Помоги проекту - поделись книгой:
Исключение из такого правила зовут Бландин Ринкель. Ее вторая книга намного лучше первой («Отказ от претензий», 2017). «Тайное имя вещей» повествует о прибытии в Париж юной восемнадцатилетней жительницы Вандеи, ее радостном одиночестве, ее скрытой бедности, ее культурных комплексах, ее вежливой сексуальности, ее завороженности студенткой с оранжевыми губами из кампуса на улице Толбиак, ее смене имени, словом, о ее переходе во взрослую жизнь. На старую излюбленную тему Бальзака («восхождение» молодого карьериста в столице) ей удалось написать необычайно впечатляющий и оригинальный роман.
Бландин Ринкель еще и певица группы под названием «Катастрофа», хит которой озаглавлен «Вечеринка в моей киске» (Party in My Pussy): достаточный повод для беспокойства. Но ее стиль не скатывается до студенческого юмора. Она блестяще использует повествование от второго лица единственного числа, как это делает Джей Макинерни в романе «Яркие огни, большой город», чьим своеобразным женским эквивалентом является ее книга, написанная на другой стороне Атлантики тридцать лет спустя. Впрочем, возможно, я говорю невесть что и совсем не из той оперы.
Мы переносимся в 2010-е годы, когда переезд в Париж еще был приключением. Осеану сразу поражает беспрестанный гул «города зрителей», равнодушного и жестокого мира, где «испытывать голод – это способ скоротать время». Никто не описывает французскую столицу лучше, чем жительница деревни, которая постигает ее как инопланетянка. Она быстро осваивает искусство со скептическим видом курить сигареты на террасе кафе и мастерство скучать в конце ночи на кухнях маленьких холостяцких квартир. Со временем она поймет, что парижанин – это провинциал, имитирующий авторское кино.
Бландин Ринкель говорит о социальном детерминизме легко и изящно: она не стремится взять реванш. Это Эдуард Луи в более мягком, насмешливом, этнологическом выражении. Снобизм ее не возмущает: она изучает его и в конечном счете применяет его лучше других. Взрослеть – значит научиться лгать, пускать пыль в глаза, притворяться уверенным в себе. «Тайное имя вещей» – это не книга, а дешифрующее устройство. «Ты все время боишься, что тебя раскроют». Успокоим Осеану, простите, Бландин Ринкель: в университете быть раскрытым плохо, но в романе это высшее достоинство. Играть в мифомана с тем, чтобы далее наилучшим образом отбросить свое притворство: существует ли более точное и краткое изложение истории литературы?
Номер 49. «Материнский эффект» Виржини Линхарт
(2020)
В книге «Материнский эффект» проводится подробное описание семидесятых годов и исследуются последствия сексуального феминизма. «Последствие, последствие… Это я – последствие?» Так Виржини Линхарт могла бы выразиться с интонацией Арлетти (персонажу актрисы Арлетти в фильме «Северный отель» (1938) принадлежит самая знаменитая реплика французского кино: «Обстановка, обстановка! Это я – обстановка?» –
Номер 48. «Борозда» Валери Манто
(2018)
В 2015 году молодая женщина попусту теряет время в Стамбуле с возлюбленным-турком, который к ней больше не прикасается. Словом, читателю скорее захочется почитать лауреата премии «Ренодо» 2018 года, чем вырывать себе все коренные зубы у доктора Менгеле (лауреатом 2017 года стала книга «Исчезновение Йозефа Менгеле» Оливье Гёза. –
Те, кто тебя не убивают, делают тебя сильнее. Сбежавшие убийцы потерпели неудачу. Карикатуристов убили, но все те, кто выжил, стали писателями.
Номер 47. «Дневник Л.» Кристофа Тизона
(2019)
Сначала это казалось ложной хорошей идеей. Разумеется, «Лолита» Владимира Набокова – это исповедь педофила, который похищает и соблазняет двенадцатилетнюю девушку-подростка. Но зачем обвинять персонажа из романа 1950-х годов? И, главное, зачем переписывать заново столь блистательно безнравственный шедевр? Это значит натыкаться на два подводных камня: на сравнение – заведомо проигрышное – с одним из самых блестящих стилистов XX века и на искушение стерилизовать, лишить остроты или осовременить роман, который настолько скандален, что сегодня, по всей вероятности, он не нашел бы издателя. Кристофу Тизону захотелось дать голос Долорес Гейз, Лолите, ставшей современным мифом, убрав заглавную букву из ее имени. Он взялся за безумно сложную задачу – растворился в душе главной девочки-зажигалки XX века. «Дневник Л.» – это не переделка «Лолиты», а личный дневник молодой американки, ставшей объектом соблазнения, манипулирования, похищения со стороны взрослого мужчины, одержимого ее юностью и ее белыми носками. Проникновение во внутренний мир растерянной девочки-подростка, проявляющей себя то как простушка, то как плутовка, для Кристофа Тизона стало инструментом, позволившим ему написать продолжение истории о своем собственном детстве – его книга «Он меня любил» (2004) изобличила педофилию и инцест семидесятых годов задолго до романов «Невинность» Евы Ионеско (2017), «Согласие» Ванессы Спрингора (2020) и «Большая семья» Камиллы Кушнер (2021). Грубое описание скрытого воздействия Гумберта Гумберта (сведенного к сомнительному имени «Гум») и двусмысленность ситуаций, подобных тем, которые автор испытал с другом своих родителей, придают этой одиссее волнующую атмосферу достоверности. «Лолита» была не натуралистическим романом, а извращенной сказкой. В романе Набокова образ непреодолимого и разрушительного очарования витал в высших сферах ирреальности, близких Владу Дракуле.
С помощью Тизона мы переходим от легковесности к мрачности, от мечты к кошмару, от фантазии к бунту, от поэзии к порнографии. Он мог бы довольствоваться «виктимизацией» Лолиты, но поступил более изощренно. Страница за страницей он показывает, как инфанта, то ли от лени, то ли по наивности, погружается в свою покорность как оцепеневшая, усыпленная сомнамбула и даже сообщница. Ну да, есть абзацы, которые вызывают желание выбросить книгу в окно розового кадиллака с откидным верхом, но за ними всегда следует проблеск света, романтичная компенсация или ванильное мороженое. Будем надеяться, что успех этого безумного проекта не побудит менее талантливых авторов к внесению поправок во все политически некорректные произведения прошлого: иначе получится, что Жюстина критикует презренный кнут Божественного маркиза, Гаргантюа наедается сыром тофу, Мадам Бовари хранит верность своему мужу, Бодлер чокается бокалами с минеральной водой или Леопольд Седар Сенгор говорит не о негритюде, а лишь о своей расовой принадлежности.
Номер 46. «Кирпичи, из которых построены дома» Кейт Темпест
(2016)
Мне понравилась эта книга, даже когда я ничего не знал об ее авторе, благодаря одной фразе: «Человечество, которое изливается вокруг них, напоминает липкий и многословный поток». Я прочел это как первый роман какой-то чокнутой англичанки, рассказывающей о проблемах кучки маргиналов, вроде тех, кто занимается трейнспоттингом (наблюдением за поездами). Я навел справки о Кейт Темпест только после того, как проследил за разочарованиями танцовщицы Бекки, торговки наркотиками Гарри и ее лучшего друга Леона. Именно тогда я узнал, что она слэм-поэтесса, участвовавшая в поэтических состязаниях в пабах юго-восточного Лондона, что она является некой смесью Дженис Джоплин и Пи Джей Харви и что она выпустила два альбома с песнями протеста, в том числе один под названием Let Them Eat Chaos («Пусть едят хаос», намек на слова Марии-Антуанетты «Пусть едят пирожные»…). Вряд ли я стал бы оценивать ее роман столь же простодушно, если бы знал, что в нем она переработала некоторые свои театральные монологи и стихи, прочитанные в Бальном зале Риволи, которые иногда транслируются в прямом эфире на BBC. Но я не собираюсь менять свое мнение под предлогом, что я наткнулся на рекламный щит панк-рэперши! Так же, как в 2003 году я опубликовал «Лихорадку, с которой невозможно договориться» Лолы Лафон, не зная, что она певица балканской рок-группы. Искусство ради Искусства мне надоело, но я все же пытаюсь судить о Книге по Книге.
Темпест (по-английски «буря») – это псевдоним? Уже одна фамилия резюмирует энергетику причудливых персонажей книги «Кирпичи, из которых построены дома», старающихся выжить в городе с самой высокой арендной платой в мире. Со времен «Одиссеи» и «Дон Кихота» в романах всегда рассказывается об одном и том же приключении: несколько неприспособленных людей отказываются подчиняться правилам общественного устройства, им это не удается, но они все же вырываются, затем возвращаются и ближе к концу умирают. «Кирпичи, из которых построены дома» – это Чарльз Диккенс под экстази.
Когда вы отказываетесь ходить на службу, жизненный выбор не слишком многообразен: вы начинаете с того, что разъезжаете на машине по вечеринкам, а заканчиваете тем, что продаете наркотики, чтобы покупать их для себя. Превращение в бродягу занимает несколько недель. Вы перестаете принимать душ, пьянствуете, чтобы быть похожим на Буковски, но становитесь лишь жалким горемыкой.
Стиль мисс Темпест лиричен и взъерошен. Мы воспринимаем его так, словно кто-то хлебнул порцию пива и отрыгнул нам в лицо. Ту жизнь, которую мы считаем комфортной, она отвергает. «Единственная тема разговора: ее зацикленность на себе». Эту историю рассказывали много раз, но она никогда не надоедает. Каждое поколение испытывает потребность ее написать. Мы знаем, чем она заканчивается. Кейт Темпест (в отличие от многих влиятельных музыкантов и поэтов) не умерла от передозировки в двадцать семь лет: так что в конце концов она станет министром.
Номер 45. «Кортекс» Энн Скотт
(2017)
Во время церемонии вручения премии «Оскар» в театре «Долби» взрывается огромная бомба. В романе «Кортекс» рассказывается о самом крупном теракте в истории шоу-бизнеса. Мы переворачиваем страницы сначала с любопытством, затем с мрачной зачарованностью, испытывая чувство стыда за свой вуайеризм, и в конце концов восхищаемся литературной смелостью. Прошло семь лет с тех пор, как Энн Скотт исчезла из виду (после романа «Как в безумной молодости», 2010). И возвращается с новой силой с апокалиптическим триллером, где она убивает (в прямом смысле слова) всех звезд Голливуда: Мерил Стрип оказывается со вспоротым животом на странице 73, Джулия Робертс сожжена заживо на странице 80, Аль Пачино обезображен на странице 82, Брэд Питт обезглавлен на странице 84. Полный список умерших звезд представлен на страницах 276, 277, 278 и 279. Уточняю для поклонников, что Дженнифер Лоуренс и Джессика Честейн сумели выбраться, в отличие от Леонардо Ди Каприо и Джорджа Клуни. Истреблены почти все американские знаменитости. На этот раз не в ходе исламистского теракта. Энн Скотт, судя по всему, старалась не подражать «Платформе» Уэльбека. Госпожа Скотт не так часто выпускает в свет книги, но когда она это делает, то всегда возникает – извините за простое определение – взрывной эффект.
Эта современница Виржини Депант беспокоится о будущем как своего рода реакционный панк. Вам придется мне объяснить, почему, если вы французский писатель, то паранойя воспринимается как нечто фашистское, а если вас зовут Джеймс Эллрой, то она является доказательством провидческого таланта. Когда-то она привнесла в литературу стиль гранж («Асфиксия», 1996), диджейскую культуру («Суперзвезды», 2000), а затем стала Морисом Дантеком противоположного пола («Худший из миров», 2004). «Кортекс» – ее самый амбициозный роман. Описание теракта на церемонии вручения премии «Оскар» просто сногсшибательно: образец такой храбрости редко встретишь в нашем французском литературном ландшафте. Ее издатель Мануэль Каркассон сделал странную ставку, опубликовав этот сенсационный роман между двумя турами президентских выборов, хотя он вполне заслуживал занять достойное место на открытии литературного сезона в сентябре. Сверхдокументированный и гиперреалистичный «Кортекс» – кровавый боевик, который, безусловно, можно проглотить в качестве пляжного чтения, но это еще и упражнение в стиле, фантазийное и натуралистическое, сенсорное и интроспективное. Фразы Энн Скотт удлиняются, она не торопится, скрупулезно разбирая ад, как художник современного суетного тщеславия. Этот провокационный триллер стал приятным сюрпризом весны 2017 года. Он потрясает и заставляет задуматься: бомбам стоит отдавать предпочтение, только когда они литературные и вымышленные. Остается лишь молиться о том, чтобы эта книга не стала пророческой.
Номер 44. «Ты не так сильно изменился» Марка Ламброна
(2013)
Для чего человеку нужна была бы жизнь, если бы не существовало книг, способных о ней вспомнить? Мы бы рождались, ели, умирали, как животные, без места погребения. Я всегда задавался вопросом, почему мои любимые произведения Марка Ламброна были написаны до 1995 года. Книга «Ты не так сильно изменился» недавно объяснила мне причину. «Мадридский экспромт», «Ночь масок», «Бальная тетрадь» и особенно «Око безмолвия» излучают легкость, надменность, а порой и фривольность, которые исчезли у него «17 июля 1995 года, незадолго до полудня, в палате больницы в Вильжюиф». В то утро его брат Филипп умер от СПИДа. Стиль Ламброна изменился за один день. Он больше не мог писать как раньше: избегал выставлять напоказ свою боль, вернее, кружил вокруг нее (в романах «Незнакомцы в ночи», «Лжецы» или «Сезон на Земле»). Отныне после смерти младшего брата в его личном пантеоне Патрик Модиано, похоже, заменил Поля Морана.
Марк Ламброн безбоязненно рассматривает таинство рода: кто они, эти настолько близкие нам незнакомцы? Среди современных книг о потере брата можно упомянуть «Брат предыдущего» Жана-Бертрана Понталиса (2006), «Оливье» Жерома Гарсена (2011) или «Со всеми моими симпатиями» Оливии де Ламбертери (2018). У Ламброна менее отрешенный тон, чем у его современников, поскольку он написал эти строки двадцать шесть лет назад, в состоянии шока от смерти младшего брата. Для чего нужны младшие братья? Не помню, чтобы я когда-нибудь читал такие тонкие, проницательные страницы о странной дружбе, которую не выбирают.
«Братья и сестры одной семьи – это территория недопонимания». Ламброн испытывает чувство вины за то, что был лучшим учеником и отсутствующим старшим братом, за то, что был на четыре года старше, а это слишком много. Он пытается понять, почему его младший брат сжег свои крылья: «… он был законодателем той легкой и жестокой моды, которая завершается свадьбой других». Я до сих пор помню, как с дрожью читал этот текст, мои глаза заволоклись слезами, мое сердце наполнилось благодарностью. Редко встретишь подобную надломленность, смешанную со стыдливостью.
Ламброн не только ломает свою броню, но и прерывает молчание о своей лионской юности: и это гораздо более трудная затея. «Ты не так сильно изменился» – не очередное поминание: их так много, что если каждый умерший удостоился бы книги, то библиотеки превратились бы в морги. Писать о смерти бесполезно, разве что с целью победить ее, преодолеть, сокрушить: именно жизнь воспламеняет книги, она придает им дыхание, энергию, веселость, печаль и бунт. Истина состоит в том, что литература есть не что иное, как взрыв гнева против забвения.
Номер 43. «Красные части» Мэгги Нельсон
(2007)
Начнем с того, что отдадим должное переводчице этого захватывающего повествования: Джулии Дек, писательнице, которая привлекла внимание своим первым романом «Вивиан Элизабет Фовиль», опубликованным в издательстве Editions de Minuit в 2012 году. Такой выбор со стороны издателя не лишен смысла; в этой книге Вивиан убила своего психоаналитика. Я не читал «Красные части» на языке оригинала (The Red Parts), но французская версия обладает мастерской строгостью стиля. Книгу «Красные части» с подзаголовком «Автобиография одного суда», как и документальный сериал «Хранители» на Netflix, нельзя пропустить. Мы уже знали, что такое binge watching (занятие, заключающееся в просмотре запоем десяти эпизодов сериала подряд), книга «Красные части» Мэгги Нельсон вводит новую асоциальную практику: binge reading (запойное чтение). Подарите эту книгу в жанре нон-фикшн тем друзьям, которых вы больше не хотите видеть, и вы избавитесь от них на неделю.
В 1969 году Джейн, тетю Мэгги Нельсон, задушили чулком, после чего ей дважды выстрелили в голову. Ей тогда было двадцать три года. Мэгги Нельсон родилась через четыре года после убийства, в 2000 году она начала писать книгу стихов, вдохновленную этим нераскрытым делом. Книга была уже закончена, когда в 2005 году был арестован новый подозреваемый, его ДНК совпала с ДНК, обнаруженной на месте преступления. «Красные части» – это «Хладнокровное убийство» в эпоху интернета и генетики, это Трумен Капоте в юбке со способностью тщательно переосмыслить шедевр Эллроя об убийстве его матери («Мои темные места», 1996). Одной лишь силы реальности недостаточно, чтобы объяснить успех такого произведения: гений мисс Нельсон заключается в ее искусстве «закручивания» сюжета. Вдруг обнаруживается убийца, мы присутствуем на его судебном процессе, читаем дневник погибшей… И это тоже подлинная литература: если берется за основу какое-то событие, не обязательно описывать его так, словно голос за кадром произносит: «Введите обвиняемого».
С самого начала повествования Мэгги Нельсон цитирует книгу Петера Хандке «Нет желаний – нет счастья», сравнивает коридор своей квартиры с американскими горками, чувствует себя виновной в нездоровом любопытстве и оправдывает себя: «Некоторые вещи несомненно заслуживают того, чтобы о них рассказать по той простой причине, что они произошли». Различие между писателем и полицейским в том, что писатель имеет право на все. Он может отсечь то, что ему надоедает, и задержаться на том, что его трогает. Он может вызвать в памяти свою печаль, свое горе, свой страх, свое детство, свое безумие, свой гнев. Такой же подход применил Эммануэль Каррер в «Противнике» (2000). В последние годы по обе стороны Атлантики происходит нечто невероятное: литература цепляется за реальность, чтобы не исчезнуть.
Номер 42. «Большой Мольн» Алена-Фурнье
(1913)
Ремесло критика в возрасте за пятьдесят в основном сводится к оценке людей моложе себя. В конечном итоге это становится раздражающим: Борис Виан, Фрэнсис Скотт Фицджеральд, Альбер Камю – все эти молодые бешеные псы вошли в «Библиотеку Плеяды» намного раньше старого Жана д’Ормессона. Со столетним опозданием настал черед Алена-Фурнье, погибшего в окопах 1914 года в возрасте двадцати восьми лет. Этот вечный юноша является автором единственного романа «Большой Мольн», повествующего об истории молодого франта, который на костюмированном балу влюбляется в девушку из аристократического поместья. Сегодня возникает вопрос: кому эта история будет интересна в 2021 году? При современных технологиях Огюстен Мольн отыскал бы Ивонну де Гале в Instagram за десять минут, и ему тем более не нужно было бы разыскивать Валентину, чтобы сдержать обещание, данное ее брату, словом, во времена всеобщего наблюдения «Большой Мольн» утратил всякий смысл. В XXI веке Огюстен довольствовался бы тем, что выложил бы видеоролик со своим пенисом в WhatsApp, и волшебная сказка тотчас бы закончилась. Переиздание подобного шедевра принесет лишь одну пользу – напомнит нам о том, какой феерической и робкой была любовь на расстоянии в мире, существовавшем до эры Цукерберга. Роман «Большой Мольн» породил множество последователей: «Фермина Маркес» Валери Ларбо, «Над пропастью во ржи» Джерома Дэвида Сэлинджера, «Пена дней» Бориса Виана, «Великий Гэтсби» Фрэнсиса Скотта Фицджеральда, «Ослиная шкура» Жака Деми… Всякий раз, когда наивный юноша блуждает в поисках абсолюта и стремится вновь обрести любимый лик, Ален-Фурнье опять омолаживается. Ивонна де Гале, Золушка из Солона, навечно останется образцом тех мимолетных красавиц, от расставания с которыми нам не оправиться никогда.
Что заставляет нас влюбляться? Требуется нереальное создание, превращенное в женский идеал, и простодушный свидетель. И если новое поколение жалуется на неспособность любить, так это потому, что исчезла инструкция по применению. Читая эту «реалистичную волшебную сказку» (по выражению Гюстава Лансона), миллениалы узнают смысл нескольких слов: благодать, дымка, рассвет, греза, дебри, таинство. Они поймут, что до Первой мировой войны, когда высмеивание еще не убило искренность, была возможна куртуазная любовь. «Большой Мольн» – последний любовный роман без малейшей иронии. Он показывает время, о котором не имеют представления те, кому меньше двадцати: тогда влюбленный мужчина еще мог слыть героем, а не занудой. Вместе с Аленом-Фурнье умер романтизм. Прочтение романа вполне способно его возродить.
Номер 41. «Зевать перед Богом: Дневник (1999–2010)» Инаки Уриарте
(2010)
«Я всегда думал, что зевок является признаком духовной ясности». Убедительность такого афоризма усиливается, когда он произносится автором книги, которая ни в коем случае не вызовет зевоту, даже наоборот, той книги, от которой подпрыгивают, весело пританцовывают, которую радостно принимают и проглатывают залпом, как ром Diplomatico в баре Sirimiri в Сан-Себастьяне. Инаки Уриарте – одно из самых важных испанских открытий XXI века (наряду с Мануэлем Виласом). Этот баск родился в Нью-Йорке, но живет в Бильбао и прогуливается по Бенидорму. Сам он созерцатель, а кота его зовут Борхес. В своем предисловии Фредерик Шиффтер – еще один беспечный баск – сравнивает его с Чораном, Шамфором и Паскалем: хотя он устанавливает планку слишком высоко, Уриарте никогда не разочаровывает.
Этот ленивый критик ведет скорее журнал наблюдений и озарений, чем литературный дневник на манер Андре Жида или Поля Леото. Он проявляет трезвость суждений и широту взглядов: «Я никогда не привыкну к существующей у отдельных людей пропасти между моральным дискурсом, который они излагают публично, и нечестными поступками, которые они совершают в частной жизни. С другой стороны, я привык, что они являются моими друзьями». Сколько времени прошло с тех пор, как нам доводилось читать собрание столь занятных мыслей? Чтение подобных книг дает ощущение, что вы находитесь в отпуске с умным другом, который никогда не брюзжит; а ведь в наши дни труднее всего размышлять о чем-то и при этом не проявлять недовольство. Название «Зевать перед Богом» взято из важного абзаца, где Уриарте восхищается человеком, который зевает за рулем своей машины. Тогда он осознает, что зевание является неким проявлением свободы, дерзости, своего рода вызовом эффективности и производительности. Он представляет, как этот человек зевает перед расстрельной командой и даже перед Богом в момент Страшного суда. Здесь нет ничего кощунственного: речь идет лишь о том, чтобы дедраматизировать любые события.
Такая книга, изобилующая скачками и резкими переходами (сегодня можно было бы сказать «в формате Монтеня»), ускользает от всякой классификации, как и от всяких громоздких комментариев. Прочтите ее, и вы будете мне благодарны за то, что я познакомил вас с одним из последних честных людей западной цивилизации. Думаю, что подобной утонченности не могло быть ни у какой другой народности, кроме испанских басков. Это люди особого склада характера: они верили в неистовый национализм, а затем отреклись от него; их язык возник еще до нашей эры, но постепенно исчезает; они всегда были локаворами, выступающими за употребление только местных продуктов, но лишь потому, что их кухня считается лучшей в мире. И они талантливо зевают.
Номер 40. «Сад мучений» и другие романы Октава Мирбо
(1899–1913)
Серия изданий Bouquins – скромно переименованная в Collection в 2021 году, которая, безусловно, не щадит никого, – объединяет четыре романа Октава Мирбо (1848–1917): «Сад мучений» (1899), «Дневник горничной» (1900 г.), «628-Е8» (1907) и «Динго» (1913). Поприветствуем эту инициативу, хотя можно было бы туда добавить «Себастьян Рок» (1890), первый роман, осуждающий изнасилование подростка священником, а также «21 день неврастеника» (1901), родоначальника депрессивных романов, ставших столь многочисленными в следующие два столетия.
Мирбо – мятежный идеалист, внутренне неудовлетворенный памфлетист, изливающий свое негодование в романах. Спасибо ему за то, что он вымостил дорогу всем дерзким наглецам, считающим, что вымысел способен значительно увеличить силу манифеста. Роман – это описание маленькой истории, которая может изменить большую историю. Октаву Мирбо мы обязаны верой в то, что литература, несмотря на свою бесполезность, разрывает нам сердце и благодаря этому способна раскрыть нам глаза. Он извращенный Виктор Гюго.
«Сад мучений» представляет собой не только садистский кошмар, но и спуск в преисподнюю цинизма. Это маркиз де Сад на фоне восточной растительности: «У другой женщины, в другой нише, с расставленными, или, скорее, раздвинутыми ногами, на шее и руках были железные браслеты… Ее веки, ее ноздри, губы, ее половые органы были натерты красным перцем, две гайки сжимали соски грудей…» Берегитесь, будьте бдительны! Разве у издательства Robert Laffont нет «чувствительных читателей»? Из-за пышной поэтичной прозы Мирбо причислили к группе декадентов, так же, как Жори-са-Карла Гюисманса. Тот, кто намеревался изобличить преступления колониальных войск, как всегда, по недоразумению, стал автором безнравственного бестселлера. «Дневник горничной» раскрывает его как нежного анархиста, пессимистичного гуманиста и женоненавистнического феминиста (да, да, такое возможно). Он перевоплощается в горничную Селестину, подвергавшуюся сильной эксплуатации. Ее откровенные эротические записи совершенно необходимо читать в разгар самоизоляции, выхода из карантина, комендантского часа и даже на свободе. Какой замечательный дар антибуржуазной иронии! Буржуа в то время обожали этот роман, так как они мазохисты. «628-Е8» – это номер автомобиля, на котором Мирбо проехал через Бельгию, Нидерланды и Германию, сочиняя путевые заметки. Наконец, задолго до «Дидье» Алена Шаба, в романе «Динго» он изображает безумную аллегорию собаки, перевоспитывающей своего хозяина.
Будучи журналистом Le Figaro, Мирбо одновременно проявлял себя как антиклерикал и антимилитарист (и правильно делал), он был лиричным и злобным, нигилистичным и ангажированным, из-за ненависти к несправедливости он из антисемита превратился в дрейфусара, никогда не отступаясь от идеи защиты личности от любой власти. Он был профессионалом неповиновения. В 2021 году этот непокорный либертарианец сжигал бы хирургические маски, организовывал бы тайные вечеринки и вызвал бы профессора Дидье Рауля на дуэль. Если бы выражение «политически некорректный» существовало в XIX веке, то ни один автор не заслуживал бы его лучше, чем Октав Мирбо.
Номер 39. «То, чего я не хочу знать» и «Стоимость жизни» Деборы Леви
(2013 и 2018)
Мне нравятся маленькие книги. Знаю, что вы подумаете: «лентяй». Вместе с тем в конце своей жизни Чехов сказал: «Что я ни читаю – свое и чужое, – все представляется мне недостаточно коротким». Две небольшие по объему книги Деборы Леви обладают таким достоинством: они внушают нам мысль, что она вырезала много страниц. На самом же деле она руководствовалась только эмоциями. Она оставляет только то, что ее глубоко трогает или забавляет, например, то, как подслеповатый таксист на Майорке глухой ночью высадил ее на пустынной дороге, где она оказалась в окружении диких кроликов. Первый том автобиографии Леви синий: «То, чего я не хочу знать», второй том желтый: «Стоимость жизни». Оба получили премию «Фемина» в категории «Зарубежный роман» в 2020 году. Мой совет – смаковать их, как дольки мандарина. Стоит отдать предпочтение повествованию о ее детстве, проведенном в Южной Африке и Англии (синий том), где содержится душераздирающее описание ареста ее отца, заключенного в тюрьму за то, что он боролся против апартеида. В Лондоне она уходит от мужа (желтый том), и тут уже начинается кризис пятидесятилетней разведенной женщины. Внезапно она осознает, что посвятила свою жизнь мужчине, детям и дому, которые в ней больше не нуждаются. Укрывшись в дорогом загородном домике, чтобы, наконец, в одиночестве написать про свое утраченное подчинение, она рисует автопортрет женщины, разъяренной тем, что она свободна, или, скорее, потрясенной тем, что ей необходимо освободиться, хотя она уже считала, что живет на свободе.
Манера письма сбивчива, меняются темы, переплетаются воспоминания и феминистская борьба, комические детали и элегантное отчаяние, Жорж Санд и Эмили Дикинсон. Мы проникаем в мысли растерянной англичанки, разозленной и не подающей виду. Первые слова синей книжки просто дивные: «Той весной, когда моя жизнь сильно осложнилась, когда я протестовала против своей судьбы и просто не понимала, куда податься, эскалаторы на вокзалах оказались тем местом, где я плакала чаще всего». Ах, если бы все феминистки писали в таком же духе… Шутливый стиль и забавные ситуации объясняют женские состояния куда эффективнее, чем воинствующие или мстительные жалобы. Вспоминаются такие виртуозы отступлений и документального повествования, как Мэгги Нельсон, Джоан Дидион и Рейчел Каск. За свое удовольствие мы также во многом должны поблагодарить британский юмор, который всегда ставит рассказчицу в положение великолепной неудачницы, чья улыбка одерживает верх над всеми унижениями. Проще говоря, Дебора Леви – это Бриджит Джонс с ее умом, эрудицией, приступами гнева, уморительными шутками и необычайной чувствительностью, словом, выдающаяся Женщина XXI века.
Номер 38. «Нильская Богоматерь» Сколастик Мукасонга
(2012)
Меня гложет чувство стыда, я должен исповедаться, потому что я согрешил. Да, я узнал о существовании Сколастик Мукасонга в тот день, когда ей была присуждена премия «Ренодо». Несмотря на то что я был членом жюри, я услышал о ней только 7 ноября 2012 года, около полудня. Мне самому смешно, что я не проголосовал за нее, и все же, опосредованным путем, она одержала победу именно благодаря моим уловкам.
Позвольте мне вам объяснить: в последнем списке фигурировали пять хороших писателей (Алексакис, Отье, Берест, Девиль и Трассар). Фаворитом был Алексакис, но он уже получил две крупные литературные премии («Медичи» в 1995 году и Французской Академии в 2007 году), а Девиль только двумя днями ранее получил премию «Фемина». Бессон голосовал за Отье, а я за Берест, понимая, что у наших двух протеже нет никакого шанса. И тогда я сказал, что нам нужно «немного посекретничать» и повести себя как «банда озорников». В общем, как и в 2007 году, я призвал членов жюри премии составить свой окончательный список. Я запустил имя: Филипп Джиан, затем: Пьер Журд и Кристин Анго (я горжусь тем, что способен любить двух авторов, которые ненавидят друг друга). За мной мало кто последовал, но такая идея получила признание: Жером Гарсен и Ж. М. Г. Ле Клезио произнесли слово «схоластик». Я не очень эрудированный: под схоластикой я понимал преподавание философии средневековыми монахами. Тут я увидел, как все воодушевились: что это вдруг Доминик Бона, Франц-Оливье Гисбер, Патрик Бессон и Кристиан Джудичелли увлеклись средневековой теологией? Итак, в следующем туре премия «Ренодо» была присуждена Сколастик Мукасонга за ее роман «Нильская Богоматерь». Я был ошеломлен, но прежде всего очень раздосадован. Что сказать в микрофоны, свистящие прямо над нашими головами? Решусь ли я признаться в прямом эфире LCI, что не имею ни малейшего представления об этом руандийском романе? Мне трудно было признать, что польза литературных премий состоит в том, чтобы раскрывать авторов, даже самим членам их жюри. После того неожиданного обеда меня стало терзать чувство вины. И тогда я раздобыл все произведения Сколастик Мукасонга. Ее первые страшные и правдивые рассказы об истреблении ее семьи в 1994 году. Ее автобиографию «Босоногая женщина» (2008), вышедшую в серии Folio в издательстве Gallimard: ужасный и великолепный саван из слов, возложенный на лицо ее матери, убитой в ее отсутствие. И, наконец, очень реалистический роман «Нильская Богоматерь», являющийся африканской «Белой лентой».
Я беспрестанно думал о черно-белом фильме Михаэля Ханеке, где показаны немецкие дети, которые в 1930-е годы получили суровое воспитание, а впоследствии стали палачами Европы. «Нильская Богоматерь» применяет тот же подход. Действие всего романа происходит в воображаемом католическом пансионе для девочек, где Мукасонга концентрирует проявление национальной розни в конфликте между народами хуту и тутси. В 1970-х годах ученицы тутси уже подвергались жестокому обращению со стороны старшеклассниц хуту на глазах у беспомощных бельгийских монашек. Формировалось варварство, а вместе с ним и безразличие, которое приводит к бойне. Таково необходимое условие всех геноцидов: недостаточно лишь подвергнуть идеологической обработке тех, кто истребляет, надо еще убедить большинство отвести глаза в сторону. Над этой беспощадной книгой, где ссорящиеся дети возвещают о скором приходе головорезов, витает запах будущей горы трупов. Сколастик Мукасонга – большой франкоязычный писатель.
Никогда еще премия «Ренодо» не присуждалась столь заслуженно, как в тот год, когда я был совершенно ни при чем.
Номер 37. «Калифорнийские девушки» и «Запад» Симона Либерати
(2016 и 2019)
Шестой роман Симона Либерати представляет собой мрачную поэму, сошествие в ад, погружение в истоки абсолютного зла. Почему убийство Шэрон Тейт затмевает все другие происшествия XX века? Потому что это шок от столкновения невинности с грязным зверем. Потому что это ревностная война с голливудским гламуром. Разрушение лозунга о ненасильственном сопротивлении «Сила цветов» (англ. Flower Power) сектой обдолбанных идиотов-садистов, которыми манипулировал бродяга-психопат. Летом 1969 года дьявол носил не Prada, а вонючее отрепье. У Чарльза Мэнсона были сальные волосы, вши и угнанная машина. Возможно, им самим манипулировала полиция Лос-Анджелеса, которая стремилась дискредитировать движение «Черные пантеры» (такой тезис, насколько нам известно, впервые упомянул Либерати в ходе своего расследования). Неудавшийся музыкант и шизофреник устроил резню среди обитателей нескольких вилл в Беверли-Хиллз, позднее его выдали члены его же «семьи». Роману Полански, вероятно, трудно будет понять, как признанный писатель может ОПЯТЬ рассматривать подобную мерзость с точки зрения эстетики. Не советуем ему, а также всем чувствительным людям, читать «Калифорнийских девушек». Отдельные страницы запредельны, невыносимы (особенно подробное описание резни в доме на Сьело Драйв); книга непристойна, грязна, отвратительна, как фильм Тоуба Хупера. Либерати удалась попытка создать объективную, гиперреалистичную литературу, подобную картине в стиле поп-арт или роману Октава Мирбо. Без снисходительности, но и без компромиссов, он создает роман ужасов, подлинную историю символического и абсурдного жертвоприношения. В психозе нет ничего захватывающего, однако писатель должен уметь рассказывать о нем, глядя ему в глаза. Иногда я вынужден был отложить книгу «Калифорнийские девушки» в сторону, чтобы перевести дух, подумать о чем-то другом, настолько удушливой и нездоровой была ее атмосфера. Я питаю отвращение к ненависти и злобе: единственное, что можно сделать со столь бессмысленным насилием, – отнестись к нему с презрением. Либерати предпочитает вглядываться в Сатану в упор, прямо между рогами: участвовать в бое быков с дьяволом, помещать его под наблюдение, дабы преодолеть свой страх. «Калифорнийские девушки» – отличный роман про то, как изрядно передрейфить. Симон Либерати достиг того, что Виктор Гюго сказал о Вольтере: «Он победил насилие усмешкой». Писатели не делают мир ужасным. Они просто смотрят на него широко открытыми глазами. Я все лето включал в своем доме сигнализацию: немногие романы способны в такой возвышенной манере испортить мой отдых на солнце.
«Запад» (2019) – это роман с несколькими ключами, к которым никто не станет искать замки. Он повествует об истории совершенно порочного художника, который спит с замужней женщиной. Однажды она объявляет ему, что беременна, и художник слетает с катушек. Вообразив себя отцом, он делается нелепым и надоедливым. Симон Либерати, не колеблясь, использовал имя антигероя «Блуждающего огонька» Пьера Дриё ла Рошеля, его Ален Леруа – первостатейный «приставала». Урок книги состоит в том, что наркоман может находиться только в токсичных отношениях. По счастью, ему спас жизнь инфаркт, направивший его на путь к юной музе, такой же истерзанной, как и он сам.
Как приятно читать декадентские главы, написанные графоманом, избавившимся от вредной привычки упадничества. Данный принцип разработал Пруст в «Содоме и Гоморре». Все ночи, потраченные впустую… В то время мы думали, что они ни на что не годны, кроме причинения вреда нашему здоровью. Поблагодарим же Святого Симона Либерати за то, что он, наконец, придал им смысл. Ален Леруа вспоминает группу своих приятелей, напоминающую Двор чудес, свою молодость среди крайне правых и нескольких экзотических любовниц. Роман «Запад» написан одновременно с «Серотонином» Уэльбека и близок к нему: два завещания потенциальных самоубийц, которые отказываются лишать себя жизни. Жан Кокто говорил, что если бы его дом горел и он смог бы вынести оттуда только одну вещь, то он взял бы с собой огонь. По-видимому, жизнь художника можно разбить на три этапа: 1) играть в поджигателя; 2) переселиться в лес; 3) разжечь огонь с помощью воспоминаний. Таков замысел этого прекрасного романа: воссоздать хаос в Hotel de Beaune, где обычно проходили самые бурные вечеринки в истории 7-го округа со второй частью разгульной ночи, продолжающейся до раннего утра, а затем пробурить «белый туннель», ведущий к свету. Это «Сильвия» Жерара де Нерваля в версии парижских клубов Le Baron или Montana. По правде говоря, для Либерати речь идет о возврате к истокам: на странице 121 мы встречаемся с таким персонажем, как Патрис Строгонофф, фотограф из романа Либерати «Ничто существует» (2007). После трилогии о принесенных в жертву ангелах (Джейн Мэнсфилд, Шэрон Тейт, Ева Ионеско), дани памяти своему отцу-поэту и двух сборников эстетических эссе, Симон придумывает неоднозначную форму искупления. «Запад» – это не только название крайне правой организации (предшественницы GUD); это прежде всего сторона, где садится солнце.
Мораль сей истории, а она есть, такова, что в XXI веке антигерои больше не сжигают свои крылья: они используют их, чтобы улететь в другое место. Поскольку Запад бежит к своей гибели, нет смысла ему подражать. Если бы Ален Леруа (чудесный алкоголик, которого сыграл Морис Роне в фильме Луи Маля «Блуждающий огонек») вернулся в Сен-Жермен-де-Пре, он бы не застрелился; он бы как-нибудь выпутался.
Номер 36. «Старая история. Новая версия» Джонатана Литтелла
(2018)
Что такое литература? Роль великих писателей состоит в том, чтобы заставлять нас снова и снова задавать себе этот вопрос. Последний роман Джонатана Литтелла потешается над кучей слащавых романов, которые постоянно становятся лидерами продаж во Франции. Он наносит мощный удар кастетом, сделанным в Каталонии, но на французском языке, по литературному пейзажу, отвратительно липкому от добрых чувств. Публика обманывается, путая роман с теплым одеялом, под которым можно провести зиму. Литература – это безумие, наслаждение, свобода, трансгрессия. Спустя двенадцать лет после романа «Благоволительницы» (Гонкуровская премия 2006 года) Джонатан Литтелл все еще находится на стороне де Сада и Фрэнсиса Бэкона. И как бы обращается к Полу Остеру – засунь свои «книги для хорошего самочувствия» в одно место. Интересно проводить сравнительное исследование этих двух авторов, потому что у них была одна и та же идея: Остер в романе «4 3 2 1» предлагает четыре варианта судьбы одного персонажа; Литтелл представляет семь вариаций одной вечеринки у бассейна. Такое сопоставление оказывается унизительным для представителя интеллектуальной богемы из Бруклина. Все равно, что сравнивать цистерну джина с тоником и стакан тепловатой воды. Литература нужна для того, чтобы будоражить умы: хочешь комфорта – купи себе кондиционер.
Литтелл использует принцип «Упражнений в стиле» Раймона Кено, но вместо того, чтобы следовать за человеком, который садится в автобус, его рассказчик выходит из бассейна. Он бежит по серому коридору, из которого открывает двери и попадает то в одну, то в другую комнату, как в фильме «Альфавиль» Жана-Люка Годара. Каждая дверь обеспечивает участие в новой оргии; иногда герой меняет пол. Наш мир есть не что иное как похоть, войны, одиночество. Некоторые страницы напоминают роман «Американский психопат» Брета Истона Эллиса: та же клиническая бесчувственность, та же неумеренная жестокость. Стоит также вспомнить о садомазохистских фантазиях Алена Роб-Грийе. Привожу много ссылок как бы для самоуспокоения, потому что на самом деле я не читал ничего подобного. «Старая история. Новая версия» – пожалуй, первый роман о постчеловечестве. Литтелл придумывает наше будущее: когда мы полностью подключимся к виртуальной реальности, будет ли наша жизнь похожа на трехмерную порнографическую грезу? «Старая история» изобретает новый жанр романа: гиперсюрреализм. Добро пожаловать в XXI век, где роман больше не зеркало вдоль дороги, а бассейн, где реальность растворяется в имитируемом оргазме между двумя абсурдными перестрелками. Вот так штука!
А что вы хотите: неолитература – грязная работа, но кто-то же должен ее делать.
Номер 35. «Дом» Эммы Беккер
(2019)
Эмма Беккер пошла на большой риск. Прежде всего, она в течение двух с половиной лет продавала свое тело разным мужчинам в берлинском борделе. Более того, она рассказала обо всем с симпатией к женщинам и с состраданием к мужчинам, словом, без чувства виновности. Добавьте сюда капельку ностальгии, и вы получите скандал. Между тем, говоря об ее книге, можно легко отказаться от прилагательного «скандальный». Скандальным следует считать взгляд Тартюфа, обращенный на Эльмиру. Главный скандал данной книги заключается в ее оглушительном литературном успехе. «Дом» Эммы Беккер – это «Нана» Эмиля Золя после #MeToo, это «Дом Телье» Ги де Мопассана глазами Катрин Милле, это ремейк фильма «Дневная красавица» Луиса Бунюэля, снятый Аньес Варда.
Эмма Беккер избегает любых ловушек: никакого ангелизма, никаких моральных уроков. Она не восхваляет проституцию, не обходит молчанием ее убожество, ее жестокость, ее опасности, ее печаль. Однако она не превращает проституток в жертв вопреки их воле, а мягко восхищается ими и уважает их выбор взрослых людей, добровольно вступивших в половые отношения. Ее галерея женских портретов не отдает непристойностью или презрением. Своим опытом она делится с предельной искренностью и чуткостью. Она прекрасно знает, что издает книгу во Франции, в стране, где с 13 марта 2016 года покупка секс-услуг карается законом. Ее насмешливое свидетельство является открытой издевкой над пуританством и ханжеством.
Эмма – более свободная женщина, чем другие, мы поняли это уже из ее первого автобиографического романа «Месье» (2011). Но после «Дома» мы за нее боимся: мы видели, что стало с Нелли Аркан после того, как ее книга «Шлюха» фигурировала в списках номинантов на премии «Фемина» и «Медичи» в 2001 году, а сама она повесилась в 2009-м. Подобно ей, Эмма Беккер осмеливается отстаивать свободу заниматься любовью, пусть даже без любви. Она осмеливается описывать силу женского желания и полную власть куртизанки над мужчиной, который ей платит. «Женщины трахаются по многим важным причинам, не имеющим ничего общего с физическим удовольствием». «Бордель из всех шлюх делает императриц». Если бы сегодня какой-нибудь мужчина написал хоть тысячную долю подобных выражений, его бы распяли.
Сожаление в книге вызывает лишь то, что под впечатляющим опытом автора скрывается истинная сущность произведения художественной литературы. Спокойно повествуя об истории женщин, которые лгут, чтобы зарабатывать на жизнь, Беккер говорит правду о нашем мире. Мы нуждаемся в иллюзиях, и художественная литература, быть может, и есть наш единственный шанс преодолеть одиночество.
Номер 34. «Медленные дни, быстрая компания» Евы Бабиц
(1977)
Иногда я не понимаю французских издателей. Зачем понадобилось так долго ждать, прежде чем перевести Еву Бабиц? Калифорнийская масскульт-икона 60-х – на ныне знаменитом фото 1963 года обнаженная двадцатилетняя Бабиц играет в шахматы с одетым художником Марселем Дюшаном в Художественном музее Пасадены – одарена прекрасным чувством юмора, она – Дороти Паркер из Лос-Анджелеса, и при этом до 2015 года никто никогда не читал ее на французском языке? Серьезно? Однако в настоящее время с американскими женщинами явно что-то происходит: у них появляется непринужденность, острый взгляд, энергия отчаяния, безумие и блеск.
Самые сильные романы 2015 года написаны американскими женщинами: «Огнеметы» Рэйчел Кушнер, «Любовная жизнь Натаниэля П.» Адель Уолдман, «Скоростной катер» Ренаты Адлер (написан в 1976 году).
Еве Бабиц сейчас 77 лет[3], и она ведет затворнический образ жизни, как Сэлинджер в женском обличье. Ее крестным отцом был Игорь Стравинский. Она спала с Джимом Моррисоном, Харрисоном Фордом, Стивом Мартином и Эдом Рушей (признаем, что список ее побед довольно пестрый), сделала коллаж для обложки одного из лучших альбомов всех времен (Buffalo Springfield Again, 1967) и в течение четырех десятилетий публиковала веселые сплетни про знаменитостей в журналах Vogue, Esquire, Cosmopolitan и Rolling Stone (куда ее наняла на работу Джоан Дидион). Опубликованная в 1977 году в США книга Slow Days, Fast Company во Франции вышла под названием «Медленные дни, быстрая компания» с опозданием на 38 лет. Вас ждет абсолютное наслаждение, предлагаю бросить все прочие дела и без остановки прочесть эту книгу! Вы не пожалеете, хотя я прекрасно понимаю, что очень рискую, давая вам подобный совет. Вернетесь ли вы потом?
Тон задается уже в первой фразе: «Это история любви, и я прошу за нее прощения; так вышло непреднамеренно». Любая книга с таким началом больше не нуждается в похвалах. Не постесняюсь сказать, что это лучший инципит 1977 года. Далее до самого конца все продолжается в таком же духе, свойственном Саган. Описываются вечера калифорнийки по имени Ева, ее любовные встречи и огорчения, экскурсия на виноградник и игра в бейсбол, пляжная печаль, безудержный смех в барах, понемногу обо всем, что приходит ей на ум. Перед нами не столько роман, сколько совершенно поразительная личность. И в нее невозможно не влюбиться. Извините меня, один раз не считается, за то, что это обозрение я заканчиваю на английском языке. Dear Eve Babitz, I’ve just finished your book, and I love you («Дорогая Ева Бабиц, я только что прочитал вашу книгу, и я люблю вас»).
Номер 33. «Записки» Ширли Гольдфарб
(1994)
Она провозгласила себя «профессиональной нахлебницей». Художница в стиле абстрактного экспрессионизма наносила на свои полотна разноцветные пятна масляной краски. В остальное время она «ждала, когда же начнется ее жизнь» на террасе парижских кафе, беря на заметку все, что она видела, думала, слышала, ждала. Сегодня она прославилась этими небрежными записками, выпущенными через 14 лет после ее смерти издательством Quai Voltaire, с подзаголовком «Монпарнас 1971–1980».
Ширли Гольдфарб – это Симона де Бовуар, но более комичная, нигилистская, бедная и неизвестная. Она тусовалась в тех же кафе, что и «Бобер» (прозвище Симоны де Бовуар. –
«У меня чрезмерная способность получать удовольствие, особенно в солнечные дни». Ее записки – плот потерпевшего кораблекрушение. Удивительно! Конечно, вспоминается Дороти Паркер, в частности в том, как она пишет свою эпитафию:
Номер 32. «Рапсодия забытых» Софии Ауин
(2019)
У меня такое впечатление, что некоторые книги ждали, когда их наконец напишут. Они содержат фразы, которые отзываются в сердцах, словно запланированная встреча. Рано или поздно мы должны были их открыть. «Мы рождаемся с криком, чтобы показать миру, что мы здесь». Я понял, что София Ауин обращалась лично ко мне. Значит, она произведет такое же воздействие на любого человека с работающим сердцем.
Ждали Эмму, а пришла София. Премия «Флора» явно непредсказуема. 12 ноября 2019 года «Рапсодия забытых» Софии Ауин выиграла, получив семь голосов против пяти, отданных за «Дом» Эммы Беккер. Чтобы узнать, что я думаю о «Доме», переместитесь на несколько страниц выше по тексту. Конечно, София Ауин менее фривольна и более резка в высказываниях. Действие ее первого романа разворачивается не в роскошном борделе в Берлине: она повествует об одиссее тринадцатилетнего мальчика Абада, который прозябает в районе Гут-д’Ор («Золотая капля»), расположенном в квартале Барбес. Вы подумали, что это похоже на сценарий, отмеченный кинопремией «Сезар»? Я говорил то же самое перед тем, как открыть книгу. Краткое содержание романа напоминает презентацию фильма французского автора, отобранного на Каннском кинофестивале (в категории «Особый взгляд»). Но уже с первых страниц София Ауин демонстрирует изобретательный стиль, остроумие, достойное рэпера, прочитавшего роман «Вся жизнь впереди» Ромена Гари. Ее влюбленный подросток может сразу вступать в клуб юных бунтарей вместе с Холденом Колфилдом из романа «Над пропастью во ржи» Сэлинджера и Антуаном Дуанелем из фильма «Четыреста ударов» Трюффо. Он переживает безудержные и волнующие приключения. Когда он заставляет своих друзей заплатить за вход в его комнату и оттуда поглазеть на обнаженную грудь участниц женского движения Femen, чья штаб-квартира находится в здании напротив, подобный подвиг в квартале возводит его в ранг звезды, а в семье – в ранг зачумленного. Затем он сознается в своей вине голубоглазой женщине-психоаналитику на холме Монмартр. София Ауин не торопилась с написанием первого романа: ей тогда был сорок один год. Она могла бы выставить напоказ свое прошлое брошенного ребенка и выдать нам очередную «историю про жизнь в дерьме», как говорит Кристин Анго, пока она остается вежливой. Однако благодаря художественному вымыслу София Ауин вышла за пределы рационального познания своего детства. Маленький Абад позволил ей изобразить 18-й округ Парижа с такой яркостью, какую Альфонс Будар приберег для 13-го округа в романе «Борцы за маленькое счастье» (премия «Ренодо» в 1977 году). Я встретился с Софией на вечеринке в честь ее победы в Cafe de Flore; приятно было видеть ее радостное волнение. Бросалось в глаза, что ее талант порожден той проклятой жаждой любви, которую истинные писатели не утолят никогда.
Номер 31. «Все движется вокруг меня» Дани Лаферьера
(2010)
Дани Лаферьер ни о чем не просил.
До сих пор житель Квебека гаитянского происхождения был поэтом, порой игривым: он является автором книги «Как заниматься любовью с негром, не выбиваясь из сил», написанной в 1985 году, и становится очевидно, что вскоре такое название будет заменено на «Как получить согласие человека, пострадавшего от расизма». 12 января 2010 года в 16:53 на него обрушилась трагедия, только не сверху, а снизу. Он вернулся в Порт-о-Пренс, в «сердце мира», с простым туристско-литературным визитом в качестве «необыкновенного путешественника» вместе с Мишелем Ле Бри, которому посвящена его книга. И вдруг земля задвигалась вокруг него, как скатерть, которую встряхивает официант, чтобы освободить ее от крошек. Тут оказывается, что крошкой был он сам. Вытянувшись на неожиданно мягком полу отеля Karibe, затем укрывшись на теннисном поле, он записал все, что прочувствовал. С этого момента у него не было выбора: раз он не умер, как двести тридцать тысяч других, значит, он должен был свидетельствовать. (Да, вы все правильно прочитали: двести, тридцать, тысяч, погибших. Это не опечатка, корректор проверил.) За природные катастрофы не несет ответственности никто, кроме Бога – или несчастного случая, для атеистов. Хотите подать жалобу, но против кого? Против планеты Земля? Против тектоники плит?
Предъявить иск в суде против шкалы Рихтера? По той же причине Вольтера привело в негодование землетрясение в Лиссабоне в 1755 году: нет ничего хуже геноцида без виновного. Катастрофы должны рассматриваться нами как воспоминания. Они служат для подпитки художественных форм раскрытия темы стихийных бедствий, о чем Дж. Г. Баллард теоретизировал в своей книге «Ярмарка злодеяний». Гомер считал, что боги посылали нам испытания, дабы вдохновить нас на песни. Дани Лаферьер, очутившийся в центре кошмара, как и Эммануэль Каррер во время цунами 2004 года в Шри-Ланке, ведет записи. Он понимает, что ему придется из них что-то сделать. Он вращается вокруг ужаса посредством отрывков из стихотворений в прозе.
«Все движется вокруг меня» представляет собой серию эмоциональных вспышек, как если вы закрываете глаза и снова открываете их, в то время, когда страх и оцепенение превращают вашу ручку в фотоаппарат. Его книга – это военный репортаж без войны. Каждая страница несет свою долю печалей, смертей, чудес. Подобный необработанный документ преисполнен беспорядка. Катастрофа все усугубляет: Лаферьер начеку, он быстро и точно фиксирует убийственные детали. Муж задержался на работе, жена вышла во двор что-то приготовить, спасенный ребенок, разбитая семья. Ощущается, что он больше не будет писать, как прежде: «… начиная с 16:53 наша память дрогнула». Закрывая сие поминание в форме элегии, читатель ощущает отголосок подземного толчка.
Поделиться книгой: