Записки нечаянного богача – 2

— Я заберу Вашего мужа на несколько минут, Надежда. Пригласил бы и Вас, но скучные мужские разговоры вряд ли будут интересны красивой женщине на отдыхе, — сообщил Михаил Иванович Наде. Старая школа, уважаю — и комплиментов отгрузил, и место указал. — Вы пока ознакомьтесь с меню и винной картой. Уверен, мой повар сможет вас приятно удивить. Антон, рекомендую сашими, если нет предубеждений к азиатской кухне. Мой сын говорит, что это просто бомба, что бы это ни значило. — и придерживая меня под локоть отошел от стола, погрузив семью в изучение здоровенных кожаных папок с местными деликатесами. На лицевых сторонах папок я успел заметить тиснение в форме разделенного круга.

Мы остановились у правого борта, ближе к носу яхты, которая, как я только сейчас с изумлением заметил, уже подходила к мосту. МКАД с его вечно торопящимися и не успевающими водителями и пассажирами нависал над каналом с безмятежно текущей водой. Здесь же, на борту «Нерея» никто никуда не торопился. Эти люди явно и так всегда и везде успевали.

— Как ты относишься к старинным кладам, Дима? — задумчиво спросил Второв, с поистине флотским превосходством глядя на кучу шумных суетливых железных повозок со своего чудо-корабля.

Глава 3

Старый клад. Азарт и сдержанность

Я на столпившиеся на мосту машины не смотрел. Подумалось, сколько времени пришлось проторчать в душных летом и грязных зимой столичных пробках, но как-то без злобы, досады или негодования, просто мысль-констатация. Смотрел я на белые барашки волн, расходившихся от носа яхты.

— С недавних пор с некоторой настороженностью отношусь, Михаил Иванович, — привычно честно ответил я.

— Отчего же? — с удивлением поднял бровь старик.

— Их крайне неудобно реализовывать, — отозвался я, вспомнив про две с лишним тонны золота, лежащие в скучных одинаковых ящиках под красной скалой. Степан Кузнецов обещал мне, что проследит, чтобы в те края не заносило случайных людей, когда я ему намекнул, что там может быть опасно, а мы с Откураем очень расстроимся, узнав, что по нашей земле гуляют неизвестные туристы.

— Ну ты даешь! — расхохотался дед, — другие годами по архивам пылью дышат, месяцами собирают экспедиции, неделями рыщут по лесам и долам, чтобы что-то найти, а ты сразу думаешь, как продать найденное! Интересный подход к поиску древних сокровищ, крайне неожиданный.

Я достал из кармана сигареты и вопросительно посмотрел на хозяина яхты. Тот кивнул, но обошел меня, встав с другой стороны, чтобы дым на него не шел. Прикрыв от ветра зажигалку, я прикурил и продолжил:

— Вы знаете, как-то все само так складывалось, что думать приходилось именно об «пристроить найденное». И об «не сесть в процессе». Полагаю, заподозрив во мне дар находить, Вы ничуть не ошиблись. Никогда за собой подобного раньше не замечал.

— Настолько успешно слетал на Север? — уже серьезно спросил Второв.

— Более чем, Михаил Иванович, более чем, — кивнул я, — мой банкир сейчас, думаю, рвет волосы на голове, пытаясь понять, как распорядиться тем, что нам подбросила судьба. Он, конечно, парень ушлый, но от объемов слегка ошалел, если можно так выразиться. Как он сказал тогда? «Узнаю Волкова, где он — там всегда какая-то странь творится, но непременно выгодная».

— Паша мне в двух словах рассказал про ГЧП, которое вы решили устроить. Не далековато ли? Логистика сложная, наверное? — вот они, долгожданные вопросы из разряда «потей, худей и много думай».

— Я вряд ли сориентирую по деталям, там все пока писями по воде виляно, — вырвалась из меня очередная правда, опять миновав модерацию здравого смысла, от чего серый кардинал фыркнул и снова захохотал. В стендап-комики податься, разве? Для богатых.

— Детали на данном этапе не очень важны, — отсмеявшись, проговорил он, — главное — не ошибиться с концепцией, идеей, стратегией. С основной задумкой, короче говоря. И ты меня, не скрою, приятно удивил, Дима. Подавляющее большинство моих знакомых, — он легко кивнул назад, намекая на богему за нашими спинами, — уже везло бы туда тяжелую технику и вахтовиков. А ты начал с того, что надумал здравницу для детишек купить. Неожиданно и с точки зрения бизнес-логики трудно объяснимо.

— Там места такие, с точки зрения любой логики мало понятные. А народ честный, искренний, добрый по-своему. Вышло так, что на их долю свалилось столько трудностей, включая мистические и не имеющие рационального объяснения… Мне их жалко стало, Михаил Иванович. Вот просто по-человечески жалко. Очень. Там девочка, дочек наших ровесница, от лейкоза умирала, на дни счет шел… — меня аж тряхнуло при воспоминании о рассказе Васи-Молчуна. — В общем, много жути на том Севере. На бизнес-логику я и раньше особо богат не был, а там и вовсе как отрезало. Но я точно знаю, что сделаю все для того, чтобы тем семьям никогда больше таких ужасов не переживать. И если для этого надо купить санаторий — куплю. Или построю, мы пока не решили. Мерить все в рублях я не умею и учиться не хочу. Возможно, к сожалению. Возможно — нет, будем посмотреть.

Второв глядел прямо по курсу, и распознать, о чем он там думал, вряд ли смог бы и Тёма Головин. Мне точно не светило.

— Да, с точки зрения бизнеса — ты очень странный инвестор, — помолчав, сообщил он. — но по-человечески я тебя отлично понимаю. Жаль, что искренность и порядочность сейчас не в чести, очень жаль. Поэтому я постараюсь тебе помочь, если не возражаешь. — он смотрел на меня выжидательно. Кем надо быть, чтобы отказывать подобным людям в таких предложениях? У меня, конечно, возникали иногда сомнения в здравости тех или иных своих поступков, но тут вариантов не было:

— Я буду рад принять Вашу помощь, Михаил Иванович. Признателен Вам за это предложение, и, если могу быть чем-то полезным — располагайте мной без колебаний. — ровно, спокойно, и на одном дыхании, как будто только и делал всю жизнь, что разговаривал с людьми астрономического масштаба.

— Можешь, Дима, можешь, — с легкой улыбкой продолжил Второв, кивнув в ответ на мои слова, мол, ты, конечно, странный идеалист и романтик, но и ложку мимо рта не проносишь. — Хочу проверить одну свою догадку. Знаешь, есть люди, которым всегда не везет. То телефон разобьют, то на автобус опоздают, а если на всей улице будет одна-единственная куча — вступят аккурат в нее. Есть и обратная ситуация: необъяснимая удача. Завтра я хочу испытать твою. Мои историки нашли интересную грамотку шестнадцатого века. На ней приметная такая печать, позволяет с уверенность судить о том, что писал ее лично Андрей Старицкий, помнишь такого?

— Это который решил победить первую «Семибоярщину», спихнув с трона юного Ивана Васильевича, пока тот еще не стал Грозным? — уточнил я, зацепив в памяти то, что лежало сверху, не копая.

— Похвально! — старик даже пару раз в ладоши хлопнул, — про «Семибоярщину», именно первую, сейчас из сотни хорошо если человек пять вспомнят. Верно, это тот самый человек. Спорная, очень спорная историческая фигура. Что ещё знаешь о нем, просто интересно?

— Амбициозен, удачлив, настойчив, богат и знаменит. Был, до тех пор, пока не влип в эту аферу с царским троном. Не уверен, что ему прямо так нужен был престол, скорее, просто надоела вся та собачья свадьба вокруг предпоследнего из Рюриковичей. Но не сложилось. Тогдашний олигархат власть любил, как и любой другой, вот и определил опасного конкурента в каземат, где полгода пытал да и уморил там же. — кратко изложил я то, что удалось раскопать в моих гуманитарных закромах.

— Как думаешь, почему сразу не казнили? — взгляд и тон Второва внезапно стали острыми, как осколок обсидиана.

— Полагаю, он должен был что-то подписать при жизни, — медленно проговорил я, почувствовав сильный интерес собеседника к предмету обсуждения, — или показать что-то, что очень хотелось заполучить, — продолжил, чуть подумав, — и, вероятно, показал или подписал, раз не в реке утопили, а в Успенском соборе похоронили торжественно.

— Блестяще, Дима! — воскликнул он, — Просто великолепно! А теперь скажи мне, что нужно для организации государственного переворота? — взгляд не затупился ещё с предыдущего вопроса, да как бы ещё не острее стал.

— Да как и для войны, три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги, — без паузы ответил я.

— И снова прав. Пойдем-ка до каюты прогуляемся, а то что-то поддувать стало, — и он зябко повел плечами. Хотя я был уверен — этого, пожалуй, и в бочке жидкого азота не заморозить.

Мы одновременно развернулись к палубе. Банкир поглядывал в нашу сторону вроде бы незаметно, но с плохо скрытым раздражением. Его спутница откровенно скучала, и, кажется, строила глазки режиссёру. Тот, похоже, отвечал тем же, потому что судя по стеклянным глазам его новой жены — там ни строить, ни сносить уже было нечего. Нефтяник делал «козу» младшему из внучат с характерным «утю-тю-тю-тю», но внезапно стрельнул взглядом из-под бровей в нашу сторону. С такими глазами не с детьми играть, а расстрельные списки визировать. Ну и компашку собрал Михаил Иванович.

Мои, как и было сказано, отдавали должное мастерству местного повара, то есть кока, конечно же — мы ведь на судне. Компанию им составляли барышня и парень, сидевшие до этого за одним столом со Второвым.

— Дима, знакомься: мой сын Иван и жена Елена, — кивнул дед, чуть притормозив у этой компании. Представленные вежливо кивнули и вернулись к своим делам — парень что-то жарко обсуждал с Антоном, которого, кажется, чуть подотпустило, видимо, после сашими и саке, посуда от которых стояла рядом. Надя с Еленой живо дискутировали, кажется, на предмет новинок косметики. В общем, какие-то сложные женские темы, куда лучше не лезть, чтобы не выглядеть идиотом. Тем более с моими познаниями и везением.

Второв лёгким, каким-то даже вальсирующим движением провел меня мимо стола с семьёй, и направил в сторону лестницы. Ну, то есть трапа, да. Мы спустились на три пролета ниже, оказавшись, видимо, ниже ватерлинии. Но назвать окружающее трюмом язык не поворачивался — ни ржавых цепей, ни скрипящих шпангоутов, ни мешков с ящиками. Полутемный коридор с парой-тройкой дверей по каждой стороне. Стены отделаны деревом, с крупными латунными или бронзовыми клепками. Ковры, по центру красные, по бокам зелёные, закрепленные тусклыми желтыми металлическими полосами. Хозяин открыл вторую дверь справа, приложив большой палец к датчику, который я бы и с фонарём не нашел, и приглашающе кивнул. Я шагнул внутрь, где как-то плавно загорались настенные светильники.

В каютах до этого бывал нечасто. Вообще не бывал, если быть предельно откровенным. Да и на яхтах-то до сих пор катался только на турецких, массовых, каботажных, что вдоль берега возят оголтелых энтузиастов выпить на волнах и обозреть, не побоюсь этого слова, береговые красоты. Там каюты если и были — то я не видал. Помещение передо мной было похоже, пожалуй, на кают-компанию на «Наутилусе» капитана Немо из старого фильма. Только там все было как-то по-фантастически, будто из будущего, а тут наоборот. Темные стены набраны из деревянных панелей. Сводчатый потолок ячейками, в каждой из которых свисал на настоящих цепях светильник, явно электрический, но исполненный под старину. Паркету на полу позавидовала бы и бальная зала Смольного. Стол на восьми львиных ногах окружали стулья, выполненные в традиционном староанглийском стиле, похожие на чипэндейловские. Хотя, пожалуй, не похожие. Они самые.

— Садись, Дима. Сейчас быстро пробежимся по фактам — и наверх, пока мои гости не упились или передрались, — по-деловому сказал хозяин, сев за стол и приглашающе махнув мне на стул рядом.

— А могут? — ошарашенно спросил я, продолжая осматривать каюту.

— Разумеется, могут. Они же живые люди. Притом изнежены вниманием и почтением. А тут когнитивный диссонанс, как нынче модно говорить: пригласили и оставили на произвол судьбы. Только безлимитные напитки и спасут, больше нечему, — с легким раздражением ответил Второв, выдвинув из сплошной, как казалось, дубовой столешницы какую-то интерактивную панель и увлеченно водя по ней пальцем. Новейших технологий он явно не избегал — об этом хором говорили голографическое приглашение, космолет-трансфер и то, что откуда-то забил луч света, спроецировавший на свободную дальнюю стену какие-то карты и копии документов. — Смотри, Дима: вот та самая грамотка. Князь пишет, что предъявителю по его слову требуется выдать пять сундуков заветных. И ни слова о содержимом. Посмотри на подпись — видишь две черточки на виньетке последней буквицы?

— Да. Неровные, как и весь текст. Видно, что рукописный, но рука нетвердая, как после болезни. Или пыток, — заинтересованно предположил я.

— И мои так же предположили. А тот факт, что нашли грамотку в овраге, с пятью богато одетыми и вооруженными трупами, и еще тремя попроще, позволяет судить, что сигнал князя его люди считали верно — проговорил Второв.

— Можно узнать, где именно? — интерес во мне разгорался. Ну а кто бы упустил такую тайну и такое приключение?

— Разумеется. При раскопках въездной башни в Старице нашли. Прямо во рву, далеко оттаскивать не стали, видимо. А то, что одежда и оружие сохранились, вероятно, говорит о том, что забрать их местным что-то не позволило. Как думаешь, что? — он посмотрел на меня с таким прищуром — куда там Головину.

— Зарок, полагаю. Клятва князю. Честь, если коротко, — предположил я, — тогда она, как Вы справедливо заметили, имела вес и значила гораздо больше.

— Резонно, — довольно кивнул Михаил Иванович, — поэтому факты говорят нам, что по тайному знаку князя его люди ликвидировали группу явно серьезных ребят. Полагаю, что боярских. Пара моментов позволяют предположить, что Шуйских.

— Опять эти «левые», — не удержался я и сморщился.

— Поясни? — заинтересованно повернулся ко мне старик.

— Ну, шуя и десница, левая и правая руки. Шуйские — те, кто стояли ошуй, по левую руку. Про них в истории Руси и российской столько дряни — лопатой не отгрести. Даже жалею, что ни про одного Десницына ничего не известно. Как будто и не было их. Или и вправду не было? — я посмотрел на хозяина.

— Были, Дима, были, — медленно проговорил он. Нажал что-то на той интерактивной панели, что висела перед ним, встал и переставил свой стул ближе ко мне. Что там было с той стороны картинки, куда он нажимал — я не видел, панель была с моей стороны матовая и с ожидаемым двухцветным кругом посередине.

Дверь открылась бесшумно. Заехал сервировочный столик и вслед за ним — мужчина средних лет. Невысокий, с пузиком, даже, кажется. Но походка, взгляд, и что-то еще, неуловимое, но явно ощутимое, говорили — опасность! Я непроизвольно чуть отодвинул стул от столешницы, повернув его в сторону двери. На появившемся столике лежала большая белая льняная салфетка, из-под которой пахло свежим теплым ржаным хлебом, чесноком и чем-то мясным. А посередине она была приподнята пирамидой, словно скрывала собой бутылку или графин.

— Дима, знакомься: мой помощник Федор. Очень ответственный и профессиональный, эрудит и умница, — представил вошедшего хозяин. Мы пожали руки под краткое «Дима — Федор». Голос у помощника был глуховатый, но не по росту басовитый. Ладонь жесткая, причем как-то непривычно, будто мозоли были не только там, где у всех, но и на пальцах: подушечках и кончиках. Опасное такое расположение, тревожное. На умницу, эрудита, гитариста или скрипача Федя похож не был. На убийцу — пожалуйста. На непривычно трезвого патологоанатома — вполне. Больше всего, почему-то — на Мистера Белого из «Бешеных псов», только чуть пухлее, как тот, наверное, выглядел бы, переживи он лихие девяностые.

Он убрал салфетку ловким незаметным движением фокусника или ниндзя, и на столике появились графин в ведерке со льдом, пара лафитничков, один в один как у меня дома, нарезанная буженинка, блюдо с соленьями и глубокая блестящая посудина, похожая на салатницу, наполненная маленькими греночками, в середине каждой из которых высилось что-то беловато-кремовое, исходящее паром. «Когда-то их великолепно приготовляли в „Славянском базаре“» — мгновенно влез облизнувшийся внутренний реалист.

— Помнится, в нашу первую встречу ты пил джин. Я же предлагаю отдать должное бессмертному меню профессора Преображенского, — старик смотрел на столик, и, как бы ни противоречиво это выглядело в связи с его образом, натурально исходил слюной.

— С радостью, Михаил Иванович, с огромной радостью! — мой энтузиазм был также неподдельным.

— Только ракового супу не будет — не люблю. И холодными закусками, вопреки заветам Филиппа Филипповича, мы пренебрегать не будем. Ты к квашеной капустке как? — в нем, казалось, плескались через край торжественное предвкушение и необъятное благодушие.

— Со всей пролетарской любовью, а ежели еще и с яблочным соком — берегите ее от меня, могу сожрать, — его вожделение и слюноотделение оказались явно заразными.

— Вот, Федор! Вот оно, правильное воспитание и уважение к корням! Это тебе не глистоводни новомодные, которых хлебом не корми, дай сашими из голубого да желтого тунца сырого пожрать, тьфу! — судя по яростному лицу, кухню бедных желтых островитян Второв не приветствовал.

— Кому что, — ровно произнес помощник с непередаваемой интонацией дворника Тихона из «Двенадцати стульев».

Далее все происходило в точности как у Михаила Афанасьевича в оригинале и у Владимира Владимировича Бортко в киноверсии. И я старался изо всех сил быть Борменталем, а не Шариком, хотя от вкуса румяных ржаных хлебцев с мозговой начинкой не колотить по полу хвостом мешало только его отсутствие. Водка на черносмородиновых почках была тоже не по сценарию, но прелести ее это ничуть не умаляло.

За едой о деле не говорили. Лишь когда Федор выкатил за дверь столик, с которого я успел-таки напоследок ухватить еще горсть потрясающе вкусной капустки, стыдливо вытерев потом руку собственным носовым платком, Второв, сделав вид, что не заметил этого пассажа, жестом запустил проектор на противоположной стене. Помощник зашел бесшумно, как тень, и замер у стены.

— Смотри, Дима. По предположениям моих архивных копателей, по чисто теоретическим выкладкам, в одной из штолен Старицких каменоломен до сих пор лежат те самые пять сундучков. Возможно, больше. Возможно — ни одного. Тут как повезет. На борту с нами находятся почти все наипервейшие столичные ценители древностей. Еще один присоединится на месте, — начал Михаил Иванович.

— Как — на месте? — не понял я.

— На вертолете прилетит, у него дела сегодня, а пропускать такое приключение он не хочет, — отмахнулся старик. А, ну да, на вертолете, конечно. Что за глупости я спрашиваю? Тут же у каждого по авиапарку своему, флот торговый, туристический и военный наверняка. Народ-то небедный подобрался, с опытом, не то, что нечаянный я. А Второв меж тем продолжал:

— Нефтяник собирает все предметы эпохи Ивана Грозного. У него крупнейшая коллекция в мире. Банкир копит предметы, символизирующие власть и тайны: редкие грамоты, украшения, гербы и хоругви, пайцзы и прочее. Режиссер напросился вроде как за компанию, но его коллекции оружия средних веков завидуют многие. В проработку маршрута и анализ источников они прилично вложились, не скрою. Я в основном администрировал процесс, скажем так. Ну и предоставил свою группу аналитиков, а она у меня, скромничать не стану, одна из лучших в мире. Место определили с точностью до нескольких сотен метров, насколько это вообще возможно по всем имевшимся в доступе источникам. Завтра встанем на якорь, сойдем на берег — и посмотрим, чья удача сильнее. Пока по находкам в этих наших прогулках «ведет» нефтяник. Как сквозь землю золото чует. Ну, у него и работа такая. Если повезет — и ты сможешь что-то найти. Не возражаешь? — он испытующе смотрел на меня тем самым пристальным взглядом прямо в мозг.

— Нет, конечно. Компания отличная, яхта потрясающая, кормят так, что ни в сказке сказать. Лопату только дайте — лично весь берег перекопаю! — тут же отозвался я.

— Ну нет, — со смехом проговорил старик, — копать есть кому. Твоя задача — почуять. Попробовать угадать место, чтобы не пришлось задействовать тяжелую технику. То, что мы что-то найдем, сомнений почти не вызывает, но хотелось бы сберечь время. А то бывало, что приезжаем на место, копошимся сутки и уезжаем ни с чем, а потом смотрим по камерам, как на площадке совсем в другом месте достают из-под земли искомое. Обидно.

— Ну надо думать, еще бы не обидно: понимать, что в шаге от сокровищ был — и не нашел, — согласился я.

— Верно. А принимая во внимание твой опыт на Севере, мои ребята предположили, что ты будешь вовсе нелишним. Эдаким джокером в колоде, не в обиду будет сказано — резюмировал он. Ну вот, я же говорил, что надо шутом к богатым устраиваться? Как в воду глядел. Хотя, побыть джокером при таких раскладах — вполне себе лестное предложение. Отказываться точно не резон.

Второв еще некоторое время показывал мне потрясающе детальные спутниковые снимки с берегов Волги, на которые были нанесены линии примерного участка, где должны были таиться сокровища. Я старался удерживать невозмутимый, но заинтересованный вид, хотя внутри пребывал в полном и даже уже немного привычном для себя офигевании. Да, это тебе не занимать до получки или носить носки до тех пор, пока пятка станет не просто стыдливо просвечивать сквозь истончившуюся ткань, а прямо вылезать, как бы возмущенно говоря: «Нет, Вы полюбуйтесь на этого лишенца!». Это уровень явно другой. Недосягаемый даже в самых смелых мечтах. До недавнего времени.

Решив, что я запомнил достаточно, Михаил Иванович свернул картинку проектора. Интерактивный экран спрятался обратно в столешницу, а мы поднялись на палубу. Драк с поножовщиной, вроде, не наблюдалось, хотя режиссер уже танцевал у барной стойки со спутницей банкира, а тот сидел напротив режиссерской жены. И они были одинаково нарядные, как елочки: несимметрично моргали стеклянными глазами и общались в основном междометиями. За нашим столом все было без изменений, кроме того, что дочек определили в высокие детские стулья и заканчивали кормить чем-то вкусным, судя по их щекам, обильно украшенным пищей. Надя с Леной щебетали, как школьные подруги, перебивая друг дружку и хохоча. Антон с Ваней залипли в смартфонах, временами заглядывая в экраны друг другу — может, играли во что-то сетевое, или еще чем-то онлайн-молодежным занимались — не знаю. Второв деликатно попросил у жен извинения, что так надолго оставили их одних, и выразил робкую надежду, что мы все же будем прощены, ибо дела у нас были крайне важные. Надя сделала вид, что приняла все за чистую монету, и уверила хозяина, что они вовсе не в претензии.

Яхта тем временем заходила в Иваньковское водохранилище, гордо именуемое местными Московским морем. В закатных лучах, посреди фиолетово-багровых облаков высилась статуя дедушки Ленина работы скульптора Меркурова. Высота вождя на постаменте была с двенадцатиэтажный дом, и это был второй по высоте памятник Ильичу в мире. Раньше с другой стороны канала на него смотрел такой же тридцатисемиметровый Сталин. Но во времена развенчания культа личности Никита Сергеевич велел генералиссимуса убрать. Говорили, что скульптор умолял поступить с памятником гуманно, даже указал на чертеже специальный камень, который нужно было извлечь — и памятник бы аккуратно «сложился» сам. Но Хрущев, по легенде, предложение отверг. Гранитного вождя обложили динамитом и превратили в гору щебенки. Поговаривали, что в близлежащих лесах до сих пор было место, где среди листвы и веток виднелись усы и нос Кобы, словно он осуждающе смотрел на облака из-под земли. И туда до сих пор в праздники приходили верные коммунисты с гвоздиками. А от взрыва тогда встали турбины на Иваньковской ГЭС и прохудился в семи местах тоннель под каналом, единственная транспортная связь двух частей города Дубны. Сталина в листьях я не видал, ГЭС в мои годы работала вполне исправно, а вот тоннель — да, всегда «травил», особенно по весне.

Яхта обогнула Владимира Ильича, стоявшего в позе, словно он прикрывал плащом дырку на брюках, напряженно глядя на восток. В уходящем солнце фигура вождя смотрелась колоссально. А наш путь лежал дальше по морю, да ко граду Твери.

Глава 4

Отзвуки прошлого. Совет мертвеца

Я сидел в лодке, которая медленно плыла по течению почти под самым берегом. Над водой нависали ветви ив и бредовника. Приглядевшись, удалось понять ровно две вещи: лодка не моя, и скоро встанет солнце. В отличие от привычной и почти родной Плотвы, оставшейся у Самвела в поселке, это чудо инженерной мысли было, кажется, выдолблено в целиковом стволе дерева, отчего устойчивость имело, как по мне, так и вовсе отрицательную. Стоило чуть шевельнуться — и вестибулярный аппарат сводил все мышцы разом, только бы не сронить носителя в темную и, видимо, холодную воду. Судя по туману, кружащемуся над речной гладью, вполне характерному для раннего утра, вода явно ниже по температуре, чем воздух над ней, а он был нежарким.

Чуть приноровившись к поведению долбленки, я осторожно оглянулся. Позади меня в предутренней мгле виднелся какой-то городок, на холмах высились шпили и купола церквей. Обычных домов «гражданской» застройки отсюда видно не было. Итак, город сзади, течение сносило меня от него, я возле левого берега, ширина реки — метров сто, если в потемках ничего не напутал, и глазомер не подвел. А то этот может. Негусто со вводными, откровенно говоря.

— Мил человек, помоги! Христом Богом молю, не оставь! — вдруг раздался сипящий голос слева. Как я не кувырнулся с этим плывучим бревном — ума не приложу, потому что не просто вздрогнул всем телом, меня аж подкинуло. Присмотревшись, увидел в просвете между кустами и деревьями какой-то то ли ручеек, то ли хилую заросшую речушку, почти полностью скрытую округлыми листьями кувшинок. Почти у самой воды торчал пень, невесть как взявшийся здесь — ни одного приличного высокого дерева, тем более такой толщины, вокруг не было. На пне сидел… Сидело… Ох, как же не хватало Головина или Ланевского с их вечными «а ну-ка соберись, Волков!». Пришлось командовать себе это лично, причем голос внутреннего реалиста дрожал, скептик, кажется, щипал себя за руку, чтобы проснуться, а фаталист совершенно не к месту произнес голосом Бориса Химичева: «и зачем его только из больницы выписали?». Хорошо хоть, что не с начала цитату начал.

Как бы то ни было, на пне была видна фигура с человеческими очертаниями. О, заработало! Включили остаток рацио — появились первые компромиссы. Итак: фигура. С очертаниями, да. Перед самой зарей, когда все приличные люди спят, я увидел в темном лесе на пенечке возле речки корявое, перекошенное набок туловище. Сидело оно на поджатой правой ноге, а левую выставило далеко в сторону, как костыль — видимо, не гнулась эта нога. На туловище было что-то среднее между грубой черной рясой и основательно поношенным мешком для картошки, но тоже черным. В прорехах, щедро покрывающих это рубище, была видна кольчуга. В правой руке зажато что-то похожее на чекан или клевец, их я и днем вблизи особо не различил бы. Левой туловище шарило за пазухой, судя по звуку, азартно ломая ногти о кольца кольчуги. На голове были длинные спутанные сивые волосы, довольно длинная, жидкая и в целом неопрятная борода, крючковатый нос и глаза, просто полыхавшие безумием. Вряд ли это было отражением лучей восходящего солнца. До меня только сейчас дошло, что ни весел, ни шеста у меня нет, а лодку тащило к этому патлатому на пне так, будто он тянул ее за веревочку.

— Помоги, мил человек! — снова засипел он. В левой руке показался зажатый крест, который ему удалось с треском выпростать из дыр и складок.

— Кто ты? — мой голос прозвучал над темной водой глухо и как-то угрожающе. Не иначе — с перепугу.

— Ушаков я, княже! Волком кличут! Погребной ключник князя-батюшки Андрея Ивановича! — зачастил сиплый, каким-то рывком повернув голову на мой голос. И стало понятно, что он слепой. Потому что глаз у него не было. А то, что показалось мне ярким колышащимся сумасшествием между век, оказалось наплывами и каплями расплавленного светлого металла.

— Что ты делаешь здесь, Волк? — тем же голосом спросил я. Потому что менее страшно мне не становилось. И нужно было хоть что-то делать, хоть о чем-то говорить, чтобы не кинуться в воду с лодки к противоположному берегу.

— Поставлен за здешним погребом-захоронкой следить, людишек жадных гонять денно и нощно. Да только давно уже никто ни про клад сей, ни про меня, ни про князя не ведает, — он явно давно молчал, вон как пробрало. Мне вдруг очень сильно захотелось остановить медленно, но скользивший челнок. И лодка замерла тут же, как по приказу. А Волк продолжал хрипеть:

— Отослал нас князь с-под Нова Города, троих. Велел добраться до Старицы и добро его сберечь да родню. Кто ж знал, что обманут воеводы великокняжеские? А крест ведь целовали, псы! — ключник расходился не на шутку, — Пронского князя утопили тогда. Скомороха Гаврилку спалили на костре по пояс — начали пятки прижигать, да на меня отвлеклись. Глядь — а от того уже под самый срам одни уголья. А надо мной вдоволь тешились, аспиды. Кости ломали, ремней со спины нарезали да солью, солью! — он сорвался на хриплый визг, заново переживая давно прошедший ужас, — да ни с чем остались, свиньи! Не выдал я ухоронку княжью. Залили тогда железом мне уста да очи, чтоб ни живой, ни мертвый не открыл я никому казны да тайны. — Волк часто и коротко дышал. А меня снова не ко времени озаботил вопрос — может ли мертвый быть не в своем уме? И если не в своем — то в чьем тогда уме он будет?

— Знаю я, обучен ты отпускать душу на покаяние. Двух воинов освободил уж да колдуна черного спровадил. Отпусти и меня, Христом Богом молю! Чай не басурман ты, не ливонец, не фрязин — нашу, старую кровь в тебе чую, — и ключник облизнул усы и бороду вокруг рта черным языком. Выглядело это препаскудно.

— Что ты сторожил здесь, Волк? — я конкретизировал предыдущий вопрос.

— Все, все скажу, как на духу, княже! По ручью сему три дюжины шагов — овраг будет. Осыпался сильно, но виден пока. Каменюка там здоровый, с борова-секача размером. Супротив него — лаз в земле. Ворота да опоры прахом осыпались давно. Чуть копни — и влазню найдешь, по ней чуть вперед да одесную. Там и казна князя Андрея Ивановича, — Ушаков говорил взахлеб, и водил крестом, зажатым уже в обеих руках. Чекан он отпустил, и тот, чуть качнувшись, съехал вдоль пня почти к самой воде.

— Пять сундуков, о коих грамотка обманная князем твоим писана — в них что? — вот тебе и пригодился так давно читанный «Князь Серебряный», Дима. Поди-ка без навыка такую фразочку построй?

— То другой, другой лаз нужен! Дальше по оврагу иди, дюжин пять шагов от секач-камня. Лесок там начнется частый, ельник. На дне оврага каменный болван лежит, со старого времени. Куда головой смотрит — туда иди, пока в пень еловый в два обхвата не упрешься. Под тем пнем лежат и сундуки. Посуда там дорогая, грамоты, оружье всякое. А самое тайное и сердцу княжьему дорогое — под последним пятым сундуком, что от оврага дальний. Только отступить на восход надо с пару аршин и на один аршин землю снять — там и будет ковчежец. — Ключник замолчал, поворачивая из стороны в сторону голову с незрячими глазами, — все сказал тебе, княже, ничего не утаил. Отпустишь ли душу? — свистящий голос звучал жалко, просяще.

— Службу ты исполнил верно, Волк Ушаков. Добро княжье сберег, недругам не выдал, лихих людей отвадил. Будет тебе покой. Жди, — уверенно сказал я и проснулся, как от выстрела, чуть из кровати не выкинуло. Мокрого, как мышь.

Надя сопела рядом, подложив руку под щеку. Аня ровно дышала в детской кроватке, что перед сном нам принес какой-то бравый моряк. Дочь крепилась до последнего, но все-таки заснула прямо в стульчике, и даже не проснулась, когда я доставал ее и нес в каюту. Жена все шептала мне на ухо, чтобы не разбудить Анюту, какая классная у Михаила Ивановича жена, и о чем они только не поговорили, пока нас не было. А потом про то, какая замечательная нам досталась каюта, и какое волшебное постельное белье тут у них, и нужно купить домой такое же. А после отрубилась на полуслове, предварительно проследив, что дочь укрыта, ей не дует и ничего не беспокоит. Откуда бы тут дуть — иллюминатор-то закрыт, а звукоизоляция в каюте — как под водой, ни звука снаружи не проникало.

Я спустил ноги с кровати и помотал головой, приходя в себя. Странно. Раньше во снах никто незнакомый ничего мне не говорил. С Откураем-то я сам виноват — мишку любимого загубил. И страшно во сне мне до сих пор так не было. И холодно. Знать, что-то поменял шаман, подкрутил колесико тонкой настройки. Ладно, живы будем — не помрем. Наверное.

После душа в каюте я оделся и вышел на верхнюю палубу. Оказывается, звукоизоляция тут работала между всеми помещениями, и шум воды никого из моих спящих девочек вообще не потревожил. Антоша же сказал вчера, что они с Ваней будут допоздна в кинозале, да там же и заночуют, на диванах. Он вообще как-то удивительно быстро осваивал все преимущества курчавой жизни.

На палубе меня поприветствовал бармен. Вот же суровый график у людей — это тебе не «пять-два» с девяти до шести. Я залез на высокий стул с на редкость удобной спинкой и попросил черного чаю с имбирем. И пепельницу. И чего-нибудь жирного и соленого на завтрак. И сладкого тоже, но отдельно. Организм, видимо, насладившись в полной мере мертвым безглазым ключником, требовал срочно поднять уровень сахара, калорий и серотонина. И я не стал ему мешать. Буквально через несколько минут передо мной дымилась гора сэндвичей с мясом, сыром и каким-то удивительно вкусным луковым соусом, большой чайник с крепким и острым имбирным чаем и отдельно — торт. Определенно, утро начинало добреть прямо на глазах, и я вместе с ним. Глянул на часы — начало девятого. А я уже сытый и перехожу к десерту! Просто замечательно. И пусть не врут те, кто говорит, что «кто рано встает — тому все время спать хочется».

Позже стали подтягиваться остальные гости. Последними на палубу, щурясь как упыри, поднялись, или даже восстали, банкир с режиссером. Вид у них был — краше в гроб кладут. Казалось, что они всю ночь выясняли, где чья спутница, но ничего так и не выяснили, поэтому женщин убили, съели и запили всем спиртным на яхте. И прикуривать рядом с ними я на всякий случай не стал — отошел с пепельницей к борту, откуда наблюдал, как один из них пытался найти человеческий облик при помощи большой «Кровавой Мэри» с перепелиными яйцами и табаско, а второй — понадеявшись на минеральную воду. С газом. Бедняга. В общем, через минуты три их обоих с палубы как ветром сдуло по каютам. А я пошел будить своих. Скоро должна была показаться Тверь, а на нее — чудный вид с воды. Бармен сноровисто собрал мне на подносе, уж не серебряном ли, большую чашку кофе с молоком и несколько тех самых вкусных сэндвичей для Нади, и миску шоколадных шариков с кувшинчиком теплого молока — Анюте. И пару кусков торта в довесок. Хороший парень, с понятием. Или дрессированный.

Завтрак в постели обеих девчонок потряс. Они как раз находились в том утреннем состоянии, когда решаются сложнейшие женские вопросы: с какой ноги встать, и вставать ли в принципе. А тут — дверь настежь, и я с тортом. Визгу-то было! И это второй раз за всё время, что я знаю Надюху, когда ей безоговорочно понравился кофе, сваренный не ей самой. Вот что творят речной простор, неземной комфорт и нечаянное богатство. Девчата остались умываться-одеваться, а я пошел сдавать поднос бармену. Судя по клейму снизу, он действительно был серебряным. Хотя, тут я уже и платиновому, пожалуй, не удивился бы.

На палубе, за ближним к носу столиком сидел с чашкой кофе и корзиночкой какой-то выпечки Михаил Иванович, и он приглашающе махнул мне рукой. Я кивнул, взял за стойкой ещё чернющего имбирно-чайного настоя, и сел рядом со Второвым, пожелав доброго утра. А оно, видят Боги, пока именно таким и было.

— Знаешь? — внезапно спросил меня старик, сопроводив вопрос своим фирменным острым взглядом.

— Что именно? — на всякий случай уточнил я. Конкретика никогда не повредит, это я уже начал понимать.

— Место. Где клад Андрея Старицкого? — проговорил он раздельно и как-то особенно весомо.

— Знаю. Оба места. И где казна, и где те пять сундуков, про которых царевы люди прознали. Там и оружие, и хоругви, и грамоты кое-какие, коли не спрели вконец, — так, надо на нормальный язык переходить. Мысли о кладе как-то автоматически переключали меня на старинный лад.

— Как? — ох и глаза у доброго «деды Миши». Тут не сразу и поймёшь — порежешься о такой взгляд, вспыхнешь и осыпешься пеплом, или током убьёт. Как бы не надумал он из меня вместо джокера выездной парадный металлоискатель сделать. Из тех, что пока не нужны — в темных чуланах лежат.

— Страж клада во сне явился, он и рассказал. В моей личной новейшей истории — это второй случай. Первый был результативным, всё сошлось точно. Так что шансы у нас — как динозавра встретить на Манежной площади, пятьдесят на пятьдесят, — ровно ответил я и, не удержавшись, вопросительно кивнул на корзинку с пирожными. Второв проследил за моим взглядом — он, видимо, вовсе про них забыл. Подвинул ко мне поближе. Я взял профитроль и сунул в рот целиком. Разговаривать почему-то не было ни малейшей охоты. Казалось, мертвый ключник вытянул за ночь мне все нервы наружу, и теперь, чтобы чуть успокоиться, нужно было тянуть сгущенку прямо из банки, запивая ее настойкой пустырника или каплями Морозова. Из стакана. Большого.