме ЦК 1927 года в адрес группы Сталина: «Вы – группа бездарных бюрократов. Если станет вопрос о судьбе советской страны, если произойдет война, вы будете совершенно бессильны организовать оборону страны и добиться победы…Мы свергнем бездарное правительство… кроме того, расстреляем эту тупую банду ничтожных бюрократов, предавших революцию. Да, мы это сделаем. Вы тоже хотели бы расстрелять нас, но вы не смеете. А мы посмеем, так как это будет совершенно необходимым условием победы»[115]. Однако Сталин, как это положено по жанру, посмел, да еще и раньше Троцкого.

Эта верхушечная война должна была не только спроецироваться на общество, но и найти в нем свое обоснование. Обвинения политических противников в разнообразных уклонах, попытках свергнуть Советскую власть и реставрировать капитализм требовали фактического подтверждения наличия врагов Советской власти, свидетельствующих о латентной гражданской войне. Предоставить такие доказательства должны были органы государственной безопасности, с середины 1920-х годов находившиеся под полным контролем Политбюро и лично Сталина.

Органы

6 февраля 1922 года ВЦИК РСФСР принял декрет «Об упразднении Всероссийской Чрезвычайной Комиссии и о правилах производства обысков, выемок и арестов». Задачи, которые ранее выполняла ВЧК, возлагались на Народный комиссариат внутренних дел, для чего при нем создавалось Государственное политическое управление (ГПУ) под председательством наркома внутренних дел. Вроде бы ВЧК, этот одиозный орган, очень напоминавший опричнину Ивана Грозного, умер, но оказалось, что дело его продолжает жить.

ГПУ предоставили право непосредственной расправы над уголовниками, рецидивистами, грабителями, застигнутыми на месте преступления с оружием.

Было принято секретное постановление, которое давало ГПУ право внесудебных репрессий, вплоть до расстрела, в отношении ряда преступников, а также право ссылки, высылки и заключения в лагерь, вновь расширилось применение ссылки и заключения в концлагерь анархистов и эсеров[116].

В марте 1924 года Президиум ЦИК СССР утвердил Положение об Объединенном государственном политическом управлении СССР (ОГПУ). Управление получило полномочия производить административные ссылки, высылки и заключения в концентрационный лагерь. В положении было предусмотрено наряду с Судебной коллегией создание Особого совещания при ОГПУ СССР, которое имело право внесудебного рассмотрения и политических, и уголовных дел с вынесением приговоров, вплоть до смертных. Приговоры Особого совещания выносились «по результатам расследования».

Совещание не было связано процессуальными нормами, рассмотрение дела велось без соблюдения принципов состязательности и беспристрастности, обвиняемому не полагался адвокат.

Допускалось рассмотрение дела и вынесение приговора в отсутствие обвиняемого (абсолютное большинство дел рассматривалось заочно)[117].

После смерти председателя ОГПУ В. Р. Менжинского[118] Сталин решил в очередной раз преобразовать, мягко говоря, непопулярный репрессивный орган. В 1934 году был создан союзный Народный комиссариат внутренних дел, первым наркомом стал Генрих Григорьевич (Генах Гершенович) Ягода[119]. До этого были только республиканские наркоматы внутренних дел[120]. ОГПУ включалось в него в виде структурного подразделения под названием Главное управление государственной безопасности (ГУГБ). Принципиальное новшество заключалось в том, что упразднялась Судебная коллегия ОГПУ: новое ведомство не должно было иметь судебных функций, что подавалось пропагандой как признак резкого смягчения карательной политики.

Однако тут же создавался новый внесудебный орган – Особое совещание при НКВД СССР. В него входили:

– заместитель наркома НКВД;

– уполномоченный НКВД по РСФСР;

– начальник Главного управления рабоче-крестьянской милиции;

– прокурор СССР и его заместитель.

На местах создавались тройки НКВД, включавшие:

– первого секретаря обкома или республиканского ЦК партии;

– начальника НКВД соответствующего уровня;

– прокурора области, края или республики[121].

Кроме того, создавались тройки и при отделениях милиции соответствующих уровней. Они должны были заниматься рассмотрением уголовных дел, причем также в заочном порядке и по упрощенной процедуре.

27 мая 1935 года[122] было принято решение о значительном расширении полномочий троек в милиции. Теперь они могли рассматривать не только уголовные дела, но и некоторые административные, например о лицах без определенного места жительства, лицах без определенных занятий, нарушителях паспортного режима, о нищих[123].

Органы успешно осуществляли свою работу, арестовывали реальных и назначенных врагов Советской власти. Кроме расстрелов активно использовалось помещение арестованных в концлагеря.

К концу 1921 года в РСФСР было уже 122 лагеря. При этом в 117 лагерях НКВД находилось 60 457 заключенных, в лагерях ВЧК – более 25 000, итого – около 90 000.

Осенью 1923 года было 315 лагерей, из которых один из самых известных – созданный в том же году СЛОН (Соловецкий лагерь особого назначения), предназначенный «для изоляции особо вредных государственных преступников, как уголовных, так и политических, кои принесли или могут принести существенный ущерб спокойствию и целостности СССР»[124]. СЛОН, его организация и деятельность послужили основой возникшей впоследствии системы трудовых лагерей ГУЛАГа.

Первый большой поток заключенных пошел в ходе массовой коллективизации крестьян. Потребовалась перестройка репрессивного аппарата, для чего места заключения передавались в ведение ОГПУ. Этому же ведомству было поручено создать систему лагерей по «соловецкой модели», то есть глобальную систему использования принудительного труда для решения экономических задач. Первой пробой работоспособности новой системы стало строительство Беломорско-Балтийского канала силами заключенных специально созданного для этого Белбалтлага.

7 апреля 1930 года СНК СССР утвердил Положение об исправительно-трудовых лагерях, о котором мы более подробно будем говорить в § 3 главы 4. Положением было закреплено нахождение исправительно-трудовых лагерей в ведении ОГПУ.

В 1930-х ГУЛАГу были переданы целые участки промышленного аппарата СССР. Бамлагу поручили строительство Байкало-Амурской магистрали и расширение Транссиба, Дмитлагу – строительство канала Москва – Волга, Воркутлагу – угледобычу, Норильлагу – строительство никелевого комбината в Норильске. Труд заключенных использовался для разработки целых промышленных районов на Урале (Магнитогорск, Челябинск), в Западной Сибири (Кузбасс, Новосибирск) и на Дальнем Востоке (Комсомольск-на-Амуре, Колыма).

Наиболее масштабным индустриальным проектом ГУЛАГа стал колымский Дальстрой. В его задачи входили форсированная разведка и добыча золота и других стратегически важных полезных ископаемых, освоение и эксплуатация необжитых районов северо-востока страны. С 1932 по 1954 год через Дальстрой прошли 860 тысяч заключенных, из которых не менее 121 тысячи умерли, а около 13 тысяч были расстреляны[125].

Однако это была кровь, пролитая под покровом тени. Конечно, слухи и легенды о вездесущих и безжалостных органах внушали священный трепет гражданам, но куда эффективнее было замарать их кровью, заставить высказать одобрение уничтожению врагов народа. Для этого требовались публичные показательные процессы.

Процесс

Первым громким показательным процессом стало так называемое Шахтинское дело. Произошло оно на фоне кризиса хлебозаготовок. Неадекватная реакция властей объяснялась напряженной и даже нервной обстановкой. В мае 1927 года были повышены нормы выработки на шахтах и понижены расценки, что привело к снижению заработной платы почти вдвое[126]. Горняки отказались работать и провели несколько митингов, где выдвинули требования об улучшении условий труда и восстановлении уровня заработной платы.

По мере продвижения информации наверх материалы приобретали все более зловещий характер, дело обрастало все новой, сфабрикованной информацией: каждый уровень власти добавлял свое, полагая выслужиться и угодить начальству. Первые аресты прошли 13–14 июня 1927 года. 9 февраля 1928 года заместитель председателя ОГПУ Г. Г. Ягода доложил председателю Совнаркома А. И. Рыкову о раскрытии мощной контрреволюционной организации, орудовавшей в течение ряда лет в шахтоуправлениях Шахтинского района и в «Донугле», указав, что ее деятельность направлялась и велась на средства Польши и Германии. 2 марта 1928 года информация была доведена до И. В. Сталина и В. М. Молотова. В этот же день на заседании Политбюро рассматривалась записка Сталина и Молотова к членам Политбюро, в которой они предлагали «организовать соответствующее судебное разбирательство к моменту выборов в Германии». В итоге была создана комиссия по «Шахтинскому делу» в составе А. И. Рыкова, Г. К. Орджоникидзе, И. В. Сталина, В. М. Молотова и В. В. Куйбышева[127].

Через три дня после доклада Сталину вопрос был вынесен на Политбюро ЦК ВКП (б). Решение, которое было принято 5 марта 1928 года, наглядно демонстрирует соотношение Права катастроф и легальной правовой системы, прежде всего судов и правоохранительных органов. Поэтому мы публикуем этот документ полностью.

«По делу о шахтинцах

1) Замешанных немцев арестовать, заявив А. Е. Г.[128], что дело касается не его, а отдельных его агентов, согласовав с НКИД это дело.

2) Англичан не трогать, без согласия комиссии, арестованного англичанина допросить и освободить, вести усиленную слежку над представительством Виккерса и т. д. в СССР.

3) Опубликовать заявление прокурора СССР в субботу, поручив Рыкову выступить об этом деле на заседании Моссовета в пятницу.

4) Поручить комиссии в составе Рыкова, Орджоникидзе, Томского, Сталина (с заменой Молотовым), Куйбышева, Менжинского (с заменой Ягодой) и Янсона руководство ОГПУ и судебными органами в связи с шахтинским делом и выработку практических мероприятий по улучшению нашей практической работы по линиям партийной, профсоюзной, весенховской, рабкриновской и гепеусовской.

5) Раздать документ с введением от ЦК всем членам ЦК и ЦКК, наркомам, главным хозработникам-коммунистам, лучшим элементам из вузовцев-коммунистов»[129]. Далее подпись вождя народов.

Политбюро своим решением от 5 марта 1928 года дало четкие и недвусмысленные команды всем высшим органам власти, а также партийным органам. 11 апреля был проведен объединенный Пленум ЦК ВКП (б) и ЦКК ВКП (б) с резолюцией по «Шахтинскому делу»: правоохранительным органам – тщательно расследовать дело, Центральному Исполнительному Комитету СССР – принять решение о передаче дела в Специальное судебное присутствие Верховного Суда СССР.

Для придания деятельности Специального судебного присутствия большей легальности и значимости в глазах советской и международной общественности председателем стал ректор Московского университета и признанный специалист в области права и особенно в уголовном процессе А. Я. Вышинский. В том, что процесс пройдет, как надо, и будут получены нужные результаты, Сталин не сомневался. Требовалось продемонстрировать стране и миру наличие контрреволюционных организаций, с которыми Советская власть борется открыто и бескомпромиссно, дабы изобразить социалистическую законность и внушить гражданам страх и восторг от происходящего. Процесс решили провести в Колонном зале Дома Союзов. Судили 53 человека. Государственными обвинителями были Н. В. Крыленко и Г. К. Рогинский, а также более 40 общественных обвинителей.

Суд проходил с 18 мая по 6 июля 1928 года.

Обличение подсудимых в контрреволюционных действиях, направленных на разрушение советской каменноугольной промышленности, сопровождалось открытой (уже тогда можно было обратить на это внимание) взаимной неприязнью Вышинского и Крыленко. Пренебрежительное отношение председателя и обвинителя друг к другу чувствовалось на каждой стадии процесса и выражалось публично. Вот что пишет по этому поводу А. И. Ваксберг: «Крыленко прилюдно глумился над жертвами, тогда как Вышинский, напротив, дожимал их логикой, облеченной в форму изысканной корректности… Пользуясь правом хозяина процесса, Вышинский не раз обрывал слишком уж расходившегося Крыленко, гасил его пыл, осаживал и язвил. Он демонстративно покровительствовал защите и выказывал свое пренебрежение обвинению»[130].

Трудно сказать, что было причиной, а что – следствием этого обстоятельства: личная неприязнь двух персонажей или склонность прокурора действовать исключительно в рамках Права катастроф, а судьи – в рамках позитивного права, конкретно в рамках Уголовно-процессуального кодекса. Так или иначе, в дальнейшем соперничество Крыленко и Вышинского только усиливалось.

Пять осужденных по «Шахтинскому делу» были расстреляны, четверым дали условный срок, остальные были приговорены к длительным срокам заключения. Однако перед принятием Конституции СССР 1936 года основная часть осужденных по «Шахтинскому делу» была освобождена.

Почти фантастическое расследование было проведено аналогичным образом в начале 1930 года. ОГПУ «раскрыло» заговор ученых, которые якобы планировали экономический кризис в стране для последующей интервенции французских и других империалистов. Расследование и осуждение верхушки заговорщиков называлось «Делом „Промпартии”».

Руководил «заговором» директор Теплотехнического института Л. К. Рамзин. В группу входили еще семь известных ученых, в том числе занимавших ответственные посты в Госплане и ВСНХ. Первоначально их обвинили во вредительстве, а затем «вышли» на связи с эмиграцией и французской разведкой и, соответственно, переквалифицировали дело в шпионаж и другие особо тяжкие составы преступлений.

Процесс проходил 25 ноября – 7 декабря 1930 года в Колонном зале Дома Союзов. Председательствовал на суде А. Я. Вышинский, работавший уже в Наркомате просвещения, назначенный, как и в «Шахтинском деле», руководить Специальным судебным присутствием Верховного Суда. Он был готов, отдавался этому делу полностью. Еще до начала процесса Сталин писал В. Р. Менжинскому:

«Письмо от 2/1 получил. Показания Рамзина очень интересны. По-моему, самое интересное в его показаниях – это вопрос об интервенции вообще и особенно вопрос о сроке инт[ервен]ции. Выходит, что предлагали инт[ервен]цию [в] 1930 г., но отложили на 1931 или даже на 1932 г. Это очень вероятно и важно. Это тем более важно, что исходит от первоисточника, то есть от группы Рябушинского, Гухасова, Денисова, Нобеля, представляющей самую сильную социально-экономическую группу из всех существующих в СССР и эмиграции группировок, самую сильную как в смысле капитала, так и в смысле связей с французским и английск[им] правительствами. Может показаться, что ТКП, или «Промпартия», или «партия» Милюкова представляют главную силу. Но это неверно. Главная сила – группа Рябушинского-Денисова-Нобеля и т. п., то есть «Торгпром». ТКП, «Промпартия», «партия» Милюкова – мальчики на побегушках у «Тогрпрома». Тем более интересны сведения о сроках интервенции, исходящие от «Торгпрома». А вопрос об интервенции вообще, о сроке интервенции в особенности представляет, как известно, для нас первостепенный интерес.

Отсюда мои предложения.

А) Сделать одним из самых важных, узловых пунктов новых (будущих) показаний верхушки ТКП, «Промпартии» и особенно Рамзина вопрос об интервенции и сроке инт[ервен]ции (1) Почему отложили интервенцию в 1930 г. 2) Не потому ли, что Польша еще не готова? 3) Может быть, потому, что Румыния еще не готова? 4) Может быть, потому, что лимитрофы еще не сомкнулись с Польшей? 5) Почему отложили инт[ервен]цию на 1931 г.? 6) Почему «могут» отложить на 1932 г.? 7) И т. д. и т. п.).

Б) Привлечь к делу Ларичева и других членов ЦК «Промпартии» и допросить их строжайше о том же, дав им прочесть показания Рамзина.

В) Строжайше допросить Громана, который, по показанию Рамзина, заявил как-то в «Объединенном центре», что «инт[ервен]ция отложена на 1932 г.».

Г) Провести сквозь строй г. Кондратьева, Юровского, Чаянова и т. д., хитро увиливающих от «тенденции к интервенции», но являющихся (бесспорно!) интервенционистами, и строжайше допросить их о сроках инт[ервен]ции (Кондратьев, Юровский и Чаянов должны знать об этом так же, как знает об этом Милюков, к которому они ездили на «беседу»).

Если показания Рамзина получат подтверждение и конкретизацию в показаниях других обвиняемых (Громан, Ларичев, Кондратьев и Ко и т. д.), то это будет серьезным успехом ОГПУ, так как полученный таким образом материал мы сделаем в той или иной форме достоянием секций КИ и рабочих всех стран, поведем широчайшую кампанию против интервенционистов и добьемся того, что парализуем, подорвем попытки к интервенции на ближайшие 1–2 года, что для нас немаловажно.

Понятно? Привет!»[131]. Подпись.

Так что так называемым расследованием на самом деле руководил Сталин, отдавая недвусмысленные распоряжения карательным органам. Внутренняя «матрешка» советского права полностью управляла внешней.