Лихие. Бригадир

— Вам помочь? — услышал я мелодичный голос.

Обернувшись, я увидел молодую стройную продавщицу лет двадцати. Ее большие голубые глаза смотрели на меня с искренним интересом, а светлые волосы были собраны в аккуратный хвост, открывая точеную шейку с изящной золотой цепочкой.

— Да, пожалуй, — ответил я, опуская взгляд ниже. Грудь — крепкая тройка, тонкая талия. Ножки стройные… Ну, насколько нарисовало мое собственное воображение. На девчонке было милое вязаное платьице чуть ниже колен. Скромница.

— Мне нужна теплая зимняя куртка или пуховик. Что-нибудь современное, — я оторваться от нее не мог. Никогда таких глаз, как у нее, не видел. Огромные, прозрачно голубые, и какие-то невероятно наивные. Я очень давно не смотрел в такие глаза. Целую вечность.

— Отличный выбор! — улыбнулась девушка. Ой, какие милые ямочки на щеках! — Меня зовут Елена. Давайте посмотрим, что у нас есть.

Девушка повела меня вглубь магазина, где располагался отдел мужской верхней одежды.

— Вот, посмотрите, — она указала на ряд пуховиков — Это последний писк моды — финская парка. Она очень теплая и легкая.

Я с интересом разглядывал яркие куртки — оранжевые, белые, синие. Они действительно смотрелись современно и стильно. Размеры были практически все. До чего дошла советская торговля, пока я сидел! Точнее, уже российская. А обслуживание какое!

— Да, кстати, меня зовут Сергей, — представился я и глянул на цены. И очешуел. Пассажир в метро говорил про пятихатку? Держите карман шире. Восемьсот рубликов!

— А это что за цены? — спросил я, скрипнув зубами.

— Увы, все очень быстро дорожает, — Лена слегка смутилась, даже покраснела. — Вот этот синий пуховик стоил месяц назад 650 рублей, сейчас восемьсот. А вот тот, черный, 750. Поверьте, у нас очень высокие закупочные цены, и они тоже меняются почти каждый день!

— Много жалоб? — поинтересовался я, разглядывая девушку сзади, пока она доставала пуховик с вешалкой. Пятая точка просто отпадная!

— Очень! — расстроенно ответила она. — Люди сейчас такие злые стали.

— Лена, а что-нибудь подешевле есть? — я померил черный пуховик и посмотрелся в зеркало. Глобально — это было то, что надо. Темные джинсы, черная куртка или пуховик, вязаная шапочка-пидорка — так авторитетные люди будут одеваться почти все девяностые.

— Конечно! — Елена не теряла оптимизма — Вот, посмотрите на эти куртки на синтепоне. Они тоже очень теплые, но немного дешевле. Вот эта, например, стоит 500 рублей.

Я взял куртку, наши пальцы на мгновение соприкоснулись, и я почувствовал, как по телу пробежала дрожь. Прямо как пацан нецелованный! Она тоже вздрогнула и резко отдернула руку.

— Как вам? — спросила девушка, сильно покраснев.

— Неплохо, — ответил я, разглядывая себя в зеркале. — Но, наверное, возьму все-таки тот черный пуховик.

Жаба душила: надо отдать почти все деньги, что взял с наперсточников, и остаться с голой задницей. Но понты дороже.

— Знаете, — сказала девушка, забирая пуховик, — Этот цвет вам очень идет. Вы такой суровый становитесь, мрачный… Я вас даже испугалась немного.

— Знаешь. Давай на ты!

— Ой, нам запрещено! — смутилась она.

— Я отменяю этот запрет!

Лена засмеялась, на щеках опять появились милые ямочки.

— Ой! А что это у тебя за рана на затылке? — спросила она.

— Бандитская пуля, — заговорщицким тоном ответил я, трогая пластырь. — До свадьбы заживет. Кстати, как ты относишься к свадьбе? Я вот очень хорошо отношусь, особенно если невеста красивая попадется. У тебя, случайно, нет такой на примете?

Она снова расхохоталась, порадовав меня белозубой улыбкой и ямочками на щеках.

— Давно ты тут трудишься? — спросил я, когда мы подошли к кассе.

— Около полугода, — ответила девушка. — Я же ромгерм закончила…

— А ромгерм — это что? — не понял я.

