Улей

Хейсу показалось, что существо было очень быстро заморожено, мгновенно заморожено, как один из тех мамонтов в Сибири, о которых вы читали. Потому что оно выглядело... ну, почти испуганно, как будто было застигнуто врасплох. По крайней мере, так он думал, но чем больше таял лед и чем больше обнажалась голова и пять ухмыляющихся красных глаз, тем больше ему казалось, что оно выглядело раздраженным, надменным, высокомерным, что-то вроде этого. И каким бы ни был этот взгляд, он уж точно не был дружелюбным.

"Вам не захочется встретиться с этим парнем однажды, - подумал Хейс, - не говоря уже о его злобном взгляде".

И, думая об этом, он просто не мог представить, как что-то подобное могло ходить. Ибо оно было испорченным и дегенеративным, созданным для того, чтобы ползать, а не ходить прямо, как человек. Но согласно тому, что Гейтс сказал Брайеру, оно определенно стояло и ходило.

- Держу пари, это что-то вроде крыла, - сказал Холм, указывая на дугообразную трубчатую сеть, похожую на кости, на левой стороне существа, которые были свернуты друг к другу, как восточный веер. Даже в сложенном виде можно было увидеть тонкую сетку между трубками. - И еще одно здесь. Определенно.

- Господи, ты имеешь в виду, что оно могло летать? - спросил Линд.

Гейтс что-то нацарапал в своем блокноте.

- Ну, на данный момент мы выбираем какую-то морскую адаптацию... может не крылья, а возможно плавники... хотя, пока мы не сможем их изучить, я только предполагаю.

В своем воображении Хейс мог представить, как эта штука летает вокруг, как какая-то цилиндрическая горгулья, ныряя вниз над остроконечными крышами. Этот образ, по какой-то причине был очень четким в его сознании, как будто это было что-то, что он видел однажды или, может быть, видел во сне.

- ЛаХьюн уже видел это?

Гейтс сказал, что нет, но что он очень взволнован перспективами открытия. И Хейс почти мог слышать, как ЛаХьюн сказал именно это: "Господа, я очень взволнован перспективами этого колоссального открытия". Да, именно так он и сказал бы. Хейс покачал головой. ЛаХьюн, он был таким. Деннис ЛаХьюн был администратором NSF, который руководил станцией Харьков летом и зимой. Его работа заключалась в том, чтобы все работало, чтобы ресурсы не тратились впустую, чтобы все было правильно и ясно.

Ага, подумал Хейс, местный укротитель, педант и мудак из NSF. Это был ЛаХьюн. Директор, управляющий кучей непослушных, свободомыслящих студентов, так сказать. У ЛаХьюна было ненамного больше индивидуальности, чем у обычного витринного манекена.

Линд сказал: "Не могу поверить, что он не пришел посмотреть, что у нас здесь. Это вроде как его работа".

- Да ладно, Линд, - ответил ему Хейс, - у него есть дела поважнее, например, считать карандаши и следить за тем, чтобы мы не использовали слишком много скрепок.

Гейтс усмехнулся.

Вода, текущая с этой неправильной глыбы льда, собиралась в ведра, помеченные для последующего изучения. Кап, кап, кап.

- Пробирает, не так ли? - спросил Линд, - Как в том фильме... ты видел этот фильм, Хейс? Там, на Северном полюсе, а может быть, это было на Южном, нашли инопланетянина в куске льда, и какой-то долбоеб накинул на него электрическое одеяло, и он оттаял, бегает по лагерю и сосет у всех кровь. Думаю, тот парень играл в Gunsmoke[6].

Хейс сказал: "Да, видел. И как бы пытаюсь не думать об этом".

Гейтс улыбнулся, отложил цифровую камеру в сторону. Со своей большой косматой бородой он больше походил на горца, чем на палеонтолога. - О, мы тут нашего друга размораживаем, парни, но это будет не случайно. И не волнуйтесь, это существо уже очень давно мертво.

"Знаменитые последние слова", - сказал Хейс, и все засмеялись.

Кроме Линда.

Они потеряли его где-то по дороге.

Он застыл, глядя на существо во льду, слушая как капает вода, и это, казалось, производило на него такое же впечатление, как зов сирены: его глаза были неподвижны и широко раскрыты, губы шевелились, но слов не было. Он простоял так минут пять, прежде они заметили это, и к тому времени он выглядел так, как будто был в трансе.

Хейс спросил: "Линд... эй, Линд... ты в порядке?"

Он только покачал головой, его верхняя губа приподнялась в ухмылке: "Этот чертов ЛаХьюн... думает, что он главный, но у него нет яиц прийти и посмотреть на это... это чудовище. Ублюдок, вероятно, на линии со своим начальством NSF в МакМердо, хвастается, рассказывает им все об этом. Но что он знает о нем? Если вы не стоите здесь и не смотрите на него, не чувствуете, как оно смотрит на вас, как вы можете знать об этом?"

Хейс положил руку ему на плечо: "Эй, расслабься, Линд, это просто окаменелость".

Линд стряхнул руку: "О, и это все? Ты хочешь сказать, что не чувствуешь, как эта штука смотрит на тебя? Иисус, эти глаза... эти ужасные красные глаза... они проникают прямо внутрь тебя, заставляют тебя чувствовать, заставляют хотеть что-то делать. Ты говоришь мне, что не чувствуешь его здесь? - он тер виски, месил их грубо, как тесто, - Разве ты не чувствуешь, о чем оно думает? Разве ты не чувствуешь, как оно проникает в твою голову, желая украсть твой разум... желая сделать из вас что-то, не то, что вы есть? О господи, Хейс, это... эти глаза ... эти чертовы глаза... они открывают вещи в твоей голове, они..."

Он остановился, тяжело дыша, задыхаясь как выброшенная на берег рыба. Лицо было мокрым от пота, глаза вылезли из орбит, жилы натянулись на шее. Он выглядел так, будто был на грани полной истерики или, может быть, старого доброго инсульта.

"Тебе лучше отвести его в жилой блок", - сказал Гейтс.

Они все смотрели на Линда, думая о чем-то, но не говоря ни слова. Из мумии выпал кусок льда, и Хейс напрягся от звука. Этого было достаточно, ей-Богу, более чем достаточно.

Он помог Линду надеть парку и подвел его к двери. Когда Хейс собрался открыть ее, Линд повернулся и посмотрел на ученых: "Я не сумасшедший, мне все равно, что вы думаете. Но вам лучше слушать меня, и слушать хорошо, - он ткнул дрожащим пальцем в мумию, - Что бы вы ни делали, что бы ни делал любой из вас... не оставайтесь наедине с ней, если желаете себе добра, не оставайтесь здесь наедине с ней..."

Затем они вышли наружу.

"Что ж, - сказал Брайер, - хорошо".

Ветер сжал хижину в кулак, встряхнул ее, заставив замигать верхние фонари, и почти на секунду они оказались в темноте вместе с этой штукой.

И, судя по выражению лиц, их это мало беспокоило.

4

На Южном полюсе было много лагерей. Собрание изъеденных костей, разбросанных по замерзшим склонам и низинам, словно язвы и раны на древней шкуре зверя. Но лишь горстка из них была обитаема, когда зима показала свои холодные белые зубы.

Харьков был одним из немногих.

Всего лишь еще одна обшарпанная исследовательская станция, ее многочисленные здания похожие на скелеты без мяса, поднимающиеся из черного льда и дрожащие под пеленой задувающей белизны. Пустынное и богом забытое место, где никогда не всходило солнце и не прекращал кричать ветер. Такое место, которое заставляет тебя втянуться в себя, свернуться, как мокрица, и сжаться, ожидая, когда закончится ночь и начнется весна. Но до этого времени ничего не оставалось делать, кроме как ждать и томиться днями, которые были ночами, и придумывать себе занятие.

Чего вам не хотелось, так это думать о древних, отвратительных существах, эксгумированных из полярных могил. Существах, предшествовавших человечеству, бог знает на сколько миллионов лет. Существах, которые свели бы вас с ума, если бы вы увидели, как они ходят. Существах со сверкающими красными глазами, которые, казалось, проникают внутрь тебя и шепчут злобными голосами, наполняя разум поглощающими чуждыми тенями.

5

Хотя он выпил пинту Jim Beam Rye[7] перед отбоем, Хейс так толком и не спал той ночью. Ему снились странные сны с того момента, как он закрыл глаза, и до того, когда снова открыл их в четыре утра. Он лежал в темноте, пот выступил на его лице.

В комнате было темно, цифровые часы отбрасывали зернистый зеленый свет на стену. В спальне было две кровати. Если вы выпадали из своей, у вас был хороший шанс попасть на соседскую. Это были людные места, спальни, но пространство на станциях были ограничено. Сегодня другая кровать была пуста. Линд спал на койке в лазарете, нагруженный секоналом дока Шарки.

Хейс был один.

Сны, просто сны. Не о чем заморачиваться.

Может быть из-за того, что случилось с Линдом, а может быть по другой причине, но сны были плохими. По-настоящему плохими. Даже сейчас голова у Хейса была в тумане, и он не мог быть уверен, что это были сны. Он не мог вспомнить их всех, только какой-то спутанный клубок кошмаров, где его преследовали, и он скрывался от ужасных форм с горящими глазами.

Он мог ясно вспомнить только последний.

И то, что выдернуло его из сна, заставило его сесть, стуча зубами. Во сне на него упала гротескная ледяная черная тень, омывшая его холодом гробниц и склепов. Она стояла у изножья его кровати, бурлящая аморфная фигура смотрела на него... и это разбудило его. Он проснулся, борясь с криком.

Нервы.

Иисус, так все и было. В последнее время происходит слишком много странного дерьма, его воображение разыгралось. А когда вы теряете контроль над своим воображением во время долгой антарктической зимы, у вас могут быть настоящие неприятности.

Хейс снова устроился поудобнее, решив на будущее отказаться от приготовления лазаньи в микроволновке перед сном. Потому что, вероятно, причина снов была в ней.

Не может быть ничего другого.

6

К следующему дню все в лагере узнали о маленьком эпизоде с Линдом.

На такой исследовательской станции, как Харьков, секретов не было. Истории - будь то настоящие, выдуманные или сильно преувеличенные - ходили по кругу, как аплодисменты на съезде. Все проходило круг, пересказывалось, заново изобреталось, раздувалось до невероятных размеров, пока, в конце концов, переставало быть похоже на происшествие, которое его вдохновило.

В столовой, пытаясь спокойно съесть свой сэндвич с жареным сыром и томатный суп, они насели на Хейса, как птицы на убитых на дороге, и клевали, чтобы увидеть, не осталось ли на туше хорошего красного мяса.

- Слышал, Линд пытался перерезать себе вены, - говорил Майнер, один из операторов тяжелого оборудования, от которого пахло дизельным топливом и гидравлической смазкой, и это не сильно возбуждало аппетит Хейса, - Говорят, сучий сын, с ума сошел, окончательно спятил. Просто потерялся, глядя на эту мумию во льду.

Хейс вздохнул и положил бутерброд: "Он -"

- Это правда, - сказал Сент-Оурс, - я был там с ним недолго. Все это время он глазел на уродливого ублюдка во льду, на это чудовище, которое только что оттаяло, и на его лицо, которое выплыло наружу... и это было не то лицо, которое я хотел бы увидеть снова.

Тут вмешался Рутковский, начал рассказывать, как у Линда появился странный блеск в глазах, как у человека, готового прыгнуть с моста. Что ничто из этого его не удивило, потому что было что-то странное в Линде и что-то еще более странное в тех мертвых штуках, что Гейтс притащил из лагеря в предгорьях.

Они говорили и говорили без остановки.

Не позволили Хейсу вставить ни слова. Кроме Гейтса, Холма и Брайера, он был единственным, кто видел срыв Линда, если это был он. И Рутковский, и Сент-Оурс покинули хижину минут за пятнадцать до того, как это случилось. Но не было заметно что отсутствие личного опыта в этом вопросе их как-то смущало.

