Кофе и полынь

Но и без споров мы не скучали.

Каким-то невероятным образом вокруг чудаковатой мисс Дженнет Блэк собралось нечто вроде клуба. Мирей прозвал их «странными леди» со свойственной ему непосредственностью. И впрямь, компания получилась престранная! Самое интересное, что никого из них не смущало ни то, что мисс Блэк зарабатывает на жизнь изготовлением восковых цветов для покойников, ни то, что она несёт чушь без умолку, ни то, что иногда она появляется внезапно, точно из воздуха возникает, и выглядит пугающей в своих чёрных одеждах. О, нет, она стала всеобщей любимицей! В её «клуб» вошла миссис Скаровски, которая привела наконец свою подругу-профессора мисс Кэролайн Смит, гадалка-гипси Флори, в последнее время усердно изучавшая литературу и хорошие манеры, миссис Прюн, Элейн Перро и, к моему изрядному удивлению, леди Клэймор, а также тихая, неразговорчивая леди Чиртон. Как правило, они занимали целиком один из больших столов, раскладывали там карты, разглядывали альбомы по искусству, читали газеты или сообща решали математическую головоломку, принесённую мисс Смит — словом, занимались совершенно разными делами, но всегда увлечённо и оживлённо.

Порой мне казалось даже, что в этом клубе я лишняя.

Но задумываться об этом всерьёз было, пожалуй, некогда. Слишком многие хотели перемолвиться со мной словом-другим после долгого перерыва… Аккурат когда Эрвин Калле в красках живописал замысел своего будущего шедевра, дверь в кофейню отворилась и на пороге появилась незнакомка. Светловолосая, с локонами, аккуратно собранными в узел на затылке, облачённая в длинную тёмную юбку и безыскусное, на несколько лет устаревшее пальто, она выглядела слишком скромно для «Старого гнезда», но держалась уверенно.

И — сразу начала искать меня взглядом.

Сперва я приняла её за гувернантку и даже попыталась припомнить, не отдавала ли указаний мистеру Спенсеру в конце лета найти помощницу для Паолы, но тут же отбросила эту мысль. Незнакомка же огляделась, высмотрела меня — и зашагала через зал так чеканно и твёрдо, что, право, никто не сумел бы её остановить, даже если бы и захотел.

Лишь вблизи стало ясно, как она бледна и измождена — так выглядят люди, которые долго не спали и не ели, вынужденные держаться на одной силе воли.

— Леди Виржиния, — произнесла она мелодичным, приятным голосом. Не спросила, нет, скорей, просто проговорила вслух нечто очевидное… И добавила: — Вы меня не знаете; прощу прощения за дерзость, но… могу я сказать вам пару слов так, чтобы никто не услышал?

Незнакомка не выглядела так, словно прятала в ридикюле пистолет и собиралась покуситься на мою жизнь, а потому я хоть и удивилась, но всё же пригласила её за ширму, где обычно сидела с Эллисом, и попросила Мэдди подать гостье кофе.

— Меня зовут Констанс Белл, мисс Белл на службе и Конни для близких людей, — представилась незнакомка, когда мы сели. — Я телефонистка; знаете, когда вы крутите ручку телефонного аппарата, а затем просите соединить с таким-то номером? Так вот, я одна из тех, кто берёт нужный кабель — и соединяет. Возможно, вы даже когда-то слышали мой голос… Три дня назад раздался очень странный звонок, и… и… — она сглотнула, очевидно пытаясь справиться с волнением. И продолжила чуть тише, чем прежде: — И я уверена, что того человека, очень важного человека, который звонил, убили. Да, произошло убийство, и… и, думаю, убийца слышал, как другая телефонистка в тот момент назвала меня «Конни». Мне страшно, леди Виржиния, и я не знаю, что делать, но о вас я читала в газете, и… Вы ведь поможете мне?

В этот момент, признаюсь, не помешал бы хороший глоток крепкого кофе. Но кофе не было — Мэдди только ушла на кухню. А потому я собрала всю волю в кулак и со спокойной улыбкой ответила:

— Сама я, боюсь, мало что могу сделать. Но знаю того, кто вам непременно поможет — и не допустит, чтобы вы пострадали. А теперь, мисс Белл, расскажите, пожалуйста, что произошло?

…В «Старом гнезде» нынче было шумно, пожалуй, даже чересчур. Миссис Скаровски смеялась низким грудным смехом, а Луи ла Рон настойчиво пытался что-то ей втолковать насчёт перьев и шляпок. Щебетала и пташка Дженнет Блэк — как всегда, на одной ноте, но непрестанно перескакивая с темы на тему, по тысяче раз за вечер. На два голоса декламировали марсовийские стихи Эрвин Калле и Элейн Перро, звякали чашки и ложки, гремело что-то на кухне, а над всем этим плыла минорная оперная ария — кажется, полковник Арч добрался до граммофона, как и клялся на днях, со своей излюбленной пластинкой.

Мисс Белл на мгновение прикрыла глаза, вслушиваясь в окружающие звуки, глубоко вздохнула — и заговорила.

Начала она издалека.

— Моя мать была прачкой, — голос у неё немного дрогнул. — Это очень тяжёлый труд; хуже, пожалуй, в её время приходилось только тем бедняжкам, которые работали на спичечной фабрике. Для меня же матушка желала другой судьбы. Хорошей, уважаемой работы, на которой не приходится гнуть спину, которая не уродует руки и лицо, не убивает, в конце концов… И вот появилась телефонная связь. Знаете, поначалу нанимали только мужчин, ведь мужчины умнее, как говорят. Но потом оказалось, что они много ошибаются, часто грубят да и в целом-то не слишком хорошо справляются с делом! — В интонациях у неё проскользнула гордость; не за себя — за всех телефонных девиц Бромли, если не Аксонии. — Меня взяли на службу лишь потому, что голос у меня был приятный, но вот я работаю уже пять лет и ни о чём не жалею. Случаются дни, когда соединений столько, что всё валится из рук. Люди, которые звонят, думают, пожалуй, что мы их ненавидим или что мы некомпетентны! И вот к вечеру, бывает, не расслышишь, с каким номером требует соединить тридцать седьмой — со сто восемьдесят восьмым или со сто семьдесят восьмым; но даже переспросить страшно — клиент решит, что я глупая, раз не могу запомнить пару слов… Случается даже, что хочется к вечеру выдернуть все провода разом, бросить их кучей! Но мы никогда не делаем этого, мэм, — качнула она головой с улыбкой. — Это… не знаю, как объяснить, но словно ты чувствуешь ответственность за маленький кусочек мира, вечная битва с хаосом — простая девушка наедине с распределительным щитом. Да, работа бывает сложной или даже сводящей с ума, но вот такое… то, что произошло, и вообразить невозможно.

…Смена в тот день, по словам мисс Белл, выдалась не слишком сложная. Соединений было мало. Вдобавок с утра шёл дождь, и оттого постоянно клонило в сон, так, что распределительный щит казался расплывчатым. Разговаривать между собой за работой строго запрещалось, но если девушки замечали, что кто-то из них начинает засыпать или отвлекаться, то старались хлопнуть подругу по плечу или окликнуть.

Злополучный звонок раздался вечером.

Ожил кабель, который, как точно знала мисс Белл, относился к особенному дому, к клубу, где собирались исключительно важные джентльмены. Звонил мужчина; голос у него оказался запоминающийся, чрезвычайно низкий.

«Милая, — сказал мужчина, — соедини-ка меня с двести восемьдесят шестым».

Двести восемьдесят шестой был далековато; мисс Белл хотела передать кабель другой телефонистке, чтоб та провела соединение, потому что ей было ближе… Но в тот самый момент — и мисс Белл это услышала достаточно отчётливо — на другом конце раздался ещё один голос.

— Это был другой мужчина, — сказала она, опустив глаза. — Голос произнёс громко и ясно: «Рэмзи Ллойд, граф Ллойд. Милорд?». Вот именно так, в таком порядке. Очень странно это прозвучало! Граф Ллойд! Это точно был он, потому что он тут же ответил: «Да кто меня ищет, гром вас разрази, я же велел меня не беспокоить!»

Она на мгновение замолчала, переводя дыхание; чтобы заполнить паузу, я кивнула сочувственно:

— Представляю, как он рассердился.

Хоть я и сказала так, на самом деле я себе этого совершенно не представляла, потому что, конечно, знала, кто такой Рэмзи Ллойд, шестнадцатый граф Ллойд, но вот лично мы знакомы не были.

Впрочем, редко какое знатное семейство славится покладистым нравом.

— Очень, — ответила мисс Белл тихо. — А потом и впрямь грянул гром. То есть выстрел. Раз, два, три, четыре — четыре раза. Я, признаться, остолбенела, так и замерла с кабелем в руке… Моя подруга, которая работала рядом, верно, испугалась за меня, и закричала: «Конни, Конни, что с тобой?» — и взяла меня за рукав… А потом там, на том конце, голос громко спросил: «Конни?» — это был голос не графа, а… а… того, второго.

«Убийцы» — никто из нас этого не сказал, но, уверена, мы обе так подумали.

Представляю, как жутко стало мисс Белл, когда всё случилось… У меня сейчас и то пробежали мурашки. Когда зло, прежде нацеленное на кого-то другого, разворачивается к тебе, то ощущения сродни тому, как если смотришь в дуло револьвера, в одну точку, в черноту, окаймлённую металлом.

Смотришь — и гадаешь, выстрелит или нет.

— С тех пор я почти не сплю, — продолжила мисс Белл. — И покупаю газеты, и с утра, и вечером, всё жду, когда же напишут об убийстве. Но в газетах ни слова. От усталости я стала ошибаться на работе. Иногда мне мерещится, что кто-то следит за нами, когда мы после смены выходим на улицу… Но пока никто не спрашивал обо мне. И я думаю даже: а вдруг я выдумала эту смерть? Но если нет, а я просто закрою глаза на то, что произошло, то в следующий раз смерть придёт уже за мной.

На несколько секунд я замешкалась, подбирая слова утешения. Увы, короткой заминки хватило, чтобы появилось новое действующее лицо, которое сбило нас с толку.

— Смерть? Кто сказал — «смерть»? — похоронно бесцветным голосом произнесла Дженнет Блэк, высовываясь из-за ширмы; почудилось, что хорошенькая белокурая головка растёт прямо из деревянной рамы, словно гриб на ножке. — Мне показалось, кто-то звал, — добавила мисс Блэк, не то оправдываясь, не то пытаясь создать впечатление, что она вовсе не подслушивала. — Очень интересно. Я бы поговорила о смерти. Скучаю по работе!

Каким-то невероятным образом она умудрялась говорить негромко, но так, что её слышали даже в самом дальнем уголке зала. Тут же в кофейне стало тише. Хотя мы по-прежнему прятались за ширмой, но сейчас будто бы очутились как на раскрытой ладони, в центре всеобщего внимания. Мисс Белл, не ожидавшая такого поворота, побледнела ещё больше и прерывисто вздохнула; вид у неё был как за мгновение до обморока.

Впрочем, что-что, а отвлекать внимание от неудобных и опасных тем я умела.

— Ах, так нынче же осень! — довольно громко заметила я. — Осенью часто приходят мысли о бренности мира, о том, что всё имеет конец. Вот и мы с моей давней знакомой сами не заметили, как заговорили о смерти. Разве с вами такого не случалось, мисс Блэк?

Возможно, кого-то другого и сбил бы с мысли мой напор, но тут, увы, не было никаких шансов.

— Постоянно, — нисколько не смущаясь, ответила она. И продолжила — на одной ноте, чуть приглушённо и бойко в то же время: — Изысканным натурам к лицу любить осень и тлен. Лето любят дети; ещё дети любят леденцы и шумные игры, а это не изысканно. Зато считается утончённым тянуться к смерти. Носить чёрное, гулять среди склепов. Изображать чахотку — тоже утончённо. Говорить, что смерть завораживает, посвящать ей стихи, вздыхать под тёмной вуалью. Вешать дома натюрморты с черепами — более изысканно, чем солнечные пейзажи. Но люди такие странные! — мисс Блэк чуть нахмурила тонкие светлые брови, почти незаметные на бледном лице. — Признаются в любви к увяданию и тлену — но так огорчаются, когда смерть и впрямь забирает кого-то близкого. Почему же? Если тот, кого ты любишь, стал частью того, чем ты восхищаешься, разве не надо радоваться? Не понимаю, — качнула она головой.

Не знаю, отчего, но я вдруг ощутила холодок — и невольно отклонилась от неё. Но ничем не выдала себя и вслух спросила только с доброжелательным любопытством:

— Может, потому что это кокетство? Когда светская жеманница крутит веером и расточает улыбки, на самом деле она вряд ли думает связать себя узами брака с одним из поклонников. Скорей, она хочет внимания. Ей приятно ощущать себя предметом обожания и иногда получать необременительные подарки и комплименты.

Дженнет Блэк задумчиво опустила взгляд; глаза её находились в тени от ширмы и казались сейчас совершенно чёрными, словно полированный обсидиан.

— Как разумно, — сказала она наконец. — Значит, они просто кокетничают со смертью. Что же, это многое объясняет. Спасибо, леди Виржиния. Какое упущение, что вы не пишете для «Парапсихического»!

Следующие несколько минут пришлось потратить на то, чтобы вежливо, но непреклонно отказаться от любезного предложения малютки Дженнет Блэк написать что-то для журнала её уважаемого отца. По счастью, пока мы говорили, гостья, мисс Белл, сумела совладать с собою. Мэдди принесла наконец нам кофе и два почти несладких пирожных из песочного теста, слив и творога.

— Не думаю, что убийство вам померещилось, — тихо сказала я, когда мисс Блэк наконец вернулась к своему «клубу странных леди», а Мэдди — на кухню. — То, что газеты не трубят об ужасном преступлении, ещё ни о чём не говорит. Скрывать смерть высокопоставленной особы могут по разным причинам, особенно в такое неспокойное время, как сейчас. Для вас не слишком обременительным будет подождать тут, в кофейне, несколько часов? Я немедля пошлю за человеком из Управления спокойствия, который займётся вашим делом со всем тщанием.

Обременительным моё предложение мисс Белл не сочла, напротив. Конечно, я не умею читать по лицам подобно людям из Особой службы, однако думаю, что не ошибусь, если предположу, что изрядно обрадовала свою нечаянную гостью. Мы проводили мисс Белл в небольшое помещение за кухней, которое впору уже было называть «комнатой ожидания». От посетителей все эти перемещения не укрылись, и после возвращения в зал на меня посыпались неизбежные вопросы — весьма неудобные, учитывая обстоятельства. Не менее же неудобных ответов удалось избежать, представив — с согласия Мэдди, конечно, — мисс Белл её подругой. Это вполне объясняло, откуда бы я узнала простую телефонистку… А из аккуратно просчитанных намёков и недомолвок гости сделали вывод, что за ширмой мы обсуждали что-то связанное со свадьбой Мэдди.

Всё лучше, чем если пойдут сплетни о свидетельнице убийства, явившейся в «Старое гнездо» за помощью.

За Эллисом мы послали немедленно. Однако необыкновенной способностью находить его в кратчайшие сроки обладал, наверное, только Лайзо, а потому ждать детектива пришлось до позднего вечера. В кофейне тогда почти не осталось посетителей. Тем не менее, Эллис явился с чёрного хода — по обыкновению, промокший, замёрзший, голодный и полный энтузиазма. Он выслушал мисс Белл и записал всё, что она сказала; затем задал ещё с полсотни вопросов. Судя по его хмурому лицу, что-то не складывалось… В тот вечер мисс Белл осталась гостьей Мэдди — так было разумнее и безопаснее, а наутро отправилась на службу, чтобы не вызвать подозрений.

А через несколько часов после того, как она ушла, вернулся Эллис — взбудораженный, беспокойный.

— Так и знал, что дело даже более сложное и запутанное, чем кажется на первый взгляд! — с порога заявил он. Мэдди, заметив его, без лишних слов направилась на кухню — готова спорить, что за кофе и куском тёплого пирога с печенью. — Звонок, о котором сообщила мисс Белл, был совершён из «Клуба дубовой бочки». Это весьма респектабельное заведение. Чтобы туда попасть, нужно быть по меньшей мере членом парламента… Или детективом, — усмехнулся он. — Но никаких загадочных, трагических и кровавых происшествий там в последнее время не случалось. Даже выстрелов никто не слышал! Что же до графа Ллойда… Он и впрямь туда вхож. Когда-то граф Ллойд возглавлял палату общин — и, надо сказать, зарекомендовал себя человеком исключительно честным, лишённым личных амбиций и всецело преданным Короне. Единственное, о чём он радел больше, чем о благе Его величества, это благо народа… Так вот, четырьмя днями ранее, когда произошло предполагаемое убийство, граф Ллойд никак не мог находиться не то что в «Клубе дубовой бочки», но даже и в Бромли. Некоторое время назад он уехал в свои владения, чтобы поправить здоровье, и до сих пор ещё не возвращался. Более того, два дня назад он отправил телеграмму с просьбой выслать ему из городского особняка кое-какие книги. Но знаете, что, Виржиния? — Эллис интригующе понизил голос; уголки губ дрогнули, приподнимаясь.

Ему, кажется, было весело. Он предвкушал загадку, как дети предвкушают наступление лета или десерт — искренне и открыто; я ощутила прилив любопытства и почти неосознанно склонилась к детективу, едва-едва, почти незаметно:

— Догадываюсь. Вы думаете, что мисс Белл всё же права?

— Именно, — воздел палец Эллис. И сощурился лукаво: — Осталось только выяснить самую малость: был ли убит граф или кто-то другой, в клубе или в ином месте… И, в конце концов, кому всё это понадобилось!

Невольно я улыбнулась:

— Готова спорить, у вас уже есть план.

— Разумеется! — подмигнул он мне. И небрежно пихнул мыском ботинка потрёпанный саквояж, стоявший под столом. — Посижу тут ещё с вами ещё с четверть часа, а потом отправлюсь на вокзал. Оттуда — прямиком в графство Ллойд, в Бэрбэри-хаус. Буду там аккурат к утру. Если граф Ллойд жив и впрямь отдыхает в своих владениях, то я извинюсь, а затем попробую его разговорить и узнать, зачем он ездил в Бромли — и если не ездил, то кто мог выдавать себя за него в «Клубе дубовой бочки». Если же его там нет… Что ж, тогда я хотя бы заберу ящик с книгами, который ему отправили только нынче утром и который должен прибыть к завтрашнему полудню. Может, там найду подсказку. Так что пожелайте мне удачи, Виржиния, — подвёл он итог. — И одарите, что ли, пирогом в дорогу, а то знаю я, как кормят в поездах…

Пирог мы ему, разумеется, завернули с собой — и не только, Мэдди расстаралась. А я дождалась вечера и отправилась домой, отдыхать после трудного дня. Меня немного беспокоила судьба телефонистки, мисс Белл; хотя Эллис и упомянул о том, что он попросил маркиза Рокпорта приставить к ней человека для наблюдения — как-никак, речь шла о возможной смерти самого графа Ллойда и о важном свидетеле, — это не могло гарантировать её полной безопасности, увы.

Отправляясь ко сну, я на мгновение захотела — весьма легкомысленно с моей стороны — приглядеть за мисс Белл по-своему. И — убрала с изголовья кровати ловец снов, один из тех, которые оставил мне Лайзо, чтобы Валх не нарушал мой покой в минуты уязвимости…

Очень опрометчиво.

Нет, мёртвого колдуна я во сне не увидела… но не увидела и телефонистку, о которой так беспокоилась.

Мне приснилась война.

И смерть.

…я лечу где-то очень высоко — там, где только птицы и облака. Внизу резко, рывками сменяется пейзаж, точно кто-то перетасовывает фотоснимки. Вот замок с островерхими башенками на берегу реки, и лодки скользят по воде, а на самой высокой башне развевается флаг; вот маленький город, и просторная площадь с фонтаном ровно посередине, фахверковыми домами и ратушей, точно увенчанной двумя ведьмиными колпаками; вот ажурный, узорчатый металлический мост, который то ныряет, скрываясь в зелени, то снова появляется, и мельница над водой, и выше — россыпь ломаных крыш, красновато-коричневых, словно бы тонущих в кронах деревьев…

Мне никогда прежде не доводилось бывать здесь, но я точно знаю, что это Алмания.

Я лечу дальше — над пологими холмами, над полем, расчерченным на аккуратные квадраты. Но чем ниже спускаюсь, тем явственней следы запустения: вот нагромождение битого кирпича, вот глубокие, раскисшие колеи сельской дороги, вот хибары с заколоченными окнами — вдали, там, где два покатых склона идут словно бы внахлёст.

Чем ниже — тем меньше цвета… и тем сильней пахнет дымом и порохом.

И вот зелени уже почти нет. Земля тут бурая, глинистая; борозды похожи на рваные раны, и чем дальше, тем они глубже. И вот уже небо серое, свинцовое, а поле изрыто рвами с осклизлыми стенками и утоптанным дном. Там снуют туда-сюда люди в одежде столь грязной, что цвет её уже неотличим от земли.

И вдруг — проблеск ярчайшей зелени, как дубовый лист на просвет.

Я вижу Лайзо.

Он спит, привалившись к стенке и обняв дорожный мешок; лицо исхудало, щёки ввалились, они чёрные от щетины. В этом рве он словно осколок бутылочного стекла, на который упал единственный солнечный луч, пробившийся через хмарь.

Мне даже мерещатся зеленоватые блики — и ещё запах вербены.

Хочется выкрикнуть имя или рассмеяться, но из груди вырывается только птичий клёкот. В раздражении я взмываю выше, закладываю петлю… и вижу, как от горизонта поднимается желтоватая стена, зыбкая, как туман или дым.

Становится страшно; страх обращает меня в камень.

Горчично-жёлтый дым наползает неторопливо, но неотвратимо. За ним я вижу тень смерти, слышу хрипы, стоны, крики; ношусь, как безумная, над рвами, пытаюсь предупредить, но меня никто не слышит и не замечает.

Отчаявшись, поднимаюсь выше — и, сложив крылья, падаю вниз.

За миг до столкновения Лайзо вдруг открывает глаза — и всё меняется.

— Виржиния?

Алманских полей нет; птичьих крыльев тоже, и хорошо, но в горле по-прежнему саднит, а сердце колотится по-птичьи часто. Вокруг живёт и дышит прохладой ночь, по-особенному прозрачная и глубокая, точно омут, какая бывает лишь в начале осени. Пахнет сухой травой, уставшей землёй, дымом из труб и немного — прелыми листьями. Лайзо одет в дурацкий наряд вроде тех, что я видела в таборе гипси; он отпустил бородку и усы, а волосы стянул на затылке кожаным шнурком.

Худым или измученным он, впрочем, не выглядит.

— Я… я видела сон, — говорю я и наконец с неимоверным облегчением сознаю, что и рвы, и истощённая земля, и отравленный дым лишь видение, нечто, чему ещё предстоит случиться. Или не случиться; как знать. — Ты там сидел в какой-то яме, и по полям катилась жёлтая смерть, как туман, стелилась по земле, и люди кричали.

Чем больше я говорю, тем меньше смысла нахожу в собственных речах. Но Лайзо смотрит серьёзно — такой чужой, почти неузнаваемый с этой клокастой бородой.

— Значит, буду держаться подальше от земли, — говорит он без тени усмешки. — Не зря ведь Элейн и Клод вручили мне крылья.

Я смотрю на него так внимательно, что исчезает всё вокруг.

Да, всё, кроме него.

— Ты шутишь, — понимаю вдруг. — И не шутишь в то же время.

— Глупо колдуну пренебрегать вещими снами, — усмехается он. И — с нежностью касается моего лица; меня кидает в жар, я обхватываю себя руками и понимаю, что стою перед ним босая и почти нагая, в одной лишь тонкой ночной сорочке из белого батиста, но уйти сейчас и оставить его выше моих сил. — А ты, кажется, очень спешила ко мне… Я рад тебя видеть, особенно здесь, но прошу, будь осторожней, — взгляд его темнеет. Лайзо снова проводит мне пальцами вдоль скулы, по виску, по волосам — и снимает с них не то белую нитку, не то паутинку. — Кто-то следил за тобой. И если б ты по случайности не оказалась гораздо быстрее его, то дело бы кончилось плохо.

С запозданием сознаю, что он говорит о Валхе.

Плохо.

Так спешила, что едва не попала в ловушку… и ведь не в первый раз.

— Иногда мне хочется столкнуться с ним лоб в лоб, сразиться честно, — вырывается у меня. Почти сразу я жалею о словах, понимая, что веду себя слишком самонадеянно, но, Небеса, как надоели подлые ловушки! — Он всегда действовал окольными путями, бил исподтишка. И в меня… и в леди Милдред. Был рядом, изводил уколами, истощал, а когда силы жертвы ослабевали, то завладевал ею.

Лайзо улыбается мягко, словно извиняясь, но с его бородой это выглядит по-разбойничьи:

— Так поступают все колдуны. Колдовство слабеет при свете дня, когда разум ясный, а воля тверда; оно прокладывает путь через сомнения и соблазны, во тьме. Впрочем, есть и сильное колдовство, но и платить за него приходится много. Я-то сам дюжину раз подумаю, прежде чем решиться, а уж Валх… Не думаю, что тому, кто застыл между жизнью и смертью, вообще есть чем платить. Всё, что мог, он уже отдал — просто чтобы не умереть.

Словно воочию, вижу снова горчично-жёлтый дым, ползучую смерть, гадкую и неотвратимую, и пугаюсь.

«И ты тоже не умирай, пожалуйста», — проносится мысль.

Во рту становится сухо.

— Ты… ты сам говорил, что меня ему так просто не достать. А я буду осторожнее.

— Пока судьба на твоей стороне, — отвечает Лайзо уклончиво, и неясно, то ли он предостерегает меня, то ли утешает. — Сейчас, спустя время, я задумываюсь о том, не Валх ли внушил Фрэнсис Марсден желание поквитаться с Эллисом любой ценой. Конечно, она и без того давно была ближе к демону, чем к смертному человеку, но всё же десять лет жить в покорности и скорби, а затем взбелениться… А Валху было бы это только на руку. Если б ты потеряла разом и двоих, и близкого друга Эллиса, и Мэдди, что тебе как сестра…

С обескураживающей ясностью я сознаю, что он прав, а Валх и впрямь мог вмешаться. А это значит, что он начал всерьёз бить по тем, кто мне дорог, и отныне никто не в безопасности, и надо поспешить, надо найти способ избавиться от него…

Вот только способа пока нет.

Я чувствую горечь на губах — от страха.

— Умолкни! Довольно об этом, правда, не желаю слышать. Ни к чему меня пугать, если я и так осторожна… И ради всех святых, побрейся! — в моём голосе сквозит раздражение, и становится стыдно. Я понимаю, что уже наговорила лишнего — лишь оттого, что несколькими минутами раньше сильно испугалась за него, и добавляю, исправляясь: — Как ты здесь? Это ведь не Алмания.