— Романо-германская филология, — пояснила Лена. — Английский-немецкий. А потом меня в школу хотели распределить. Представляешь? Меня и в школу! Да я этих детей боюсь. Они же бешеные сейчас. Ну и не пошла… Тут и по деньгам гораздо лучше, и работе нескучная.

— Да, я заметил. Наверное, много интересных людей встречаешь?

— О да! — Лена оживилась — Это же Тверская! К нам недавно сам Джигарханян заходил. Это который снимался в «Здравствуйте, я ваша тётя!» и в «Неуловимых мстителях»!

— А еще в «Место встречи изменить нельзя», — вспомнил я, добавил с характерным акцентом актера: «Бабу не проведешь! Баба, она сердцем чует.»

Лена засмеялась, я тут же пошел в атаку:

— Может, сходим как-нибудь в кино? Что сейчас идет?

— Ой, а я и не знаю, — смутилась девушка. — Я давно там не была.

— Пиши номер телефона, — я заплатил деньги в кассу, где мне пробили чек. Его я и отдал девушке, нарисовав в воздухе цифры.

— Я сейчас упакую пуховик.

Елена, поглядывая на меня из-под ресниц, положила мою покупку на оберточную бумагу, завернула в несколько слоев, а сверху повязала шпагат.

А я все ждал. Получится ли выцыганить номерок или нет? Она колебалась.

— Ты не понимаешь, — заговорщицким тоном произнес я. — Ты ранила меня в сердце и обязана оказать первую помощь. Если я не увижу тебя больше, то сяду в этом пуховике у двери и буду сидеть, пока не умру. Или, пока ты не дашь мне свой телефон.

Девушка расхохоталась, быстро черкнула цифры на чеке и подала его мне.

— Спасибо тебе большое, Лена! — сказал я, забирая пуховик. — Завтра позвоню. Не скучай!

— Тебе спасибо за покупку, — ответила девушка — Приходи еще. У нас часто бывают новые поступления.

— К таким новым поступлениям нужны регулярные поступления денег, — засмеялся я — И желательно в долларах!

Я кивнул Лене и направился к выходу. У самой двери я обернулся. Девушка все еще смотрела в мою сторону. Наши взгляды встретились, и она помахала мне рукой. Господи, неужели еще остались вот такие… Простые и чистые, как слеза младенца. Неужели мне попался тот, кто сможет вылечить искалеченную воровскую душу? Я хорошо знаю людей и могу по повадкам и жестам рассказать о человеке многое. И если чутье меня не подводит, то она — неограненный бриллиант, который валяется в пыли под ногами.

Выйдя на улицу, я почувствовал, как холодный ветер со снегом ударил в лицо. Переодеться, что ли, сразу? Или в метро? Я улыбнулся, вспоминая нашу беседу с Леной, и зашагал по заснеженной улице, чувствуя странное тепло внутри, которое, кажется, не имело ничего общего с покупкой.

А ведь хорошо быть молодым, — думал, ныряя в переход. — Симпатичные девушки стали знакомиться. Но только для того, чтобы дружить с девушками, нужно всего три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги. А вот их у меня практически не осталось. Надо срочно исправлять это упущение.

Глава 5

В вагоне электрички было тесно и жарко. Но ничего, потерплю! Сорок семь минут, и я дома. В восемнадцать пятьдесят три прибытие. Весь вечер мой! Я встал в углу, рассеянным взглядом скользя по толпе народа, набившегося сюда на Савеловском. Жители дальних районов, вроде Дегунино — счастливчики, они уже почти дома. Следом из вагона выплеснет долгопрудненских и жителей пригородных поселков. В Лобню доедет едва ли треть. Даже места свободные появятся. Я бы посидел с превеликим удовольствием. Как сошел утром с поезда, так и провел на ногах весь день. А они у меня не железные. Получать варикоз в цветущем возрасте не было ни малейшего желания.

В любовании из окошка видами московских полустанков я оказался совершенно одинок. Никому эти полустанки не интересны. Когда двадцать лет ездишь на родной завод по одному маршруту, то поневоле каждое дерево начинаешь в лицо узнавать. Тут, в вагоне, таких было большинство. Уставшие люди, которые мечтали попасть домой. Потертые пальто и курточки, вязаные шапчонки двух ультрамодных фасонов — гондончик и петушок, воротники из искусственной чебурашки, и даже шляпы, несмотря на мороз. Попадались и такие индивиды, подражавшие в своем стиле последнему генсеку.

Стоп! Волосы на затылке встали дыбом. На меня кто-то смотрел с интересом, и недоброжелательный это был интерес. Кому-то я очень понадобился. А точнее, не я, а пуховик мой. Такая одежда бросалась в глаза не меньше, чем пальто от Армани в начале нулевых. Очень заметная вещь в серой, отличающейся лишь оттенком толпе. Значит, срисовали меня! Я аккуратно крутнул головой и боковым зрением увидел, как паренек лет двадцати отвернулся в сторону, притворяясь, что и его заинтересовал вид за окном. Теперь нас таких в вагоне было целых два. Хотя нет! Нас было три! Паренек ехал не один. Рядом с ним отирался товарищ, тоже одетый в неплохой пуховик, но существенно хуже моего, китайский. И он вслед за другом старательно делал вид, что ко мне лично и к моей одежде совершенно равнодушен. Получалось у него на троечку. Обоих я видел, когда переодевался в тамбуре. Не хотел в родной город, как босяк заехать. Вот прямо на старую свою куртейку пуховик и надел. И оба тогда царапнули меня взглядам, но я не обратил на это внимания, подумав, что показалось. Не показалось, однако!

В Долгопрудном почти весь вагон вывалился на перрон, а я, горестно вздохнув, пошел в тамбур. Не так, совсем не так я представлял себе возвращение домой, но как говорил один очень уважаемый человек: «если драка неизбежна, надо бить первым». Я аккуратно снял пуховик, повесил его на решетку боковой двери и полюбовался на всякий случай. Вдруг не свидимся больше. А сам встал подальше и сжал шило, пытаясь унять биение сердца. Я подтянул рукава тонкой куртки и стал ждать. Думаю, все случится быстро.

Затевать такое в поезде — верх безумия, но у меня и выхода другого нет. В пятистах метрах от станции — городской парк, рядом с ним они меня и приняли бы. Место — дрянь: темное, безлюдное, там то и дело кого-то раздевали. Сам бывал грешен в своей «прошлой жизни»… Если пойти сразу домой, в обход парка, то все еще хуже. По дороге пруд, окруженный неухоженными зарослями. Там меня, если что, и притопят в полынье, на радость ракам. Можно, конечно, перейти через мост над путями и оказаться прямо у знакомого до боли горотдела милиции. Там-то на меня не нападут, но сама мысль об этом вызывала у меня непреодолимое отвращение. Да ни за что! Все равно что помощь от мусоров принять! Да и направление это было строго противоположным тому, где я живу.

На мое счастье, первым пошел паренек пожиже. Видимо, он в этой паре работал за умного. Разведчик! Бык шел следом за ним, буквально в трех шагах. Дверь тамбура открылась, и дрыщ растянул физиономию в дебильной улыбке.

— Я думал попросить, чтобы ты клифт поносить дал, а ты и сам догадался! Ай, молодца!

Он хотел сказать еще что-то такое же остроумное, но не успел. Я резко воткнул ему шило прямо в ляжку. И сразу ударил по руке, где дрыщ держал нож-бабочку, выбивая ее. Понтовщик хренов. «Разведчик» заверещал и повалился на заплеванный пол. А я ногой врезал по ручке открывающейся двери тамбура, задвигая ее обратно. Очень удачно: «бык» успел засунуть в щель свою тупую голову, и получил створкой по ней.

— Ой, бля! — заверещал он, закатывая глаза. Я распахнул дверь и дернул его на себя, насаживая на колено. Добавка в пах сработала. Товарищ первого гоп-стопщика зажал причиндалы, скрючился и повалился рядом с «дрыщом». Тому я сначала хотел пробить пыром по голове, но потом передумал. Незачем. Вот он — лежит, держится за ногу и негромко подвывает.

— Ты чего беспределишь? Мы же просто шли…

— Чего тогда лежишь? — усмехнулся я, проверяя карманы гопстопщиков — Вставай и иди.

— Сука, да за нами знаешь какие люди…

— Ага, в Голливуде.

Черт! У здорового в кармане ТТ! Ствол перекочевал ко мне, и я резко встал, успокаивая дыхание. Убрал шило в карман, откинул ногой нож-бабочку подальше.

— В угол! Оба! — резко сказал я, дослав патрон. Вот ведь придурки! Волыну с собой носят. До первого патруля, и здравствуй 218-я статья. До пяти лет.

— Если кто дыхнет неровно, завалю на месте!

Гопстопщики начали шевелиться, пришлось на них прикрикнуть. Я сунул пистолет в карман и уставил ствол на них. Ткань куртки туго натянулась, а незадачливые грабители смотрели на меня, судорожно сглатывая слюну. Карман — плохая защита от пули.

— Милиция! — закудахтала старушка, сидевшая до этого на ближней лавке в вагоне. Всей картины она не видела, но то, что в тамбуре случилась драка, поняла сразу. Тут ведь и дурак догадается. А теперь бабка стояла у дверей и грозила нам клюкой через стекло.

— Да мы шутили, бабуль! — улыбнулся я ей от всей души. — Товарищи мне приемы из кино показать хотели. С этим, как его… — как назло, я не мог вспомнить ни одного любителя дрыгать ногами на камеру.

— С Ван Даммом! — охотно поддержал вранье дрыщ, который с ужасом смотрел на мою правую руку. Явно начинающий. А вот «бык» нет, тот уже ворочался, примериваясь, как броситься на меня половчее. Крепкий, гад!

— Хулиганы! Совсем распоясались! — бабка недовольно поджала губы и ушла в другой конец вагона.

— Итак, — я руку из кармана не вынимал, но ствол смотрел прямо на незадачливых грабителей. — Вы попутали, черти. Вы это уже поняли? Смотрящий в курсе ваших тут дел? В общак отстегиваете?

Парни погрустнели.

— А ты что, смотрящего знаешь? — «разведчик» отполз к выходной двери.

— Лобненского? — усмехнулся я. — Хмурого? Конечно, знаю. Так хорошо знаю, как вам никогда не узнать. Дела общие делали.

— Братан, с нас подгон! — попытался улыбнуться здоровый. — Обознались!

— Само собой, — серьезно кивнул я. — Но пока мы с вами не закончили, ответь мне на один вопрос. Откуда волына? ТТ — нечастая штука в наших краях.

— Из Новороссийска, — неохотно ответил «бык». — Копаный. Там, если у знающих людей поспрашивать, много чего есть. Станичники и пулеметы на чердаках прятали после войны. У меня отец оттуда. Все детство в войнушку с настоящим парабеллумом играл.

— Понятно, — задумчиво ответил я. — Ну что же, теперь приступим к наказанию. Поскольку я только что откинулся, то дам вам выбор. Я сегодня добрый. Первое, я каждому влеплю по пуле в колено, и мы в расчете.

— Или? — с надеждой посмотрели на меня грабители.

— Или вы сейчас выворачиваете карманы, — любезно продолжил я и показал на заплеванный пол, — и все, что там есть, кладете вот сюда.

Передо мной выросла кучка из грязного носового платка, двух тощих портмоне, еще одной выкидухи, двух ключей, расчески и железнодорожного ключа-треугольника. А мальчишки-то часто тут промышляли! Подготовленные.

— Догола раздеваетесь! — прикрикнул я и повел стволом. — Вещи складываете, потом отжимаете двери, и как электричка начнет тормозить, прыгаете сами. Фирштейн?

— Братан! — жалобно посмотрел на меня бык. — Не нужно, братан! Подгон царский сделаем. Не правы были, признали ведь уже!

— Пошел! — резко сказал я и шевельнул стволом. Видимо, они что-то такое прочитали в моих глазах, потому что вещи полетели на пол. Потом два голых гопстопщика отжали двери, бычара перекрестился, кинул на меня злой взгляд и прыгнул первым. За ним сиганул «дрыщ».

Приземлились вполне удачно, вон как резво бегут по снегу. Только «разведчик» хромает на правую ногу — шило я ему воткнул от души. Машут мне кулачками, как бы намекая на желательность будущей встречи. Я вздохнул, зашел в соседний тамбур, собрал вещи и выбросил их в открытую дверь. Отморозят парни себе все, что можно, и заедут в больничку…

Потом я надел пуховик, собрал деньги из бумажников. Почти двести рублей, неплохо. Выщелкнул магазин из ТТ, посмотрел сколько патронов. Полна коробочка — 8 штук.

Я перешел в соседний вагон, а потом — в следующий. Надо валить! Как только выйду на станции, бегом со всех ног! Хоть бы со стволом не повязали! Кто знает, сколько трупов на нем висит… Это мысль меня слегка обеспокоила. Выцыганить, что ли, на станции лист бумаги и написать заявление в ментовку? Одно время это работало. Так мол и так, в вагоне такой-то электричке нашел пистолет, несу сдавать. Да не поверят мне мусора. Скажут: только с зоны откинулся, а уже со стволом рассекает. Ходячая «палка» в отчетность, спасибо, что сам пришел.

Так ничего и не решив, я дождался остановки поезда и первым вышел на перрон родимой станции Лобня.

* * *

Дом, милый дом! Так писали в мультике про паскудную мышь и несчастного кота, который нам показывали в ленинской комнате. Издевались над нами так. Двухэтажная халупа, стоявшая на улице 40 лет Октября, одной из тысяч улиц с таким названием. Их клепали к каждому юбилею революции, и ведь не удивлял никого беспредельный идиотизм этой ситуации. Дом, в котором я жил, если и не был ровесником того славного события, то уж войну точно застал весьма неновым. Старый, дряхлый… Два этажа, выложенные из шлакоблока с деревянными перекрытиями, полные клопов и тараканов.

Я поднялся по скрипучей лестнице и сунул ключ в раздолбанный замок. Он поломался для вида, но пропустил меня в юдоль, где я провел свое счастливое детство. В нашей квартире было три комнаты. Если считать от туалета, то в первой жили мы с мамой, а во второй жила Зойка с мужем и двумя детьми.

Зойка была мечтой моего детства, обладательницей сисек пятого размера и влажных коровьих глаз. Ее считали самой красивой девчонкой на районе. Она была года на четыре старше, и меня, сопляка, в упор не замечала. Уже в шестнадцать Зойка встречалась с Витьком из соседнего подъезда, честно дождалась его из армии, и как писала мне мама, родила ему двоих детей-погодков. Она работала медсестрой, он — водителем автобуса. Мужичок, само собой, побухивал после смены и сбегал от нее в гараж, где надрачивал свою копейку, вылизывая ее с остервенением мартовского кота. А она брала дополнительные смены, чтобы хоть как-то свести концы с концами. Обычная судьба обычной советской семьи. Имя им легион.

А еще в нашей квартире, через комнату, обретался дядя Боря. Тощий, татуированный тип в майке-алкоголичке, который превратил существование моей мамы в ад. Она, тихая, замученная одинокой жизнью и непослушным спиногрызом женщина, боялась его до дрожи. Он мог зажать ее в углу, мог съесть нашу еду в холодильнике, мог наблевать перед нашей дверью или орать до ночи блатные песни. Он упивался ее страхом. А я в этом страхе рос. С малых лет я впитал ужас любимого человека, потому что дядя Боря был авторитетом с двумя ходками. Так говорили во дворе, понижая голос до шепота. Он никогда не снимал свою майку, но та часть тела, что торчала наружу, была синей от татуировок. Их значения я тогда не знал. Ненавижу его!

Я вдохнул затхлый воздух родной квартиры, подошел к двери своей комнаты и начал ковырять ее вторым ключом. Замок здесь немного заедал. За Бориной дверью было тихо, за Зойкиной — тоже. Судя по звукам, она суетилась на кухне, где что-то выговаривала сыновьям, которые не желали жрать ее стряпню и капризничали. В животе заурчало. С вечера ведь крошки во рту не было. Знакомую до боли атмосферу нарушил лишь шум воды над ухом. Кто-то спустил унитаз.

— Ба! Серый! — дядя Боря был, как обычно, навеселе, и растягивал в улыбке щербатый рот. Зубы у него были просто жуткие. Впрочем, неудивительно. Он ими открывал пиво, ленясь купить предназначенный специально для этого инструмент. И прямо сейчас дядя Боря тянул мне руку для приветствия.

Его улыбка внезапно потухла, как перегоревшая лампочка, а я стоял над его тихо матерящимся телом и не мог понять, что же это меня сподвигло так его приласкать. Ведь почему-то я его ударил, хоть и не планировал вначале. Как-то не до того было. Прямо сейчас я прикидывал, куда бы спрятать ствол. Хранить его у себя — полное безумие.

— Ах ты, сука! — понял я причину собственной несдержанности. Инстинкты сработали быстрее головы. Он же руки не помыл. Шум унитаза я слышал, а шума умывальника нет. А ведь это был бы самый частый тюремный зашквар.

— Ты, падаль, запомоить меня решил! — я насовал дяде Боре в табло от всей души. — Конец тебе, черт! Урою!

— Сережа! Сережа! Ты чего? Я же не специально! — скулил тот.