Майнер рассказывал, как он был на станции Палмер на острове Анверс одной суровой зимой и что там три человека покончили жизнь самоубийством за неделю, перерезав себе вены один за другим. Это было жуткое дерьмо, сказал он. Дошло до того, что люди на Палмер подумали, что ходит инфекция безумия. Но то была антарктическая зима, иногда люди просто не выносили изоляции, одиночества, это забиралось им под кожу, как чесотка. И когда это случалось, когда что-то начинало сбоить, то это делало человека открытым для дурных "влияний".

- Меня это нисколько не удивляет, - признался им Сент-Оурс, - однажды зимой в Мак-Мердо у нас была команда из мужа и жены, забавные персонажи они были, геологи, изучающие камни и керны, всегда ищущие что-то, но очень расплывчатые в отношении того, что это было, когда вы их спрашиваете. Так или иначе, они были на горе Эребус где-то с неделю, производили раскопки. Они спускаются, возвращаются, и у них в глазах такое смешное выражение... такой контуженный вид, понимаете?

Рутковский кивнул.

- Видел много раз.

- Без сомнений, - сказал Сент-Оурс, - без сомнений. Только в этот раз было хуже, смекаешь? У них с собой были эти камни, которые они там нашли, очень плоские и со странной резьбой на них, вроде иероглифов или какой-то египетской тарабарщины. Они вели себя чертовски причудливо, прятали эти камни, по-настоящему боялись их. Однажды я был рядом с их лачугой и спрашиваю их: "Что, во имя Христа, такое эти камни?" Они сказали, что это артефакты какой-то древней цивилизации, и не давали мне к ним прикасаться. Сказали, что как только вы прикоснетесь к ним, ваш разум вытечет капля за каплей, и что-то заполнит его. Что? Я спрашиваю их. Но они ничего не говорили, только ухмылялись и пялились, как парочка кукол-карни. Через два дня, да-сэр, через два дня, взявшись за руки, они ушли в метель, оставив записку, что идут на "старые голоса из-под горы". Иисусе Христе. Но это только для того, чтобы показать вам, какие дерьмовые вещи здесь происходят.

- Я верю в это, - сказал Майнер.

Хейс отодвинул тарелку, недоумевая, почему они выбрали его своим тотемным столбом, чтобы танцевать вокруг него. "Послушайте, ребята, я был там, когда Линд психанул. Никого из вас не было, только я. Он не пытался перерезать себе вены или что-то в этом роде, ему просто стало плохо, вот и все".

Они внимательно слушали, кивали, потом у Рутковского в глазах появилось заговорщицкое выражение, и он сказал: "Перерезал себе оба запястья, вот что они говорят. Наверное, порезал бы и горло, если бы хватило времени".

- Мне это не нравится, - сказал Сент-Оурс.

- Послушайте... - попытался Хейс, но его перекрыли, как текущий кран.

- Мне не нравится идея провести еще три месяца здесь с сумасшедшим, - сказал Рутковский, - лучше бы они заперли его задницу. Это все, что я могу сказать по этому поводу.

Майнер сказал: "Не об этом сумасшедшем дерьме вам нужно беспокоиться, а о том, что Гейтс принес сюда. Иисус и Мария, идите туда и посмотрите на то, что он там размораживает... и вы обоссытесь со страху. Выглядит как какой-то сумасшедший серый огурец с желтыми червями, растущими из макушки, и большими красными глазами на конце каждого из них... ничто, похожее на эту штуку, не приведет ни к чему хорошему. Поверьте мне".

Постепенно, их разговор перешел на другие темы, и о Линде они практически забыли. Теперь это были просто мумии, и, они были даже не с этой планеты. Истории о привидениях, байки у костра и три здоровых, опытных мужика, пытающихся превзойти друг друга, напугать до усрачки.

Хейс игнорировал все это и хлебал свой суп, прислушиваясь к ветру, пытающемуся вырвать Дом Тарга из замерзшей тундры, как он это делал день за днем, царапающий и воющий, как что-то голодное, спускающееся с гор на западе.

"Присоединюсь к вам?" - спросил голос.

Хейс поднял голову и увидел, что это был доктор Шарки, врач станции, невысокая хорошенькая и рыжеволосая, с ярко-голубыми глазами. Она была единственной женщиной в лагере, и все мужчины говорили, что она слишком тяжеловесна на их вкус, но к весне все они попытаются залезть к ней в трусы.

Дело в том, что она не была тяжеловесной, не в мире Хейса. Она была широка в бедрах, красивые округлости, которые он находил откровенно сексуальными. Нет, мужчины держались на расстоянии (по крайней мере, пока), потому что она их пугала. Не из-за того, что она сделала или сказала, но в основном из-за лица. Ее приподнятые нордические глаза придавали ей холодный, отстраненный вид, который подчеркивался жестким изгибом рта.

Хейсу она понравилась сразу же, как только он ее встретил, и причина тому была совершенно глупой, он даже не хотел признаваться в этом самому себе: она напомнила ему Карлу Джин Распер из третьего класса, его первую серьезную любовь. Те же волосы, те же глаза, тот же рот. Когда он впервые увидел Шарки, он мгновенно перенесся обратно в начальную школу, безмолвный и глупый, точно такой же, как когда-то рядом с Карлой Джин. Доброе утро, маленькая школьница...

- Земля вызывает Джимми Хейса... какая у тебя частота?

- Хм? О да, док, садитесь. Пожалуйста, - сказал Хейс.

Какая у тебя частота? Ему это понравилось. Разве тот псих, который напал на Дэна Разера по пути на CBS, не сказал что-то подобное? Конечно. Какая у тебя частота, Кеннет? REM написали песню с таким же названием[8].

Шарки села, и Хейс обнаружил, что слишком долго смотрит ей в глаза. Он не был женат, а она была. Ее муж был антропологом на гранте где-то на Борнео, изучал сперму обезьян или что-то в этом роде.

- Как дела? - спросила Шарки, поливая салат заправкой.

Хейс рассмеялся, не желая этого.

- Ну, я подумал, что им лучше рискнуть и послать сюда самолет, пока все эти люди не сошли с ума.

Она улыбнулась.

- Мы не увидим самолет самое раннее до сентября, или до середины октября. Извини, Джимми, у нас есть то, что у нас есть, и нам придется с этим жить.

- Они несут какую-то сумасшедшую чушь, док, - сказал ей Хейс. - И не только контрактники, если я правильно слышу.

Здание вздрогнуло, и свет на мгновение погас.

Шарки вздохнула.

- Нет, не только контрактники, но и ученые тоже. Я думаю, что это будет долгая зима. К весне должен получиться интересный психологический эксперимент.

- Конечно, я ни капельки в этом не сомневаюсь. Может быть, Гейтсу стоит отправить свои мумии обратно в те пещеры.

- Этого не будет, - засмеялась она.

- Я серьезно, док. Эти чертовы штуки как катализаторы. Эти люди и так ведут себя как сумасшедшие, и я не хочу увидеть, что будет с ними через месяц.

- Я провела на полюсе три зимы, Джимми, и большинство из них были одинокими, тихими и скучными. Но я не думаю, что так будет в этом году. То, что нашел Гейтс, взбудоражило всех. Я надеюсь, что все уляжется через неделю или около того, но у меня есть сомнения. Даже у меня есть сомнения.

- Почему?

Она посмотрела на него, ее глаза блестели.

- Ты видел мумии, Джимми, и ты не можешь отрицать, что они... своеобразные. Не смотри на меня так, ты чувствуешь то же, что и я. Они выглядят самыми инопланетными существами, которых я когда-либо видела, но я не знаю, это ли беспокоит людей здесь. Я только хочу сказать, с медицинской точки зрения, что те ... останки, кажется, оказывают очень необычное психологическое воздействие на любого, кто на них смотрит.

Хейс нисколько в этом не сомневался. Он сразу почувствовал это, когда был в Хижине №6 с Линдом и остальными. Он до сих пор не мог понять в чем дело, но мог сказать, что в этом было что-то крайне тревожное. Что-то что проникло внутрь тебя, зарылось глубоко, как червь, ищущий горячее, влажное место, чтобы отложить яйца.