Помоги проекту - поделись книгой:
— Вылезай-ка, — произнес повелительным тоном извозчик.
— Зачем? Что такое случилось?
— Вылезай, говорят тебе!
Седок повиновался.
— Скидай шубу!
— Зачем?
— Давай ее!..
— Ну, ты, брат, осторожнее.
— Ну, ну! Не разговаривай, а не то пришибу...
Извозчик не ограничился угрозой, а полез за пазуху и достал какой-то тяжелый металлический предмет. Будучи безоружным, обыватель принужден был сдаться грабителю без протеста. Он сбросил с себя шапку и дорогую шубу. Вдруг извозчик в ужасе дико вскрикнул и бросился бежать с отчаянною поспешностью по направлению к Гагаринской набережной.
Дрожа от холода, обыватель снова накинул на себя шубу, шапку, проворно вскочил в сани и погнал лошадь на Петербургскую сторону. Подъехав к участку, он заявил дежурному околоточному о только что случившемся происшествии на Неве.
— Но если он вас намеревался ограбить, — недоумевающе заметил околоточный, — то почему же он этого не сделал? Может быть, вы боролись?
— Нет.
— Странно!
— Он приказал мне снять шубу и шапку, я снял и...
Обыватель сбросил с себя шубу, и... перед околоточным предстал черт. Стройную фигуру хорошо обтягивало черное трико, длинный красный хвост и такого же цвета рога придавали ему страшный вид.
— Что это значит? — удивленно спросил околоточный.
Обыватель осмотрел себя и только тут понял причину испуга извозчика.
— Я возвращаюсь со святочного костюмированного вечера от знакомых. Для потехи я был наряжен чертом...
На другой день извозчик-грабитель был найден. Он признался в покушении на грабеж и тут же покаялся во многих преступлениях, учиненных им над седоками. Когда ему показали обывателя без святочного костюма, он не узнал его и уверял, что в ту роковую ночь вез черта. Суду его не предали потому, что вскоре после этого он сошел с ума. Так сильно подействовал на него святочный костюм.
На окраине города, в глухом закоулке, проживала бедная семья отставного чиновника, получавшего скромную пенсию. У него была красавица дочь, к которой усердно, но безуспешно сватался какой-то писец, имевший весьма ограниченные средства, а главное — преданный пороку пьянства. Молодая девушка слышать о нем не хотела, а он между тем неотступно навязывался ей в женихи, на что весьма снисходительно смотрел ее отец, водивший с ним дружбу.
Накануне Нового, 185... года она вздумала погадать о «суженом». Был второй час ночи. Она вышла на крыльцо, прислонилась к соседней двери и хотела было прислушаться к разговору, но соседи уже спали. Это гаданье не удалось. Девушка вышла на двор, приблизилась к воротам и перебросила через них туфлю, снятую с ноги. Затем приоткрыла калитку и одной ногой переступила ее, но вдруг, почувствовав под собой какой-то большой мягкий предмет, с ужасом отступила назад. Сердце ее учащенно забилось. Она мгновенно забыла о гаданье и туфле, положение которой на снегу за минуту до этого ее крайне занимало...
Она осторожно наклонилась, чтоб рассмотреть находку, и глазам ее представилась страшная картина: у ворот лежал ненавистный жених, весь перепачканный кровью...
Чтобы взять свою туфлю, нужно было переступить его труп, — но на это она не решилась и, быстро захлопнув калитку, прошла к себе в квартиру.
На другой день девушка была подвергнута строжайшему допросу. Общие свидетельские показания говорили, что она питала к покойнику глубокую ненависть, но тем не менее, по непреклонной воле родителей, должна была выйти за него замуж.
— Не запирайтесь! — говорили ей. — Признайтесь: это ваших рук дело... Улики налицо: около убитого найдена туфля, оказавшаяся вашею. Кроме того, один ваш чулок носит на себе следы крови...
Обвиняемую арестовали. Ее оправданиям не придавали никакого значения. Ее слезы, ее чистосердечные клятвы никого не трогали.
Прошло много времени. Над виновной должен был состояться суд, и, вероятно, ей пришлось бы отбыть тяжелое наказание. Но до сведения сыскной полиции дошло, что некий посетитель трактиров того околотка, в котором произошло вышеизложенное, будучи как-то в пьяном виде, признался при свидетелях, что из-за него неповинно страдает молодая девушка, подозреваемая в убийстве своего жениха. Дальнейшие розыски подтвердили это. Его задержали, и он признался, что убийство совершено им, но без заранее обдуманного намерения.
— Мы встретили с ним Новый год в кабаке, возвращаясь из которого о чем-то на улице повздорили. Он ударил меня, — я обозлился и так неудачно ответил ему по физиономии металлической палкой, что он умер.
На суде ему было дано «снисхождение». Мнимая же преступница была немедленно освобождена.
Дочь значительного чиновника Анюта Новикова была влюблена в блестящего гвардейского офицера, известного в 1850-е годы весельчака и донжуана.
Он был желанным гостем в доме Новикова, который, замечая неравнодушие своей дочери к нему, не прочь был назвать молодого повесу своим зятем...
Недели за три до рождественских праздников офицер внезапно скрылся с горизонта петербургской жизни. Никакие справки ни к чему не приводили. Ходили слухи, будто бы его замешали в какое-то чуть ли не политическое дело и что он арестован до следствия, но насколько все это было справедливо, никто не мог проверить.
Семья Новиковых, разумеется, сокрушалась, но в особенности эти сведения подействовали на впечатлительную натуру Анюты. Она, как выражались окружающие, «разом притихла, точно пришибленная»: стала чаще ходить в церковь и дольше обыкновенного стоять на коленях перед образами...
Накануне Нового года, когда вся семья собралась в гостиной возле елки, которую устраивали ежегодно в этот день для младших сестер и братьев Анюты, раздался резкий звонок, и через минуту на пороге комнаты появился веселый и торжествующий гвардейский офицер.
Он был встречен общим восторгом. На вопросы Новикова он успел ответить только:
— Был предательски оклеветан, но следствие убедилось в моей невиновности, меня выпустили из каземата, и — вот я опять среди вас. А где Анна Павловна? Отчего я ее не вижу?
— Вероятно, в своей комнате...
В разговор вмешалась старая нянька:
— Да, да, барышня у себя... Кажись, гадать на зеркалах собралась.
— Гадать? — рассмеялся офицер. — Проведи-ка меня, нянюшка, к ней — я ей суженым покажусь.
Повела его старуха к барышне.
Анюта сидела между двух зеркал и держала в руках две зажженные свечи.
Офицер следил за ней сквозь замочную скважину и видел, как девушка, бледная и сосредоточенная, пристально гляделась в зеркало и вызывала воображением милые и дорогие или чудовищные образы, на которых, в сущности, и построены все новогодние гаданья.
— Ишь, голубка, — шепотом произнесла нянька, — суженого высматривает.
— Сейчас увидит! — сказал офицер, шумно распахнув дверь и появляясь картинно на пороге.
Анюта вскрикнула, свечи выпали из рук и потухли.
Девушка не скоро пришла в себя. Похолодевшую, уложили ее в постель, с которой она уже и не вставала.
За неделю до Масленицы эту несчастную жертву экзальтированного гаданья и невинной шутки хоронили.
Путилину было заявлено на рождественских праздниках, что шайка профессиональных воров ходит под видом компании ряженых по богатым домам и нагло обворовывает доверчивых людей, впускающих этих костюмированных грабителей к себе, принимая их за своих знакомых, так как, прежде чем войти в квартиру, они непременно прикрывались фамилией, хорошо известной хозяевам.
Агенты сыскной полиции насторожились, и вскоре им удалось напасть на следы воровской шайки.
Путилин каким-то образом проведал, что воры на четвертый день праздника сбираются на маскарадную вечеринку к одному полковнику, проживавшему на Литейном проспекте.
Сейчас же был предупрежден, конечно, относительно этого полковник. Но ему советовали не беспокоиться, так как вместе с ворами у него будут в гостях и сыщики.
Действительно, вечером у полковника собралось значительно большее число замаскированных, чем он предполагал.
Гости очень веселились, и никто не замечал, как в квартире постепенно пропадали ценные вещи.
Воры, как оказалось, приехали на вечеринку со своим лакеем, который и оставался в передней с шубами своих «господ». Ливрея у этого лакея была широкая, с глубокими карманами, в которые и упрятывались все вещи, уворованные его «господами». Те поминутно выходили в переднюю будто бы освежиться от прилипавшей к лицу маски и тихонько передавали ему свои приобретения. Когда же он оказывался совершенно нагруженным, его одного отпускали домой, а затем уезжали и сами как ни в чем не бывало. При таких условиях они безбоязненно посещали чужие квартиры. Если бы даже в конце концов где-нибудь их заставили снять маски, то и в этом случае они имели возможность вывернуться: «Пришли, мол, на огонек; захотели повеселиться. А если-де вы посторонних не принимаете, то должны были нас осмотреть в передней». А маскированных разве осматривают? Всякий интерес пропадает. Принято их угадывать.
Сыщики зорко следили за ворами, и в особенности за лакеем, лицо которого было тоже прикрыто маской. Но вот он стал уходить.
Один из помощников Путилина, разумеется, тоже маскированный, его предупредил. Спустился раньше и приказал карете «подавать».
Как только воровской сообщник вышел, агент любезно распахнул перед ним дверцу кареты, усадил его и, уместившись с ним, крикнул кучеру:
— Пошел!
Мнимый лакей карету Сыскного отделения сначала принял за свою, но потом, когда пришел к убеждению, что возле него находится незнакомый человек, не мог уяснить своего положения и недоумевающе спросил попутчика:
— Не сочли вы меня за своего лакея? Я, ей-Богу, не ваш...
— Знаю.
— В таком случае, с какой же стати я с вами катаюсь?
— А это тебе сейчас объяснят.
Карета остановилась на Офицерской, у Казанской части.
— Ага! — догадался пассажир. — Сыскное...
На другой день все украденное у полковника было возвращено по принадлежности, а мнимого лакея принудили выдать своих товарищей, которых немедленно поймали и, конечно, подвергли заслуженному наказанию.
Получая свои вещи, полковник никак не мог догадаться, каким образом все похищенное можно было найти в одну ночь, и до того заинтересовался этим, что посетил несколько раз Путилина, умоляя передать ему подробности этого любопытного «розыска».
Иван Дмитриевич иногда любил поинтриговать недогадливых и только, кажется, на пятый визит открыл ему «секрет».
— Тьфу, как просто! — воскликнул полковник. — А я-то мучился, теряясь в соображениях. И если б вы меня не посвятили в это дело, я бы сошел с ума, так оно меня заинтересовало.
В пригородных казармах собрался товарищеский кружок офицеров у ротного командира для встречи Нового года.
После ужина беседа затянулась до полночи.
Между прочим, разговор коснулся таинственных явлений. Впрочем, это обычная рождественская тема.
У каждого нашлось по необъяснимому и сверхъестественному эпизоду. Один был страшнее другого.
Рассказы эти, по обыкновению же, закончились тем, что некоторые стали бахвалиться неустрашимостью и напрашиваться на испытание.
Молодой прапорщик категорически заявил:
— Ни во что сверхъестественное не верю и положительно ничего не боюсь!
— Ого! — воскликнул кто-то насмешливо. — Уж будто бы так храбр?
— Это не храбрость, — ответил прапорщик, — отсутствие веры в нелепые россказни.
— Ты только здесь рисуешься героем, — перебил его приятель, с явным намерением раззадорить юношу. — А вот поди-ка переночуй в сарае нынешнюю ночь!
— Смело переночую!
— Переночуй! Я могу поручиться, что если тебя не напугают привидения, то замучают галлюцинации.
— Вздор!
— Э, брат, поумнее тебя люди были, да и то каялись в своих опрометчивых поступках. Тоже вот так, как и ты, хвастались неустрашимостью, а на деле от пустяков смертный ужас испытывали и навсегда отказывались от глупых споров.
— Повторяю: ничего не боюсь. Даже если бы умышленно меня пугать стали, то и это не потревожит моего спокойствия. В особенности же если я прихвачу с собой револьвер.
— Попробуй — переночуй!
Приятели проводили храбреца до сарая. Денщики притащили сена и устроили ему постель.
Пожелав прапорщику спокойной ночи, все удалились. Тот, действительно не ощущая никакого страха, вскоре уснул...
Но вдруг он просыпается. Его разбудил какой-то неприятный шорох. Раскрывает глаза и видит перед собою группу людей, с ног до головы белых. На плечах у них носилки с покойником, тоже совершенно белым. Луна, пробивавшаяся через раскрытые ворота сарая, дополняла эффект картины.
Храбрый прапорщик приподнялся и шутя заметил:
— Не испугаете, братцы! Узнаю вас...
Группа не шелохнулась.
— Довольно комедиянничать! Говорю же, что не боюсь...
Молчание.
Прапорщик заговорил серьезнее и уже с некоторою робостью в голосе:
Поделиться книгой: