Помоги проекту - поделись книгой:
Номер 30. «Серж» Ясмины Реза
(2021)
В романе «Серж» Ясмина Реза изобретает новую форму внутреннего монолога, в котором она объединяет свое чувство быстрого наброска и свое театральное искусство сногсшибательной репликой: «Знаешь ли ты, что старость приходит в одночасье?» У нее возникла самая сумасшедшая идея 2021 года: написать первую комедию об Освенциме. Роберто Бениньи попытался это сделать в 1997 году (в фильме «Жизнь прекрасна»), но Реза пошла дальше него. Вместо того чтобы описывать отца, который желает успокоить своего сына и приукрашивает концентрационный лагерь, объясняя ребенку, что это парк развлечений, она затаскивает еврейскую семью в настоящий Диснейленд: нынешний Мемориал и музей в Польше. Представьте себе комедийно-драматический фильм Аньес Жауи по сценарию Жана-Пьера Бакри («Расскажи мне о дожде») в лагере смерти Аушвиц-Биркенау, где братья и сестры (Серж, Нана и Жан Поппер) устраивают перебранку перед кремационными печами, где была сожжена их венгерская родня. Ярко светит солнце, хотя они настроились дрожать от страха и холода. Цветов слишком много, потому что «еврей – хорошее удобрение». Лучшим рестораном в Освенциме оказывается пиццерия. В Освенциме, как и в Хиросиме, жизнь продолжается. Роман мог бы называться «Освенцим, любовь моя». Там все одновременно правдиво и запредельно. Автор пьесы «Разговоры после похорон» (1987) решилась на книгу, которую немыслимо было бы написать в течение восьмидесяти лет. Если бы Клод Ланцман был жив, он бы, наверное, выкрикнул: «Не посягайте на мой Шоа» или, наоборот, зааплодировал, как он уже поступил по отношению к шедевру Ласло Немеша «Сын Саула» (2015). Не так много французских писателей отважились ступить на эту скользкую почву. Конечно, Джонатан Литтелл в 2006 году в романе «Благоволительницы» погрузился в мозг виновника массовых убийств евреев. Янник Хенель в романе «Ян Карский» (2009) подчеркнул невыносимую медлительность, связанную с вмешательством американцев. Оливье Гез рассказал историю о побеге Йозефа Менгеле и о немецком покровительстве, которым пользовался нацистский врач-мучитель этого лагеря (премия «Ренодо» 2017 года). Каждый роман продвигает вперед наше осмысление непостижимого. До «Сержа» единственной приемлемой шуткой об Освенциме был знаменитый анекдот про то, как Кэрол Маркус непрерывно жаловалась своему мужу, актеру Уолтеру Маттау, на холод во время посещения в 1960-х годах знаменитого концлагеря, на что он в конце концов сказал ей: You ruined my trip to Auschwitz! («Ты испортила мне поездку в Освенцим»). Ясмина Реза чудом умудряется сохранять такой же безнадежно абсурдный тон, способный бросить вызов разложению и смерти. Поскольку те, кто выжил в концлагере, постепенно исчезают, теперь принять эстафету призваны писатели, но не из-за долга памяти, а из-за вкуса свободы, ради того, чтобы привнести в трагичность немного несерьезности, пусть даже это шокирует, и тем более, если шокирует. Не в этом ли заключается истинное поражение Адольфа Гитлера?
Номер 29. «Романы и рассказы» Ромена Гари
(1945–1977)
Наконец, Ромен Гари вошел в «Библиотеку Плеяды». Каждый раз, когда автор входит в «Плеяду», все говорят: «Вот как? Разве его там не было?» За исключением Жана д’Ормессона, еще при жизни вошедшего в «Библиотеку Плеяды», когда раздались крики: «Модиано еще не там?» Далее, большой спорт журналистов состоит в том, чтобы критиковать результат выбора произведений. Давайте поиграем здесь. Из двух томов «Романов и рассказов» Ромена Гари исключены «Ночь будет спокойной» (1974) и «Дальше ваш билет недействителен» (1975). Такая предвзятость достойна сожаления, потому что автоинтервью Гари и его памфлет против импотенции заслуживают того, чтобы фигурировать в его сборнике. Обе книги – гораздо более интимные, чем «Обещание на рассвете» – объясняют, почему он выстрелил себе в рот в 1980 году. Не зря «Ночь будет спокойной» неоднократно упоминается в предисловии Мирей Сакотт и Дени Лабурэ.
Шарль Данциг прекрасно резюмировал проблему Гари в своем «Эгоистичном словаре французской литературы»: «Он был нарциссом, который не любил себя». Данная формула объясняет все: его мифоманию, а также его иногда однообразный лиризм, его печаль, смешанную с самоиронией, которая всегда спасает его от напыщенности, его подростковую потребность спровоцировать, а затем заняться самобичеванием. Присуждение двух Гонкуровских премий за «Корни неба» в 1956 году и «Вся жизнь впереди» в 1975 году вполне логично: два романа, написанные под двумя псевдонимами, рассказывающие об умирании двух исчезающих видов (африканский слон и проститутка с золотым сердцем). Ромен Гари – отчаявшийся сентименталист, настоящий герой войны и одновременно антигерой, закомплексованный еврей-мигрант. Если отнестись к нему недоброжелательно, можно сказать, что он – Альберт Коэн, только сноб. Вот почему Коэн вошел в «Библиотеку Плеяды» на тридцать лет раньше, чем он! Его следует сравнивать не с Коэном, а скорее с Дж. Д. Сэлинджером: то же литовское происхождение, та же смесь гордой мужественности и молока человеческой нежности, то же влечение/отвращение к кинозвездам (забавная сцена с Марлоном Брандо в «Белой собаке»), тот же бунт против взрослых, та же извращенная игра со СМИ. Первые слова «Вся жизнь впереди» – это почти плагиат начала «Над пропастью во ржи»: «Перво-наперво скажу, что на свой седьмой мы топали пешком»; «Если вам на самом деле хочется услышать эту историю, вы, наверно, прежде всего захотите узнать, где я родился». Два травмированных романиста захотели бежать от собственной мировой войны: Сэлинджер всю жизнь скрывался, а Гари придумал воображаемое альтер эго, которое его убило.
Номер 28. «Заметки (Прозопоэма)» Артюра Кравана
(1917)
В наши дни писателей без книги, к сожалению, не так много, как книг без писателя. В начале XX века было три гения без произведений: Жак Ваше, Жак Риго и Артюр Краван. Их надменное молчание продолжает вызывать чувство вины у всех многословных авторов. Я подозреваю, что Андре Бретон взял за образец этих блеснувших и быстро исчезнувших бессловесных людей, чтобы не говорить слишком много хорошего о своих живых конкурентах (Арагоне, Кокто и Элюаре). Тройка ленивых провокаторов дисквалифицирует дисциплинированных писак. Эпиграф к эссе Реми Рикордо об Артюре Краване просто чудесен: «Эта книга безусловно занимает свое место в современном перепроизводстве». Данная фраза, извлеченная из «Заметок» 1917 года, сама по себе является ироничным жестом, доведенным до совершенства. Артюр Краван, чье настоящее имя было Фабиан Ллойд, родился в 1887 году и умер в 1918 году в возрасте тридцати одного года. Бретон называл его «гением в чистом виде». В нем оригинально все: его рост (два метра), его боксерские поединки (все проигранные), его журнал Maintenant («Сейчас»), где он писал во всех номерах (неплохо для лентяя), а также его знаменитый дядя (Оскар Уайльд женился на Констанс, сестре его отца). В апреле 1917 года он прибыл в Нью-Йорк на конференцию в Гринвич-Виллидж мертвецки пьяным и без текста выступления. Он оскорбил зрителей и начал раздеваться. Этот скандал стал легендарным. Если бы какому-то писателю вздумалось устроить нечто подобное сегодня, скажем, в прямом эфире общественного телерадиовещания, никто бы тут не усмотрел сюрреалистического акта, к нему отнеслись бы просто как к придурку и выгнали бы вон. Краван был неисправимым, неконтролируемым, неуправляемым. Ги Дебор назвал это «победным восстанием». Книга Реми Рикордо представляет собой не классическую биографию, а сборник газетных статей той эпохи вместе с прозопоэмой «Заметки» и письмами к трем его невестам (Рене Буше, Софи Тредуэлл и Мина Лой). Можно сказать, что Рикордо проявил ситуационистскую ловкость – он сумел издать книгу в манере Кравана, то есть без чрезмерной старательности. Из 238 страниц, если убрать фотографии, репродукции, цитаты и великолепное послесловие поклонницы его творчества Анни Лебрен, только 48 принадлежат ему, но они блистательны. Издательство представляет произведение как «животрепещуще неактуальное»; добавим, что оно излишне неотложное. Реми Рикордо сделал больше, чем книгу в жанре панк: чрезвычайно изящно отходя на второй план, он становится реинкарнацией своего хозяина. Что касается «Прозопоэмы» Кравана, то это около пятнадцати страниц уникальной силы и обескураживающей мании величия. «Я мечтал быть таким большим, чтобы из меня одного можно было образовать республику». «Когда я вижу кого-то одетого лучше меня, я прихожу в негодование». «Я смотрю на смерть через свои иллюминаторы». «Я тот, кто я есть: дитя эпохи». Краван – это Рембо отступников, неудачников, врагов веселья. Как сказал Андре Бретон в своем предисловии 1942 года, «поэты еще долго будут возвращаться туда и пить, как из родника».
Номер 27. «Новеллы» Венсана Равалека
(2020)
Сегодня, оглядываясь назад более чем на тридцать лет, можно сказать: Венсан Равалек стал жертвой несправедливости. Его не воспринимали всерьез как новеллиста, потому что сам он принимал себя недостаточно всерьез. Считалось, что его новеллы – это маленькие шутки, бурлескные злоключения, безумные миниатюры. Читателей у него было много, но они не защищали его так, как следовало бы. Да, я решительно объявляю: читатели Равалека неблагодарны, забывчивы и, прежде всего, внушаемы. Когда писатель беспрестанно рассказывает истории о лузерах, они в конечном итоге верят в то, что он сам является таковым. Хотя можно быть гениальным, рассказывая истории о неудачниках: Сервантес и Дон Кихот, Мелвилл и Бартлби, Достоевский и Раскольников, Селин и Бардаму, Джон Фанте и Бандини… Список бесконечен. Невероятно то, что, начиная со сборника новелл «Чистое мгновение рок-н-ролла» (1992), всем показалось, что писать, как Равалек, несложно. Однако никому это не удавалось ни до, ни после! Прочтите этот сборник и вы увидите быстроту, юмор, простоту, действенность, резкость, целую вселенную, там переплелось все и… ужасно осознавать, что писатель может поплатиться за свое смирение. В первых текстах Венсана Равалека присутствует некое стремление развеселить, но он никогда не бывает поверхностным. Можно подумать, что он подражал великим американским новеллистам (таким как Сэлинджер, Чивер, Карвер), но даже это не наверняка: он абсолютный самоучка.
Вряд ли стоит предполагать, что он был хорошо знаком с Чарльзом Буковски, у которого позаимствовал экстремальную окружающую обстановку (тюрьмы, бары, больницы, автозаправки) и тягу к великолепным проигрывающим: наркоманам, развратникам, шлюхам, сотрудникам студии звукозаписи, проклятым писателям. Да в общем-то, и всё. Он совершенно оригинальный и безумный писатель, хотя и реалистичный (по крайней мере, вначале, до того, как стал злоупотреблять психоделиками), который создает необычайно волнующие драматичные ситуации без всякого упора на себялюбие. И история литературы не оценивает его по достоинству.
Я защищаю его уже тридцать лет, в конце концов мне надоест делать грязную работу. Вот почему в 2021 году нужно обязательно прочитать данный сборник. Пожалуй, это его «Библиотека Плеяды». Потому что Венсан Равалек особенно хорош в коротких текстах. Именно там он в полной мере раскрывает свой живой, веселый, трогательный, энергичный, мощный талант. Может быть, на длинной дистанции он теряется, утомляется, слишком отвлекается от темы. Так происходит не всегда, но следует сказать: одни писатели – спринтеры, другие – марафонцы, и, вероятно, именно по этой причине дарование Равалека не получило должного признания. Нынешняя литературная система отдает предпочтение специалистам по эстафете 4 x 400 страниц, а не пушечным ударам. Конечно, Равалек подсознательно побаивается длинной дистанции, зато он совершенно непринужденно чувствует себя в кратких диалогах, где он отлично себя показывает, а также в быстрых, сырых, непричесанных описаниях.
Когда я впервые прочел его, я был ошеломлен. Было очевидно, что этот свободный, странный и испорченный парень (в первые дни он говорил только о проституции, пьянке, групповом сексе и наркотиках) собирается революционизировать современную литературу. Примерно так и произошло! С той разницей, что заслугу данного переворота приписывают двум его коллегам по профессии, которым педанты типа меня присвоили принадлежность к «постнатурализму»: речь идет о Мишеле Уэльбеке и Виржини Депант. Ничуть не умаляя их значимости, я думаю, что тут Венсан Равалек их опередил, но поскольку в новеллах он более силен, чем в романах, его не будут учитывать при составлении словарей. Премию «Флор» он получил раньше Уэльбека и Депант (в год ее учреждения в 1994 году). Когда мы праздновали 25-ю годовщину церемонии награждения «Флор», я напомнил о том, как в 1994 году Франсуаза Саган сама вручила ему чек, а он даже не захотел выйти на сцену под аплодисменты Сен-Жермен-де-Пре! Мы устали бороться за то, чтобы справедливость по отношению к нему восторжествовала, а ему по-прежнему все равно.
Как же ожидать, что последующие поколения наконец признают его талант, если главной заинтересованной стороне на это наплевать?!
Номер 26. «Романы и рассказы» Филипа Рота
(1959–1977)
Писатели лучше всего творят тогда, когда они не считают себя писателями. Филип Рот не является исключением из этого правила: публикация в «Библиотеке Плеяды» его первых произведений воскрешает в нашей памяти нервного молодого человека – каким он был, делая первые шаги в карьере, – неуважительно относившегося к нормам своей семьи, своего окружения, своей религии. Сексоголик и юморист, достойный Беллоу и Зингера! Провокатор, высмеивавший свою эпоху, своих женщин, евреев и Америку! Только попробуй стать слишком неправильным – и тебе конец. В 1960–1970 годах Рот не имел ничего общего с автором больших нравоучительных романов, ожидавшим своей Нобелевской премии в 1990–2000 годах. В кои-то веки «Библиотека Плеяды» не бальзамирует живого писателя, а возрождает его. Так, идея изменить название романа «Портной и его комплекс» на «Болезнь Портного» позволяет вернуть памфлетный аспект его первоначального заглавия. Роман «Болезнь Портного» имел огромный успех, став пощечиной послевоенному пуританству, открытой издевкой над мелкобуржуазной скукой и вещизмом; в нем Филип Рот выступил в качестве достойного наследника своего соотечественника Генри Миллера. Александр Портной, растянувшийся на кушетке своего психоаналитика в 1969 году, бесспорно самый важный и влиятельный американский персонаж второй половины XX века, наряду с Холденом Колфилдом. На протяжении десятилетий он учил свободе слова многих сатириков, от Вуди Аллена до Джонатана Сафрана Фоера.
Какая радость вновь открыть для себя этот неистовый роман о свободе после #MeToo, когда во Франции и США с 2017 года участились призывы к сообщениям и доносам о сексуальных преступлениях. Мы не верим своим глазам. И даже задаемся вопросом, опубликовало бы издательство Gallimard подобный текст, если бы сегодня какой-то неизвестный человек отправил бы его по почте: «Я не рассказывал, как в пятнадцать лет кончил прямо в 107-м автобусе, по дороге из Нью-Йорка?» (Цитата из романа «Болезнь Портного») #BalanceTonRoth!!! (По аналогии с #BalanceTonPorc, «сдай своего насильника», французский вариант движения #MeToo. –
Не запрещайте мужское сексуальное желание. Насильников, конечно, арестовывайте, но, ради всего святого, не кастрируйте мужчин.
Номер 25. Трилогия «Вернон Субутекс» Виржини Депант
(2015)
Если прочесть одну за другой книги «Покорность» Уэльбека и «Вернон Субутекс» Депант, то возникнет понимание, что у них есть нечто общее (кроме одного года публикации): оба главных героя, Франсуа и Вернон, безответственны. Они не были запрограммированы на то, чтобы вести себя как свободные люди. Вернон Субутекс владеет в Париже музыкальным магазином под названием «Револьвер». В 2006 году магазин разорился и закрылся. Через несколько лет рокер становится бомжом. Виржини Депант рассказывает, что происходит, когда панк не умирает в возрасте двадцати семи лет, как Курт Кобейн, Джим Моррисон, Дженис Джоплин, Джими Хендрикс или Эми Уайнхаус: неотвратимое падение. Он с умным видом всю жизнь повторял известный панк-лозунг No Future («будущего нет»), и вдруг это осуществляется. Друзья Вернона не могут ему помочь: они все умерли или обуржуазились и у них жены, дети, тоскливая работа. Вернон открывает для себя безработицу, минимальный доход от солидарной активности, неустроенность. В скором времени у него больше не остается ни кредитной карты, ни квартиры, ни невесты: он «собачий панк» без собаки. Не принимает ли себя Депант за Чарли Чаплина с его бездомным героем? Здесь ее стиль менее сленговый и синкопированный, чем в романе «Трахни меня», просто потому, что «Трахни меня» был написан на двадцать два года раньше. Боже мой, сколько же нам стукнуло! «Вернон Субутекс» – альбом зрелости, как говорят критики рок-музыки о Sticky Fingers группы Rolling Stones. «После сорока все смахивают на разбомбленный город». В удивительно классической прозе Депант описывает последствия умирания пластинки для целого пласта общества. Книг о старении рокера очень мало (я знаю только одну: «Последний из Savage» Джея Макинерни); это первая социальная драма о кризисе в музыкальной индустрии. Для бывших подростков, увлеченных виниловыми пластинками, дематериализация подобна мечте, которой приходит конец. Все, что принадлежало Вернону, он продает на eBay, за исключением «видеозавещания» известного друга, записанного как-то ночью под кайфом в его доме. Его последний шанс? Виржини Депант – писательница в стиле постпанк, кинорежиссер в стиле хардкор, просексуальная феминистка, а отныне еще и воинствующая лесбиянка, теперь же она осваивает новый арсенал бальзаковской романистки. Она рисует галерею зловеще реалистичных портретов своей эпохи. Ее роман кишит идея ми: так, она наглядно объясняет, как реалити-шоу обратили молодежь к конкурентному индивидуализму («смерть побежденным»). «Вернон Субутекс» – широкое полотно нынешней реальности. Мы догадывались, что Депант сумеет его написать, но не знали, что ей это удастся с таким изяществом.
Совпадение публикации создает феномен переклички между некоторыми недавними романами. Я проглотил третий том саги о Верноне Субутексе Виржини Депант сразу после третьего эпизода приключений Рассела Кэллоуэя («Яркие, драгоценные дни» Джея Макинерни). Господин Субутекс проникся чувством к парижским терактам 2015 года, второй герой переживает кризис субстандартного кредитования 2008 года в Нью-Йорке. Оба писателя реабилитируют публицистический роман, в котором быстро перевариваются текущие события. Немного напоминает просмотр телеканала BFM TV, где Депант и Макинерни комментируют новости вместо Аполлин де Мальерб и Эрика Брюне. Правила для романа с продолжением установили Дюма, Бальзак и прежде всего Эжен Сю: читатель знает события, даты, этапы; задача писателя – подняться выше и отразить их с новой силой. Суть проекта состоит не в том, чтобы от чего-то ускользнуть, а в том, чтобы погрузить воображаемые прототипы в известное всем бедствие. Смотреть, как мелкие исторические события борются с большими. Сравнивать себя с персонажами. От романа-зеркала мы перешли к роману-селфи.
В третьем томе бывший продавец грампластинок Вернон Субутекс стал деревенским диджеем. Он живет недалеко от Бордо с группой парижан, сбежавших из города: Виржини Депант, наверное, прочла последние романы Оливье Молена («Огни неба», 2011, «Плавательный бокаж», 2013, «Вечеринка окончена», 2016), которые высмеивали фантазию о возвращении к сельской жизни. Вернон устраивает вечеринки на природе, которые он называет «конвергенциями». Его утопия основана на том, чтобы танцевать без принятия наркотиков. Стала ли панк Депант последовательницей хиппи с тех пор, как она сделалась членом жюри Гонкуровской премии, заседая вместе с двумя общепризнанными хиппи Патриком Рамбо и Пьером Асулином?[4] Друзья Субутекса почитают его как Мессию. Сюда добавляется несколько интриг: убийство порноактрисы, наследство, выигранное в лотерею, продюсер, жаждущий мщения… Основной посыл книги расплывчатый. Речь идет о критике невыполнимых обязательств или о продвижении фестиваля «Праздник музыки»? Несмотря на свое террористическое название, «группировка Бют-Шомон» не перешла к насилию. В заключение… Не будем спойлерить концовку. В течение двадцати пяти лет Виржини активно использует арго, как это идеально делал Селин. Однако ее нигилизм смягчился. Она красиво стареет. И предвидит безысходность будущего – действие трилогии заканчивается в 2186 году. У леди Депант нет иного посыла, кроме борьбы за выживание, и нет ничего более волнующего, чем видеть то, как эта пессимистка начинает верить в человечество.
Номер 24. «Сентиментальные судьбы» Жака Шардона
(1934–1961)
Когда я был студентом и наглецом, мне вспоминается, что мы с друзьями часто подшучивали над книгой «Счастье Барбезьё» Жака Шардона. Такое название в наших глазах воплощало литературу для стариков, скучный роман о французской глубинке: мы говорили о нем ехидно, дребезжащим голосом, не удосужившись его прочесть. В 2018 году издательство Albin Michel переиздало в одном томе три книги Шардона по случаю пятидесятой годовщины его смерти, потому что да, Жак Шардон умер в мае 1968 года: он ничего не оставил на волю случая. И тогда я с редким наслаждением погрузился в роман 1934 года «Сентиментальные судьбы», сборник рассказов 1961 года «Женщины» (Соллерс украл его название в 1983 году) и антологию афоризмов 1937 года «Любовь – это гораздо больше, чем любовь». Прошло тридцать лет, бросающих мне прямо в лицо глупость моей молодости.
Не будем вращаться вокруг темы бункера: я знаю, что Шардон согласился на поездку в Германию, в Веймар, в октябре 1941 года по приглашению доктора Геббельса, что не помешало ему быть любимым писателем Франсуа Миттерана, Эмиля Чорана, Роже Нимье, Александра Виалатта и Патрика Бессона. В наши времена поспешного упрощения всего на свете следует напомнить основной принцип: можно быть великим писателем и плохим идеологом, несравненным стилистом и политическим кретином, крупным кинорежиссером и любителем приставать к детям, гениальным продюсером и сексуальным маньяком. Не вынуждайте меня писать то, о чем я не думал: это не обязательно сочетается; но порой оказывается, что одно идет в комплекте с другим. Жак Шардон – «автор великих романов о супружеской жизни», – говорится на красной заставке. И вправду в своем дебютном романе «Эпиталама» (который стал финалистом Гонкуровской премии в 1921 году) он дает ей весьма точное определение: «это любопытное соединение двух людей, которое никого не оставляет в покое». Большой том в семьсот страниц позволяет убедиться, что в стиле Шардона присутствует все: ясность, задумчивость и чувствительность. Я не видел трехчасовой фильм Оливье Ассайаса, поэтому в экранизации его «Сентиментальных судеб» Жан и Полина не ассоциировались
Номер 23. «D. V.» Дианы Вриланд
(1984)
Есть несколько способов стать феминисткой: писать манифесты, как Симона де Бовуар, добиваться легализации абортов, как Симона Вейль, показывать свою грудь, как Femen… но некоторые женщины пошли дальше, открыв новую манеру вести себя женственно, довольствуясь тем, чтобы жить свободно, легко и без воинственности.
В последней категории, – которую мы назовем «женщины-денди», – фигурируют Колетт, Брижит Бардо, Франсуаза Саган и Диана Вриланд. Девичья фамилия Дианы – Диэл, родилась она в Париже, отец ее англичанин, мать американка, а их избалованная дочь в 1930–1960-е годы совершила революцию в женской прессе. В то время журналы наподобие Harper’s Bazaar объясняли, как стать образцовой женой. С приходом Дианы Вриланд эти журналы стали объяснять женщинам, как стать более классной, чем их соседка, выйти замуж за самого красивого парня в округе, развестись, заниматься любовью, путешествовать, носить джинсы. Нечто вроде освобождения благодаря гламуру и без сжигания бюстгальтера, о чем свидетельствует ее знаменитое заявление: «Бикини – величайшее изобретение со времен атомной бомбы». В 2012 году ее внучка Лиза Иммордино-Вриланд посвятила ей замечательный документальный фильм «Глаз должен путешествовать».
В результате семи лет бесед с Джорджем Плимптоном (основателем журнала The Paris Review) и Кристофером Хемфиллом появилась книга ее мемуаров «D.V.», выпущенная в 1984 году, которую во Франции в 2019 году наконец перевела блистательная журналистка журнала Grazia Лорен Парслоу по прозвищу «французская Мадонна». Здесь мы вновь встречаем то виртуозное искусство редактирования, которое Джордж Плимптон продемонстрировал в своей биографии Трумена Капоте: недостаточно просто записать слова, нужно еще вырезать все, что наводит скуку. Для «D. V.» он сохранил лишь пикантные анекдоты, словесные выверты, веселые провокации и причудливые воспоминания верховной жрицы нью-йоркской моды.
Выдержка из текста: «Вульгарность – очень важный ингредиент в жизни». (Не заходя так далеко, чтобы одеваться как Элтон Джон, теннисист, пишущий эти строки, явно испытывает облегчение от подобного признания, поскольку порой вынужден поддаваться позорному давлению со стороны белых носков.) Другая цитата: «Я скажу вам, во что действительно верю. В согревающие пластыри для спины». (Весьма своеобразная религия. И даже больше, чем религия, это искусство жить: комфорт превыше всего.) Даже вывод, сделанный ею, достоин Оскара Уайльда: «Я уверена, что предпочла родиться в Париже».
Номер 22. «Жизнь под открытым небом» и «Доверься жизни» Сильвена Тессона
(2009 и 2014)
Я долгое время с подозрением относился к Сильвену Тессону. Чем больше он путешествовал, тем больше я любил его отца. Я злился на этого молодого писателя за то, что он был настоящим кочевником, не то что я. Про него говорили: «Ох, Сильвен, наверное, он в Самарканде». Черт возьми, они хоть понимают, о чем речь? И вообще, на какой линии метро находится этот Самарканд?! Когда он верхом на лошади пересекал степи, взбирался на Гималаи или переправлялся через Байкал на спине яка, он словно указывал мне на мою лень, мой застой, мою чрезмерную осторожность. При виде дневных авантюристов ночные оседлые люди сгорают от стыда. Бесчестно выглядят попытки поразить литературных поклонниц, декламируя Бодлера на табурете у стойки пивного ресторана La Palette, тогда как твои коллеги по профессии, разъезжающие на мотоцикле с коляской, заставляют их мечтать о далеких континентах. Жозеф Кессель мертв, Николя Бувье тоже, и тут приходит их эрзац в кожаной кепке и развлекает секс-бомб квартала Сен-Жермен-де-Пре своими урало-алтайскими дальними странствиями! У нас с Сильвеном было общее стремление к России, но мои фантазии были ближе к Наталье Водяновой, чем к Михаилу Строгову. Мы были противоположны во всем, кроме водки. Он запирался в хижине в Сибири; я предпочитал затворничество в «19», это московский бордель (не настаивайте, чтобы узнать адрес, он с тех пор закрылся). Сильвен вращался среди медведей, я – среди олигархов. Там, где Сильвен поднимался вверх, карабкаясь под купола церквей, я с открытыми ноздрями опускался вниз в отхожие места. Рассказы о его подвигах, обычно сопровождаемые фотографиями его напарника, публиковались не в тех рубриках Le Figaro, где печатался я. Он имел право на большие экзотические репортажи, мне же приходилось довольствоваться светскими или литературными сплетнями, иногда в рубрике происшествий, в случае какого-либо ареста. Одна наша общая подруга опубликовала роман об их сексуальной жизни; я благословил небеса за то, что меня она больше не помнит. Мы вращались вокруг одной и той же планеты, но по двум разным орбитам. Жили ли мы в одной стране, выросли ли в одном веке? Я считал, что он прогрессирует в писательском мастерстве. По мере того, как он отрывался от своих путешествий, его стиль набирал творческую силу. Так происходит в двух его сборниках рассказов «Жизнь под открытым небом» (2009) и «Доверься жизни» (2014).
Раньше мне было интересно, как он умудряется писать свои книги о путешествиях: на коленях, в палатке, в тюленьей шкуре? Но по какому праву я насмехаюсь? Мне самому доводилось торопливо писать каракулями на липких скамейках, в грязных бассейнах или под спящими телами. Когда есть идея, нужно зафиксировать ее во что бы то ни стало, освободиться от нее любой ценой. По сути, мы оба мизантропы, только один больше склонен к агорафобии, чем другой.
Особенно высоко я ценил его рассказы (отличающиеся веселым пессимизмом) и его дневник («Очень легкие колебания»), которые доказали мне, что он умеет описывать нечто иное, чем березовые леса и поломки карбюратора в тундре. В один октябрьский день 2018 года мы наконец встретились. Прошло уже какое-то время после того, как с ним произошел очень тяжелый несчастный случай. Он был похож на картину в стиле кубизма, с приподнятой бровью и кривым ртом; это напомнило мне гримасу, которую я иногда корчу около пяти утра, когда уже не могу сформулировать ничего, кроме звукоподражаний. Слава богу, он оказался красноречивее. Он объяснил мне, что больше не может употреблять алкоголь, иначе ему грозит эпилепсия. Я ему посочувствовал, а он простил меня за то, что я прямо перед ним весь вечер подливал себе вино, что является доказательством моего плохого воспитания и (или) моей неизлечимой зависимости. Мы вместе с ним в Женеве прочли абсурдную двухчасовую лекцию об искусственном интеллекте ученым-мазохистам, те принужденно смеялись. Он их неоднократно оскорблял, я с удовольствием ему поддакивал. Отныне он один из моих любимых современных писателей, я даже осмеливаюсь объявить его своим собратом. Удивительно, что несмотря на различие в опыте, литературных вкусах, «жизненных путях» (как он говорит) и, прежде всего, на диаметрально противоположные стили одежды, мы сумели сойтись почти во всем остальном, а конкретнее, в том, что сегодняшний мир представляется нам совершенно идиотским и безобразным. Желаю долгих лет жизни моей полной противоположности.
Я долгое время с подозрением относился к Сильвену Тессону и был прав: этот парень действительно опасен. Он способен убедить меня последовать за ним на край света, чтобы растолковать мне «Илиаду» и «Одиссею» в какой-нибудь юрте. Если однажды я пропаду и обо мне месяцами не будет вестей, то теперь вы знаете, где меня найти: скорее всего, в Самарканде.
Номер 21. «Парижский дух» Леона-Поля Фарга
(1934–1947)
Покинув столицу в 2017 году, я при каждом посещении вновь с наслаждением открываю для себя ее красоту. Теперь меня встречают так, будто я провинциальное привидение, праздношатающийся мужлан, беглец из Страны басков, призрак из прежнего мира… Всякий раз, когда я брожу вдоль Сены, я не могу не вспомнить о «Парижском пешеходе». Так сам себя называл Виалатт пригородов Леон-Поль Фарг. Издательство Editions du Sandre выпустило в свет первый том его полного собрания сочинений «Парижский дух», объединивший все его парижские хроники (включая множество неопубликованных, в частности, тексты времен оккупации): семьсот страниц непринужденных и подробных описаний бывшего города-светоча с 1934 по 1947 год. «Я говорю, я хожу, я вспоминаю, все едино». Если вы, как и я, любите оплакивать изуродованный Париж, загрязненный Париж, опустевший Париж, закрытый Париж, то этот литературный памятник доставит вам удовольствие. «В Париже прекрасен даже вкус тоски». У Фарга беглый взгляд и точный жаргон. Он видит все, об остальном догадывается. Он знает город, исходив его вдоль и поперек. В основном он с пьянящей грустью расхаживает по нему ночью. Он сожалеет о том, что изменилось, так что представьте: подобное чтение прибавит его сетования к нашим. Получится плач в квадрате! Иногда я задумываюсь, действительно ли таланту жизненно необходима ностальгия? Счастливый писатель пишет плохо; чтобы стать хорошим писателем, нужно настрадаться.
В молодости Фарг часто встречался с декадентами, бывал в салонах, кабаре и публичных домах. Предпочтение он отдает своему 10-му округу («кварталу поэтов и локомотивов»), однако пил он везде, познал он все, от Монмартра до Сен-Жермен-де-Пре, от таверн Центрального рынка до дворцов на Елисейских полях. Многие из его хроник были записаны в кабаре Le Breuf sur le toit («Бык на крыше»), но любимым его местом был канал Сен-Мартен – «вода стоячая, как нефритовый суп», – что делает его предшественником тусовщиков. Он познакомил Колетт с подъемами улицы Менильмонтан, а читателей Le Figaro – со спусками площади Пигаль. Фарг – это Поль Моран, но не сноб, это Жозеф Кессель, вообразивший себя Полем-Жаном Туле. Первоначально он был поэтом, затем случайно стал ночным журналистом, чтобы оплачивать свои счета в баре. То, что он принимал за унижение, станет его пропуском в вечность. «Итак, стремительно схватив свою старую шляпу […], я тороплюсь к тем улицам, крышам, киоскам, грудам такси, которые ждут меня, поглощают и затягивают в бесчувственный круговорот…» Бесчувственный круговорот: это единственное, что не изменилось.
Номер 20. «Траектория конфетти» Мари-Эв Тюо
(2020)
Чудо! Наконец-то феминистский роман, где героини пьют и спят со всеми с радостью и хорошим настроением. Первый роман Мари-Эв Тюо переведен с французского на французский. В квебекской версии 2019 года, опубликованной издательством Les Herbes Rouges, девушка «бегала по магазинам» за смокингом; в версии, опубликованной во Франции Editions du Sous-Sol, она «выбирает» смокинг. В первоначальной версии она «прилично подрабатывала»; в версии Старого Света у нее была «хорошая работа». Однако в повторной интерпретации остаются некоторые следы квебекского происхождения: «вернулся в бар», стр. 48, «это сильнее, чем шнапс», стр. 53, или «напиться» (для обозначения «нализаться вдрызг»), стр. 78… что придает легкую примесь воображаемой экзотики, создающей впечатление от просмотра фильма Ксавье Долана, но в менее истеричном варианте. Какая потрясающая идея – импортировать этот роман со взаимосвязанными сюжетными линиями от нашей молодой заатлантической кузины. Ни у одного французского автора нет такой широты диапазона: давайте не будем забывать, что квебекские романы являются американскими романами, написанными непосредственно на нашем языке. История начинается в 1899 году, заканчивается в 2027 году и ее амбиции простираются до того, чтобы поведать об эволюции западной сексуальности, от Библии до знакомств в Tinder! «Траектория конфетти» в изменчивой и полифонической манере описывает семью, распавшуюся самым удивительным образом.
Оригинальность этой саги напоминает «Поправки» Джонатана Франзена, но без интеллектуальных претензий. Мари-Эв Тюо создает неуловимую последовательность скетчей в форме диалога, которые переключают читателя между разными эпохами и полиаморными отношениями: все прорываются, ошибаются, пьют «Мозги» (коктейль из персикового шнапса, ликера Бейлис и сиропа гренадин). Герои падают на плечи читателя как конфетти с его непредсказуемыми, но праздничными и разноцветными маршрутами. Беременная Алиса узнает, что ее парень обрюхатил другую женщину, Диану. Они будут рожать в одном роддоме; вторая наложит на себя руки. Мой любимый персонаж – Шарли, жена Зака; она спит с семнадцатилетними мальчиками и часто посещает свинг-клубы, получив благословение своего мужа. Знаете, в Монреале намного проще быть раскрепощенной женщиной. Еще есть Ксавье, бармен, влюбленный в татуированную алкоголичку, похожую на «неудавшуюся радугу», которая цитирует «Правила человеческого парка» Питера Слотердайка. Тюо переплетает колеблющиеся отношения, алгоритмические супружеские измены, секс без любви и множественную любовь, а также детей, которые выпутываются как могут из всего этого бардака. Она исследует все трагикомедии постапокалиптического человечества с совершенно восхитительной непринужденностью, дерзостью и непристойностью.
Номер 19. «Полное собрание сочинений» Раймона Русселя
(1910–1935)
Литературная критика – забавная профессия. Я должен рассказать вам о том, как литература порой посылает нам странные сигналы, исходящие невесть откуда… Я взял с собой в Ниццу шикарное печатное издание, где на обложке позировал какой-то чудак в белых брюках. В сентябре 2019 года в коллекции Bouquins был опубликован том, впервые объединивший все творчество Раймона Русселя (1877–1933). Этот миллионер, денди и затворник является автором нескольких «культовых» книг, так говорят о книгах, которые всегда цитируют, но никогда не читают: «Африканские впечатления» (1910), Locus Solus (1913) и «Как я написал некоторые свои книги» (1935 год, посмертно). Совершенно безумные романы, где поезда ходят по «рельсам из телячьего легкого», можно расположить между экспериментальным сюрреализмом и театром абсурда до Ионеско. В своем предисловии Ян Муа пишет: «Раймон Руссель стремится искоренить мир, существующий для всех». Чуть дальше в нашей «Библиотеке выживания» мы остановимся на примере Гюисманса, самого одинокого человека в мире. Хорошо, что здесь хотя бы приводится фотография Раймона Русселя. Писатели-декаденты часто запирались в таком «месте, где можно побыть одному» (Locus Solus). У дез Эссента в романе Гюисманса «Наоборот» была черепаха, панцирь которой инкрустирован золотом и драгоценными камнями; Марсьяль Кантерель, единственный обитатель Locus Solus, бережно хранит стеклянный резервуар в виде гигантского алмаза, где плавают бесшерстный сиамский кот, танцовщица и ожившая голова Дантона. Прежде чем впасть в депрессию, Раймон Руссель сделал ставку на свой более доступный первый роман, целиком написанный александрийским стихом: «Подкладка» (1897). И вот здесь я подхожу к знакам судьбы, объявленным в начале этого текста. Я написал его в номере с видом на Английскую набережную, потому что меня пригласили на фестиваль CineRoman в Ницце. Так вот, я обнаружил, что действие первого романа в стихах «Подкладка», опубликованного Русселем в возрасте двадцати лет, почти полностью разворачивается на Английской набережной. Парочка влюбляется, теряется, вновь находит друг друга в центре грандиозного карнавала в Ницце.
Раймон Руссель описывает гипсовое конфетти, осыпающееся белым пеплом на обувь и землю. Он изображает картонные маски, жутких пьеро, лошадей, тянущих колесницы, и фейерверки, которые взрываются, как при бомбежке. Сегодня, после того, что произошло в этом месте пять лет назад, «Подкладку» невозможно читать без слез на глазах. Самая красивая поэма о событиях 14 июля 2016 года была написана в 1897 году.
Номер 18. «Энциклопедия карикатуры» журнала The New Yorker
(2019)
В монументальном бокс-сете издательства Les Arnes собраны лучшие карикатуры американского еженедельника The New Yorker с 1925 года. Глядя на две тысячи пятьсот неопубликованных рисунков с остроумными комментариями, переведенными на французский язык под редакцией Жана-Лу Шифле, пользуюсь удобным моментом, чтобы выразить свой фанатичный восторг без малейшей критики. В рисунках, не носящих явно сатирического характера, есть некая загадка. В чем секрет журнала The New Yorker, заставляющего нас смеяться даже без изображения в карикатурном виде политиков текущей недели? У нас во Франции традиция насмешек существует со времен Рабле и Мольера, но мы не умеем забавлять с помощью котов-психоаналитиков, депрессивных динозавров или брошенных на необитаемом острове людей, которые ищут код Wi-Fi. В The New Yorker вы не увидите карикатур на Дональда Трампа, потому что журнал считает – и вполне справедливо, – что политические карикатуры устаревают на следующий же день после их публикации. Принцип The New Yorker – отстаивать абсурдный юмор, неустаревающие недоразумения, вечные ситуации, напоминающие афоризмы Чорана. Одним из редких случаев, когда журнал рискнул на это пойти, стало изображение Барака Обамы в мусульманском наряде в Овальном кабинете с портретом Бен Ладена на стене. Ставилась цель высмеять крайне правых, которые обвиняли тогдашнего кандидата от Демократической партии в исламо-гошизме в американском стиле и в террористической направленности. Однако такую шутку никто не понял, и журналу пришлось извиняться как перед четой Обама, так и перед читателями.
The New Yorker также избегает непристойности и порнографии. Это довольно фешенебельный, а может, деликатный, иллюстрированный журнал, в зависимости от вашей точки зрения на необходимость произносить грубости для того, чтобы вызвать комический эффект.
Искусство The New Yorker состоит в том, чтобы смешивать утонченную аполитичность и великодушное пуританство. Это не мешает художникам данного учреждения быть такими же вздорными и злобными, как и любой карикатурист Charlie Hebdo (преимущество состоит в том, чтобы не рисковать своей жизнью каждым росчерком карандаша). Их отчаяние выражается изощренными обходными маневрами, такими как «Мыслитель» Родена, Ноев ковчег, два игрока в гольф в костюмчике с галстуком, кенгуру на распродаже или Христофор Колумб, открывающий Америку. А когда они заговаривают о сексе, выглядит это всегда пессимистично, как та женщина, которая после занятий любовью говорит своему парню: «Для тебя тоже все было так себе?» Особенно мы должны гордиться тем, что среди завоевателей столь труднодоступного места есть трое французов: Жан-Жак Семпе, Жан-Клод Флок и Пьер Ле-Тан рисовали на первых полосах The New Yorker, что эквивалентно получению Нобелевской премии за рисунок. Я мог бы процитировать здесь свои любимые смешные сценки, например про умирающего мужчину, который говорит своему внуку: «Мне надо было покупать побольше всякой ерунды», или про двух посетителей в баре, один из которых говорит другому: «В конце концов, думаю, мне придется принять то, что я не могу изменить». Вау, да это дежурная буддийская фраза… но здесь она звучит не смешно, потому что пересказывать рисунок столь же разочаровывающе, как спойлерить, раскрывая концовку фильма. Рисунок составляет единое целое: подписи под ним недостаточно, нужно видеть парня, который с удрученным видом опирается на стойку, слушая, как разглагольствует другой.
Стоит ли говорить, что мой визит в редакцию The New Yorker был для меня большой честью: дух The New Yorker состоит в том, чтобы степенно, если возможно, в костюме-тройке, выражать жестокие и веселые вещи. Я думаю о толпе безымянных людей, которые мечтали бы оказаться на моем месте и проникнуть в святая святых. Я хотел бы разгадать волшебный рецепт и, наконец, открыть для себя Грааль нью-йоркского юмора: приберегу это для следующего абзаца (таков единственный способ, найденный мной, чтобы держать вас в напряжении). Предварительно я хотел бы напомнить, что для писателя The New Yorker является не только мерилом неординарной смешной истории, но и храмом для публикации художественного рассказа в Соединенных Штатах: Джон Чивер, Дж. Д. Сэлинджер и Трумен Капоте боролись за то, чтобы увидеть свое имя на его страницах. Журнал также публикует особо тщательные расследования, написанные как романы: в 1946 году все страницы журнала были отведены для публикации знаменитого репортажа Джона Херси о Хиросиме, а «Хладнокровное убийство» Трумена Капоте впервые было опубликовано там в виде романа с продолжением. В этом журнале Ронан Фэрроу, сын Вуди Аллена, выпустил несколько расследований о деле Вайнштейна, за что The New Yorker получил Пулитцеровскую премию за служение обществу. Мое сердце забилось, едва я вошел в вестибюль Всемирного торгового центра, небоскреб журнального издательства Conde Nast: я заходил в единственный журнал, который держит в своих руках судьбу американской литературы и определяет уровень глобального юмора. В этом здании размещаются Vogue, Vanity Fair, GQ… но, будьте добры, простите меня за снобизм, больше всего меня впечатляет The New Yorker. В то утро в книжном магазине Albertine на Пятой авеню я встретил Боба Манкоффа, сначала работавшего художником, с 1977 по 1997 год, а затем ставшего главным карикатуристом The New Yorker, с 1997 по 2017 год. У него длинные седые волосы и очки как у рок-звезды, чем он напоминает Джоуи Рамона. Это один из величайших гениев нонсенса: он разработал пунктирные линии в черно-белом варианте (вдохновленный импрессионистами), к тому же он автор рисунка, которым я так восхищаюсь, где жена, сидя на диване, говорит мужу: «Прости, дорогой, я не слушала. Ты можешь повторишь все то, что рассказывал мне с тех пор, как мы поженились?»
Конечно, The New Yorker часто расценивается как один из лучших иллюстрированных журналов в мире, но он не совершенен. Все его статьи похожи друг на друга, следуя правилу «одно предложение – одна информация», что придает им однообразный стиль мастерской литературного творчества со всегда оптимистичными выводами, такими как хэппи-энды в голливудских фильмах. Словом, мы вправе не расточать журналу чрезмерно восторженные похвалы. Но это не мешает увлеченно читать его, обсуждать и отмечать тот факт, что, в отличие от The New York Times, он не собирается отказываться от своих юмористических рисунков.
Теперь я раскрою производственный секрет самых смешных карикатур в мире. Боб Манкофф определил пять правил: 1. ничего страшного, если это уже было сделано (пусть успокоятся жертвы канала CopyComic: для юмора важно не то, имитируете вы что-то или нет, а то, способны ли вы подарить миру новую вариацию той или иной вечной ситуации); 2. делайте то, что срабатывает (например, парень, который застает свою жену в постели с другим, всегда смешон); 3. если придумаете нечто новое, тоже хорошо; 4. стремитесь к контрасту с контекстом (Жан-Жак Семпе фантастически иллюстрировал этот принцип в течение шестидесяти лет); 5. пятое правило я забыл.
Во время моей встречи во внушительном актовом зале The New Yorker (с огромными панорамными окнами, выходящими на Нью-Йоркскую фондовую биржу, словно все эти люди были трейдерами, страдающими манией величия, в то время как их навязчивая идея состоит в том, чтобы наилучшим способом изобразить разговор двух выброшенных на берег китов), мне удалось задать вопросы Дэвиду Ремнику, главному редактору, и Эмме Аллен, новой покровительнице карикатуристов (заменившей на посту Боба Манкоффа). Каждый из них рассказал мне о своем методе.
В журнале работает около сорока художников-карикатуристов. Каждый из них предлагает по двадцать рисунков в неделю, но принимается только один. А значит, для каждого выпуска The New Yorker Эмма Аллен выбирает один рисунок из восьмисот! Таким образом, секрет состоит в… труде, напряжении сил, терпении и уединении. Я этого ожидал (мы ведь в Америке), но действительно ли это хорошая новость? Юмор The New Yorker основан на бесстыдной эксплуатации тревожных и несчастных бумагомарателей, которые, кроме того, получают вознаграждение только в том случае, когда их рисунок публикуется. Самая ультралиберальная капиталистическая система порождает самый безумный юмор: возможно, этим и объясняется, почему в газете «Правда» карикатуристы были менее клевыми.
Попутно беру на заметку тему для рисунка: на столе представителей светской тусовки, мнящих себя защитниками окружающей среды, стояло множество пластиковых бутылок с минеральной водой. Следовало бы изучить подобный парадокс. Представляете себе ползущего по пустыне человека, который отказывается выпить бутылку Volvic из страха перед эндокринными нарушениями? Чувствую, что я на неправильном пути. Чтобы быть комичной, карикатура не должна преподавать уроки нравственности. В этом большая разница между юмором The New Yorker и France Inter.
«С самого начала в ДНК The New Yorker закладывалась идея не напускать на себя важный вид: наш журнал является анти-The New York Times», – говорит Дэвид Ремник.
Я: Признайтесь, что интеллектуальный журнал со сверхсерьезными текстами, куда вкрапляются дурацкие рисунки – это очень странный принцип.
Дэвид Ремник: Карикатуры в основном служат для того, чтобы заставить принять расследования по войне в Сирии. Мы всегда следим за тем, чтобы рисунки не имели ничего общего с текстами. Иногда они проникают друг в друга, но это никогда не делается сознательно…
Эмма Аллен: Если бы там были только рисунки, люди читали бы быстрее.
Дэвид Ремник: Я подумаю, это упростило бы мне жизнь.
Я спрашиваю ее, изменился ли юмор про семейные пары после движения #MeToo. Она отвечает с самым серьезным лицом:
«Мы привлекли много женщин. Платят им так же, но в женских долларах».
(Что, по моему скромному мнению, является шуткой года.) Затем Эмма продолжает: «Мы уделяем особое внимание социальным сетям. Многие из наших карикатур очень хорошо идут в Instagram. Мы получаем пассивно-агрессивные комментарии, я отвечаю в такой же форме, и часто последнее слово остается за мной. В социальных сетях мы выигрываем, когда человек перестает отвечать».
Эмма Аллен фигурировала в списке самых влиятельных женщин Америки, однако она гораздо более самоиронична, чем Марлен Скьяппа.
«Моя работа состоит в том, чтобы отказываться брать рисунки у кучки невротиков, в то же время вызывая у них желание продолжать их предлагать. Это требует много любви и садизма».
Мучительной стороной журналистики является то, что вы встречаетесь с интересными людьми, но в какой-то момент вынуждены покинуть их и вернуться в свою страну. «Жизнь устроена неправильно», – подумал я, когда самолет взлетел, но именно поэтому и существуют карикатуры The New Yorker.
Номер 17. «Одна минута сорок девять секунд» Рисса
(2019)
На семнадцатом месте стоит замечательное повествование Рисса, который был ранен в плечо 7 января 2015 года в 11:33 на улице Николя Аппер в редакции Charlie Hebdo. Когда я открыл его книгу, первое, о чем я подумал, наверняка какая-то мерзопакость: «Как у него получится не повторять все то, что уже написал Филипп Лансон?» Тем не менее, кроме тщательного, сдержанного и нестерпимого описания массового убийства, «Одна минута сорок девять секунд» не имеет ничего общего с книгой «Лоскут» (специальный приз «Ренодо» 2018 года и 16-е место в нашем рейтинге). Как он пишет на странице 124, «существует столько дней 7 января, сколько было жертв». Многие испытывали потребность поговорить об этом, осознать, что с ними произошло, ясно и неопровержимо описать подобное безумие. Их книги о выживании среди мертвых, похоже, написаны потому, что Кабу, Эльза Каят, Шарб, Оноре, Бернар Марис, Тигно или Волински больше не смогут ничего сказать. С 1992 года Лоран Суриссо, известный как Рисс, был художником-карикатуристом, отличавшимся исключительно черным юмором, наверное, самым «хардкорным» из всех. Он продолжает писать редакционные статьи и каждую неделю рисует для Charlie Hebdo, которым он руководит после кровавой бойни. Однако его литературный стиль диаметрально отличается от его графического стиля.
Когда Рисс рисует, он является учеником Райзера: он становится жестоким, грязным, неудобным, чрезмерным, насколько это возможно. Когда он пишет, он делается чувствительным, человечным, негодующим и меланхоличным. Такая шизофрения восхищает меня, поскольку литература дала ему возможность совершить чудо: раскрыть все, что творится в голове карикатуриста, которому никогда не доводилось так сильно страдать из-за своего искусства, и который уж точно не представлял себе, что окажется в эпицентре подобной бойни, и не осознавал, что отныне его миссией станет отстаивание свободы слова во Франции начала XXI века. Рисс выступает в роли травмированного весельчака, насмешника, отказывающегося от статуса жертвы, выздоравливающего школьника, безгрешного и сердитого. У него немало страниц о том, о чем Лансон отказался писать из-за дендизма (а также потому, что он не является главой издания): об одиночестве в борьбе с религиозным фундаментализмом, о непристойной полемике по поводу денег Charlie, о «бульканье в соцсетях», а также о других раненых, погибших, и обо всех трусливых пособниках террористов в 2006 году, во времена скандала с карикатурами на пророка Мухаммеда. Лансон живет с миром в душе, а Рисс находится в состоянии войны.
В прошлом году я написал роман, выступающий против опасностей смеха, и мне казалось необходимым склонить голову перед самым смелым и израненным юмористом моей страны.
Номер 16. «Лоскут» Филиппа Лансона
(2018)
Когда на следующий день после кровавой расправы я узнал, что Филипп Лансон 7 января 2015 года присутствовал на редакционной конференции Charlie Hebdo, что он был тяжело ранен, но выжил, я сразу же подумал, что однажды он напишет книгу об этом событии. Начал он с рассказа о периоде своего выздоровления после Charlie, и его летопись отличается беспредельным изяществом. Однако «Лоскут» – не компиляция его статей. Это неоспоримый, абсолютный шедевр, памятник травмированной искренности и кровоточащего ума, который разрывает нас на части. Хотя по-человечески невозможно сбавить тон, говоря о мученике свободы слова, давайте не будем забывать, что существовало немало способов потерпеть неудачу с такой книгой. Излишний лиризм мог стать тошнотворным, излишний гнев мог убить эмоции, излишняя жалость могла все испортить. На каждой странице, которую Филипп Лансон буквально вырывает из своей живой плоти, ему удается найти идеальную дозировку между фактической точностью и стилистической простотой: литература питается болью, но одной боли недостаточно. Нам известна только одна похожая попытка – книга Цруи Шалев, удачно названная «Боль»: любовный роман, опубликованный израильской писательницей, серьезно пострадавшей в результате взрыва автобуса в Иерусалиме в 2004 году.
«Лоскут» черпает свою силу в том, что ничего не облекает в форму романа. Его жесткая композиция включает вечер, предшествующий нападению, далее следует посекундная реконструкция события в замедленном режиме: разговор об Уэльбеке, прерванный автоматами Калашникова, жизнь, спасенная благодаря книге о джазе, затем эвакуация, больница, бесконечные, бессмысленные, повторяющиеся страдания – все это вызывает у читателя безоговорочное сопереживание. Он проходит через те же чувства, что и автор: резкий упадок сил, мятеж, непонимание, разочарование, надежда, стыдливость, возрождение и любовь. Книга подобна поезду-призраку, из которого мы выползаем на коленях, в слезах, но, как ни странно, восстановленными. Чудовищный парадокс состоит в том, что пережитая жестокость предоставила Филиппу Лансону возможность стать большим писателем, чего ему не удалось достичь в своих двух предыдущих романах, причем именно благодаря дендизму, который ранее он сам себе запрещал. Его поддерживало на плаву то, что он называет своей «железной легкостью» – вместе с музыкой Баха. В качестве провокации можно было бы сказать, что «Лоскут» – единственное позитивное последствие теракта 7 января 2015 года. Это прежде всего блестящая победа искусства над дебилизмом.
Номер 15. «Шарлатан» Исаака Башевиса Зингера
(1967)
Мертвые публикуют слишком много шедевров. Они составляют нечестную конкуренцию с живыми. Раз выходит неизданный роман Исаака Башевиса Зингера, значит, все остальные книги в магазине гроша ломаного не стоят. Извещаю вас о том, как тяжело мне черным по белому признавать сию печальную реальность. Его французский издатель уточняет, что в период с декабря 1967 года по май 1968 года «Шарлатан» вышел в свет как роман, печатающийся в нью-йоркской ежедневной газете на идише Forverts («Вперед»). Как ни парадоксально, этот легкий, глубокий и забавный роман никогда не переводился во Франции (только в Италии). В нем Исаак Башевис Зингер рассказывает, как евреи, которых не истребили в Европе, научились выживать в Соединенных Штатах.
Как они переезжали на другую квартиру, пытались забыть прошлое, как эти попытки оказались безрезультатными, как они выучили английский, преуспели в сфере недвижимости и изменяли своей жене с женой своего лучшего друга. Порой мы путаем Зингера с Солом Беллоу, но так происходит потому, что они все время делают одно и то же. (Единственная разница между Беллоу и Зингером состоит в том, что первый получил Нобелевскую премию по литературе в 1976 году, а другой – двумя годами позже.)
Давшего название роману шарлатана зовут Герц Минскер, но он мог бы носить имя Мозес Герцог (герой романа «Герцог» Беллоу, написанного в 1964 году). Он неловкий интеллектуал, писатель без произведений, знаток талмудической культуры и сексуально озабоченный человек, попадающий в неприятности, едва он перестает погружаться в чтение Зигмунда Фрейда. Его друг Моррис Калишер разбогател, бросив жену Минну. «Шарлатан» – это «Цикада и муравей» из басни Лафонтена, если вообразить, что цикада и муравей спят с одной и той же осой. Эти персонажи напомнили мне аргентинского деда писателя Сантьяго Амигорена, эмигрировавшего в Буэнос-Айрес из Польши, но так и не сумевшего забыть свою мать, которую ему не удалось спасти от холокоста. Действие водевиля Зингера происходит на Манхэттене в 1940 году: бойня уже началась. У жены Герца двое детей, застрявших в варшавском гетто. Счастье невозможно, несмотря на то что в Америке всегда нужно делать вид, что у тебя все хорошо. Чем хуже идут дела, тем больше приходится улыбаться. «От решеток метро поднимался горячий смрад, как из подземного крематория». Зингер пишет свой роман с невероятной непринужденностью, все идеально сочетается между собой, тоска и радость, комические диалоги и панический страх. То, что Амигорена называет «внутренним гетто», способно испоганить каждую минуту вашей жизни. Однако подобная напряженность страдания создает неповторимый стиль, а своеобразное «давление» трагедии на плечи шарлатана придает веселому и вычурному слогу глубину величайших шедевров Достоевского.
Номер 14. «Красота не сонная» Эрика Ольдера
(2018)
Ни для кого не секрет: мне не понравилась работа издателя. Я думал, надо будет читать рукописи, а потом идти обедать с критиком Анжело Ринальди с отчетом о представительских расходах. В реальности же оказалось, что надо проводить много времени на маркетинговых совещаниях, а в остальное время ругаться с неудовлетворенными авторами, либо из-за того, что мы отказались их публиковать, либо из-за того, что согласились, но они не отыскали свою книгу в магазине Relay на вокзале в Перпиньяне. Несмотря на мое экзистенциальное разочарование, мой краткий опыт в издательском деле принес мне некоторые радости: открытие одних писателей (Лола Лафон, Симон Либерати, Бенедикт Мартен, Пьер Меро), импортирование других (Гийом Дюстан, Катрин Милле, Фернандо Аррабаль, Петр Краль), организация нескольких вечеринок, спасение одного журнала (L’Atelier du Roman), создание другого (Bordel) и… разгуливание по Люксембургскому саду с Эриком Ольдером. Я не помню все детали наших разговоров, но помню понимающие улыбки под сенью деревьев, молчаливые паузы среди статуй, между фонтанами, под крики детей, восхищенные возгласы английских студенток, сидящих на зеленых стульях. Эрик Ольдер умер в 2019 году. Мне повезло встретиться с ним, это помогло мне понять, почему некоторые люди пожертвовали своей жизнью ради того, чтобы издавать других. Тут не обошлось без прихода ангела, который бросил несколько перьев на таких издателей, как Поль Отчаковски-Лоренс и Бернар де Фаллуа.
Последний прижизненный роман Эрика Ольдера – дань уважения скромным библиофилам, отшельникам, всецело погруженным в литературу, которые прячутся в лесной глуши. Его герой Антуан владеет магазином подержанных книг в Медоке, куда никто никогда не заходит… кроме одной клиентки Лоррен, страдающей бессонницей. Еще одна невероятная встреча. Во всех книгах Ольдера обрисовываются силуэты потрясающих девушек: «Видно было, как ее кровь циркулирует под кожей, когда какому-то идиоту удавалось ее взволновать» (стр. 17). Он, несомненно, наш лучший акварелист женских персонажей, начиная от «Прекрасной садовницы» (премия «Ноябрь» 1994 года) до «Мадемуазель Шамбон (1996 год) и «Корреспондентки» (2000 год). Его воображение населено дивно загадочными женщинами, которые встряхивают жизнь хрупких рассказчиков: Эрик Ольдер – это анти-Вайнштейн. Всегда находится некая странная дама, способная нарушить его одиночество и помешать ему спать. Его полуостров напоминает округ Йокнапатофа (родной сердцу Фолкнера): между морем и рекой мы позволяем себе плыть на виноградной лозе, как в старых романах, наполненных ароматом столиков для гриля из акации. У Антуана крадут книгу «Даймлер уходит» Фредерика Берте, потому что у некоторых клептоманов несомненно хороший вкус. Книготорговец-отшельник, заворачивающий свои книги в кальку, и есть сам Ольдер, умеющий наводить на слова такой блеск, словно каждая его страница была рождественским подарком.
Номер 13. «Автоморибундия» Рамона Гомеса де ла Серна
(1948)
Редко случается, чтобы я так страстно влюблялся в книгу. И чтобы любовь оказалась настолько глубока, что я уже понимаю, что стану перечитывать «Автоморибундию» не только через пять, десять и пятнадцать лет, но и через пять, десять и пятнадцать минут, и не перестану просматривать ее до самой своей смерти. «Автоумирающим» является не только Рамон Гомес де ла Серна, но также вы и я, таково человеческое предназначение: мы ходячие умирающие, и лучше признать это с радостью, чем гнить всю жизнь, стремясь избежать нашей смертности. Я настолько люблю этого человека, что он вызвал у меня желание выучить испанский, чтобы читать его на языке оригинала.
Рамон – Сервантес XX века, а его «Автоморибундия» – гениальное нагромождение, распространитель мастерства, книга-монстр, подобная «Опытам» Монтеня: тысяча страниц жизнеописаний, воспоминаний, протеста, поэзии, нищеты и гордыни. Трудно поверить, что пришлось ждать семьдесят два года, чтобы перевести во Франции столь же важное произведение, как «Книга непокоя» Фернандо Пессоа. И что оно до сих пор не переведено ни в Германии, ни в Англии, ни в Италии! Позор! В тот миг, когда вы откроете этот шедевр, ваша жизнь изменится. Заверяю вас, что я не набиваю ему цену. Из огромной автобиографической книги можно почерпнуть все что угодно.
Рамон Гомес де ла Серна (1888–1963) – необыкновенно одаренный сумасброд, испанский распутник, прославившийся сто лет назад изобретением грегерий, своего рода метафорических афоризмов, которые Валери Ларбо переводил как «выкрики». (Пример: «Боль в шее повешенного неизлечима». Или «Континенты – это каменные облака». Или «Можно сказать, что L пинает ногой букву, которая следует за ней».) Свою первую книгу он опубликовал в шестнадцать лет, читал лекции, сидя на цирковой трапеции или забравшись на слона, писал только красными чернилами. Однажды вечером он украл газовый фонарь и принес его домой, чтобы испытать ощущение, будто он всегда находится на улице. В 1910-х и 1920-х годах он каждую субботу с десяти вечера до пяти утра царил в мадридском авангардном кафе Pombo. Оказавшись в изгнании в Буэнос-Айресе с 1936 года до самой смерти, он превратился в автора, который вернулся к своим выдумкам. Он понимает, что его «мемуары умирающего» – книга последнего шанса. Он написал ее в 1948 году, в возрасте шестидесяти лет, когда ему уже было нечего терять, кроме всего. Ни на одной странице книги нет ни единой банальности. Публикация такого «кирпича» в октябре 2020 года превратилась в унижение для всех французских писателей, уже сломленных закрытием баров. Это целый поток разума, печали, ясности и вдохновения. Когда человек открывает свою душу, он сам становится книгой.
Поделиться книгой: