Помоги проекту - поделись книгой:
Чип еле ковылял, однако изо всех сил старался удержать власть. Чересчур гордый, капитан ненавидел советоваться с другими офицерами, а времени терять было нельзя. Он принялся разрабатывать план по созданию в этой глуши заставы – пусть они здесь застряли, но они посеют семена цивилизации, семена Британской империи здесь. Дабы избежать распущенности духа, порождающей гоббсовскую «войну всех против всех»[402], необходимо установить жесткие правила и добиться беспрекословного подчинения командиру.
Чип собрал изможденных моряков и повторно зачитал «военный кодекс», напомнив, что его статьи сохраняют действие и на суше, в особенности те, что «под страхом смерти» запрещали любые «мятежные сборища… тайные происки, замыслы»[403]. Необходимо сплотиться, каждый должен выполнять поставленные перед ним задачи, каждый остается частью «деревянного мира».
Капитан отдал приказ спасти имущество из обломков «Вейджера», пока корабль не затонул окончательно. «Первой моей заботой было добыть большое количество оружия, боеприпасов и провизии»[404], – писал он в рапорте. Для этой опасной миссии Чип выбрал артиллериста Джона Балкли, хотя и считал его конфликтным – Балкли за словом в карман не лез и всегда все знал лучше всех. Казалось, после крушения артиллерист совсем распоясался – он построил собственное убежище и переманил на свою сторону немало людей. Но Чип выбрал Балкли не наказания ради: тот был настоящим трудягой и умел заражать своим энтузиазмом других – лучшего командира для спасательной команды не найти. Чип послал с ним гардемарина Джона Байрона, верно служившего ему в плавании и помогшего спастись с тонущего корабля.
На глазах у Чипа Балкли, Байрон и небольшая группа насильственно завербованных вышли в море. Волны бились о борта их утлой лодчонки. Пришвартовавшись к «Вейджеру», люди с трудом вскарабкались на то, что прежде было кораблем. В затопленных трюмах плавали трупы, доски прогнили – одно неверное движение, и незадачливый моряк соскользнет в воду. «Трудности, с которыми нам пришлось столкнуться во время этих посещений места крушения, трудно описать словами»[405], – писал Байрон.
Среди обломков нашлась и кое-какая добыча. «Нашел несколько бочонков с вином и бренди»[406], – взволнованно отметил Балкли. Добравшись до капитанской кладовой, он взломал дверь. «Достал несколько бочонков с ромом и вином и доставил их на берег»[407].
Вскоре Чип отправил подмогу. «По приказу капитана мы работали на месте крушения каждый день, за исключением случаев, когда нам не позволяла погода»[408], – писал гардемарин Кэмпбелл. Задействовали все три лодки. Чип знал, что нужно спасти как можно больше, пока корабль полностью не уйдет под воду.
Люди попытались проникнуть глубже внутрь корпуса. Отовсюду сочилась вода, когда они, словно прогрызавшие корпус корабельные черви, исследовали полузатопленные трюмы. На то, чтобы спасти десять бочонков муки, бочонок гороха, несколько бочонков говядины и свинины, ларь овсянки и еще несколько бочонков бренди и вина, ушло множество часов. Моряки также смогли забрать парусину, столярные инструменты и гвозди, которые, как отметил Кэмпбелл, «в нашей ситуации оказали неоценимую помощь»[409]. Подняли несколько ящиков с восковыми свечами, тюки ткани, чулки, туфли и несколько пар часов.
Тем временем корпус, как выразился Балкли, «разрывался»[410], и экспедиции становились все рискованнее. Пришлось разработать новую стратегию: к длинным деревянным палкам прикрепили крюки и, перегнувшись через планширь, пытались выловить что-то вслепую.
Чип поставил палатку возле своего обиталища. В ней хранилась вся провизия. Посторонним в палатку доступ был запрещен. Как и при командовании «Вейджером», для обеспечения исполнения приказов капитан полагался на строгую иерархию. Но в постоянной угрозе мятежа он в первую очередь доверял внутреннему кругу союзников – структуре внутри структуры, – в которую входили лейтенант морской пехоты Гамильтон, хирург Эллиот и казначей Харви.
Боеприпасы и оружие Чип также спрятал в палатке. Капитан всегда носил пистолет, что дозволил также только Гамильтону, Эллиоту и Харви. Блистая оружием, они встречали подходившие к берегу лодки, удостоверяясь, что все в установленном порядке перенесено в палатку и зарегистрировано в гроссбухах казначея. Никакого воровства – еще одна запретительная статья «военного кодекса».
Чип обнаружил, что временами Балкли возмущался правилами и предписаниями. В лунные ночи артиллерист вместе с друзьями пытался продолжить спасение имущества, но Чип запретил подобное своеволие. В дневнике Балкли жаловался на Чипа и его ближайшее окружение: «Они так боялись мелких хищений, что запретили лодкам выходить и работать по ночам… Тем самым мы упустили несколько возможностей достать провизию и другие полезные вещи, в которых у нас вскоре возникнет острая нужда»[411].
Несмотря на растущую напряженность, жизнь людей приобрела хоть какой-то смысл и вновь подчинялась правилам. Чип бережливо – «с самой рачительной экономией»[412] – распределял скудные припасы. В те счастливые дни, когда капитан мог предложить команде мясо, кусок, обычно причитавшийся одному, делился на троих. И все-таки даже такая скромная пайка была больше, чем те крохи, которыми моряки довольствовались сразу после катастрофы. «Наши желудки оживают и наслаждаются»[413], – заметил Балкли. Иногда люди и вовсе получали немного вина или коньяка.
Хотя помощник плотника Митчелл и его товарищи оставались своевольными, ропот стих, и даже боцман Кинг начал сторониться «этих ренегатов», а Чип, из-за неуверенности в себе подверженный внезапным вспышкам гнева, казалось, успокоился. Вдобавок на потерпевших крушение снизошла необъяснимая благодать: цинга отступила. Лекарством стал дикий островной сельдерей. Кэмпбелл писал, что все это время Чип «проявлял величайшую заботу о безопасности людей»[414], добавляя: «Если бы не капитан, многие бы погибли»[415].
Команда «Вейджера» обнаружила новый источник пищи – люди соскребали длинные узкие нити морских водорослей со скал. Затем добычу пару часов кипятили и получали то, что Балкли назвал «хорошей и полезной едой»[416]. Иногда Байрон и его товарищи смешивали водоросли с мукой и жарили на свечных огарках. Полученную хрустящую субстанцию они называли «мясным пирогом». Кэмпбелл отметил: «Однажды вечером я имел честь ужинать [с Чипом]. У нас был приготовленный им мясной пирог, лучший из всех, что я когда-либо ел на острове»[417]. (Кэмпбелла поражало, что «даже капитану приходилось довольствоваться этим убогим блюдом!»[418])
Хотя потерпевшие крушение отчаянно пытались охотиться на бакланов, буревестников и других водоплавающих птиц, заманчиво садившихся на морские скалы, эти попытки не увенчивались успехом. Сильные волны и холодная вода – всего четыре градуса выше нуля – отпугивали даже искусных пловцов. Некоторые моряки проявляли смекалку и, согласно Балкли, мастерили «плоскодонки, плоты из бочонков, из кожи и тому подобное»[419].
Тридцатилетний моряк Ричард Фиппс сделал плот – он привязал веревкой к паре бревен часть деревянного корпуса большой бочки. Никудышный пловец, он тем не менее смело вышел в море, как выразился Байрон, «искать приключений на этом необычном и оригинальном суденышке»[420]. Чип выдал ему ружье, и, заметив птицу, Фиппс, всякий раз силясь удержать равновесие среди волн, затаивал дыхание и стрелял. Первые успехи поощрили его продвигаться дальше вдоль побережья, нанося на карту новые владения.
Однажды ночью Фиппс не вернулся. Не вернулся и на следующий день. Потерпевшие кораблекрушение оплакали потерю еще одного товарища.
На следующий день другой моряк, не устрашившись, отправился на охоту на собственном плоту. Подойдя к скалистому островку, он заметил большое животное. Он подплыл ближе, держа наготове ружье. Фиппс! Волна перевернула его плот, а ему удалось вскарабкаться на скалу.
После того как Фиппса вернули в лагерь, он тотчас принялся сооружать новое, более прочное судно. На сей раз он взял воловью шкуру, служившую на «Вейджере» для просеивания пороха, и обернул ее вокруг нескольких изогнутых деревянных шестов – получилось что-то вроде каноэ. Фиппс вновь вышел в море.
Байрон и двое его друзей тоже сконструировали утлое суденышко – плоскодонный плот, который приводился в движение с помощью шеста. В свободное от спасения имущества из обломков время моряки предпринимали вылазки. Байрон изучал попадавшихся ему на глаза морских птиц, в том числе патагонскую утку-пароход[421], с короткими крыльями и большими перепончатыми лапами. По ночам утки-пароходы издавали звуки, похожие на храп. Байрон сравнивал эту утку со скаковой лошадью из-за «скорости, с которой она двигалась по поверхности воды, в полулете, полубеге»[422].
Однажды, когда Байрон и двое его товарищей были в дальнем путешествии на своем плоту, они попали в шторм. Им удалось укрыться от бури, а вот плот унесло в море. Байрон плавал неважно и наблюдал, как уплывает их спасение. Вдруг один из моряков нырнул в воду и вытащил их суденышко.
В этих вылазках потерпевшим кораблекрушение никогда не удавалось поймать много птиц, но то, что все же удавалось добыть, казалось им очень вкусным. Байрон восхищался тем фактом, что их гордый флот патрулирует прибрежные воды.
Джон Балкли был на задании. Вместе с плотником Камминсом и другими сильными моряками он построил на берегу нечто напоминающее барак. Крышу покрыли листьями и тростником, щели в стенах законопатили спасенной с корабля верблюжьей шерстью. Внутри повесили парусину, разделив пространство на четырнадцать частей – или «кают», как их назвал сам Балкли. Что же, это жилище затмило капитанское. «Это богатый дом, и в некоторых частях мира за него можно было бы купить красивое поместье, – написал Балкли. – Учитывая, где мы находимся, лучшего жилья невозможно желать»[423].
Доски с «Вейджера» служили столами, а бочонки – стульями. У Балкли была отдельная спальня, а также место у очага, где он мог читать свою заветную книгу «Образец христианина, или Трактат о подражании Иисусу Христу», спасенную с корабля. «Провидение сделало ее средством моего утешения»[424], – отметил он. В своем новом убежище Балкли мог регулярно вести записи – ритуал, поддерживавший его умственную активность и защищавший какую-то часть его прежнего «я» от опустошающего мира. Кроме того, он обнаружил бортовой журнал штурмана Кларка разорванным на куски – еще один знак того, что кто-то был полон решимости уничтожить доказательства любых человеческих ошибок, которые могли привести к крушению. Балкли поклялся чрезвычайно «тщательно записывать события каждого дня», чтобы обеспечить «достоверное изложение фактов»[425].
По свидетельству Байрона, другие моряки тоже сооружали «прелюбопытные жилища»[426] – палатки, навесы и крытые соломой хижины, – хотя и не такие большие, как у Балкли.
То ли в силу приверженности давней классовой и социальной иерархии, то ли из стремления к привычному порядку моряки разбились на группки, как на корабле. Чип вновь делил хлеб с ближайшими союзниками, за ним присматривал стюард Пластоу. Балкли делил кров преимущественно с Камминсом и другими уорент-офицерами[427].
Байрон жил в убежище со своими товарищами-гардемаринами – Козенсом, Кэмпбеллом и Исааком Моррисом. Капитан морской пехоты Роберт Пембертон обосновался рядом с другими армейскими. Моряки, в том числе Джон Джонс и Джон Дак, жили общиной. Напарник плотника Митчелл и его банда головорезов тоже держались вместе.
В результате, как заметил Байрон, сложилась «своего рода деревня»[428] с одной улицей. Балкли с гордостью писал: «Обозревая наш новый городок, мы обнаруживаем, что в нем не менее восемнадцати домов». В одной из палаток устроили больницу. В опустевшие бочки собирали дождевую воду. Некоторые пошили из спасенной с «Вейджера» ткани одежду. Костер горел постоянно – не только для обогрева и приготовления пищи, но и, пусть и крайне малой, вероятности, что дым заметят с проходящего мимо корабля. Выброшенный на берег колокол «Вейджера» звонил так же, как и на корабле, – сигнализируя о трапезе или собрании.
Ночью некоторые мужчины сидели у костра, слушая, как старые морские волки травят байки о мире, который канул в Лету. Джон Джонс признался, что, несмотря на то что вдохновенно призывал команду спасти «Вейджер», он был уверен: моряки обречены. Возможно, спасение – это настоящее чудо.
Среди прочего удалось спасти несколько книг. У капитана Чипа был потрепанный экземпляр повести морского офицера сэра Джона Нарборо о его британской экспедиции в Патагонию между 1669 и 1671 годами, и Байрон, отправляясь в приключение, еще полный надежд и волнения, его позаимствовал.
Потерпевшие кораблекрушение давали имена всему, что видели, как бы присваивая земли. Так, залив перед своим пляжем они окрестили заливом Чипа. Возвышающуюся над их деревней вершину, ту самую, куда взбирался Байрон, – горой Несчастья. Самая большая гора позже стала известна как гора Ансон. Свой новый дом моряки назвали в честь дома старого – остров Вейджер[429].
Увы, уже через пару недель голод вновь вонзил свои острые зубы в потерпевших кораблекрушение. Не осталось ни одного моллюска, ни единой ниточки водорослей, экспедиции на затонувший корабль не приносили ничего, кроме усталости. Дневники и журналы пестрели записями наподобие этой: «Охота весь день в поисках еды… ночные скитания за едой… полностью истощенны из-за недостатка еды… не вкушали ни куска хлеба, ни какой-нибудь еще здоровой пищи в течение столь долгого времени… голодные позывы…»[430]
Байрон понял, что, в отличие от потерпевшего кораблекрушение одинокого Александра Селькирка, вдохновившего «Робинзона Крузо», ему придется иметь дело с самыми непредсказуемыми и непостоянными во всем мире существами – отчаявшимися людьми. «Дурное настроение, и недовольство трудностями, с которыми мы сталкивались при добывании пропитания, и призрачность надежды на какое-либо улучшение нашего положения быстро вырвались наружу»[431], – писал он.
Митчелл и его банда бродили по острову длиннобородые, с запавшими глазами, требуя выпивки и угрожая тем, кто пытался их обуздать. Друг Байрона Козенс умудрился раздобыть спиртного и сильно напился.
Однажды поздно вечером кто-то пробрался в продовольственную палатку рядом с жилищем капитана Чипа. «Складскую палатку вскрыли и украли бо́льшую часть муки»[432], – писал Балкли. Грабители угрожали самому выживанию группы. Байрон назвал произошедшее «гнуснейшим преступлением»[433].
В другой раз, когда Митчелл и его товарищ обыскивали «Вейджер
Глава одиннадцатая
Морские кочевники
Снег, кружась на ветру, опускался на гору Несчастья и побережье. Пейзаж исчезал в белом ничто. Джон Балкли записал в дневнике: «…подмораживает, погода кажется нам очень холодной»[434].
Зима пришла быстро, однако выживших встревожило не это. Перед снежной бурей, когда Балкли вместе с Байроном и Кэмпбеллом обыскивали затонувший корабль, из тумана показались три узких каноэ. В отличие от утлых суденышек потерпевших кораблекрушение, они были прочны, изготовлены из перекрывающих друг друга слоев коры, скрепленных китовыми сухожилиями, а их корма и нос чуть загибались вверх. Каноэ правили длинноволосые, обнаженные по пояс мужчины, вооруженные копьями и пращами. Шел дождь и дул сильный северный ветер, и мерзнущего Байрона поразила нагота аборигенов: «Вся их одежда состояла из куска звериной шкуры вокруг бедер и подобия накидки из перьев на плечах»[435], – писал он.
На каждом каноэ каким-то чудом горел костер, и холод, кажется, не беспокоил умело маневрировавших меж бурунами гребцов. При них было несколько собак, по словам Байрона, «напоминавших дворняг»[436]. Псы внимательно оглядывали море.
Потерпевшие кораблекрушение уставились на «дикарей» – те тоже не сводили глаз с тощих и заросших белокожих пришельцев. «По их величайшему удивлению, – писал Байрон, – и всей манере их поведения, а также по тому, что у них не было ни одной вещи, которую можно было бы позаимствовать у белых людей, было ясно, что они никогда такого не видели»[437].
Это была группа кавескаров – «людей, которые носят шкуры»[438][439]. Они поселились в Патагонии и на Огненной Земле тысячи лет назад. (Изыскания археологов указывают на то, что первые люди прибыли в этот регион около двенадцати тысяч лет назад, ближе к концу ледникового периода.) Численность кавескаров составляла несколько тысяч человек, однако ареал их обитания простирался на сотни километров вдоль южного побережья Чили, от Гольфо-де-Пеньяс до Магелланова пролива. Обычно кавескары путешествовали малыми семейными группами. Учитывая непроходимую местность, бо́льшую часть времени они проводили в каноэ и добывали пропитание в бушующих водах океана. Их называли морскими кочевниками.
За века кавескары приспособились к суровым условиям. Им был знаком каждый изгиб береговой линии, перед их мысленным взором всегда была карта сложных лабиринтов каналов, бухт и заливов. Они знали все убежища, кристальные горные ручьи с пригодной для питья водой, рифы, кишащие съедобными морскими ежами, улитками и голубыми мидиями, заливы, где рыба собиралась в косяки, лучшие места для охоты на тюленей, выдр, морских львов, бакланов и уток-пароходов. По кружащимся стервятникам или зловонию кавескар мог определить местонахождение выброшенного на берег или раненого кита, одарявшего бесконечными щедротами: мясом для пропитания, жиром для извлечения масла, ребрами и сухожилиями для постройки каноэ.
Кавескары редко оставались на одном месте дольше нескольких дней, стараясь не истощать продовольственные ресурсы местности. Они были искусными мореплавателями, в особенности женщины, которые обычно управляли каноэ и гребли на веслах. Шириной всего около метра, эти суда, однако, вмещали целую семью и собак – последние были верными компаньонами, надежными охранниками и непревзойденными охотниками. Плоскодонные каноэ могли огибать рифы и проходить в скалистых каналах, в качестве балласта их деревянные полы часто покрывали глиной. Деяржась у береговой линии и высматривая в небе внезапные шквалы, кавескары пробивались сквозь яростные пятидесятые и моря, сокрушавшие такие массивные корабли, как «Вейджер». (Яганы, мореходный народ, чья территория лежала южнее, на своих каноэ даже одолевали штормы на мысе Горн.)
Хотя кавескары и другие «народы каноэ» не знали металла, у них был внушительный арсенал. Долота и зазубренные наконечники для гарпунов и копий делали из китовых костей, гребни – из челюстных костей дельфина. Кожа и сухожилия тюленей и китов служили тетивой для луков, пращей, нитями для плетения рыболовных сетей. Тюленьи пузыри становились мешками. Из лоз и ветвей плели корзины. Из древесной коры мастерили лари и факелы. Раковины превращали во что угодно, от совков до ножей, достаточно острых, чтобы резать кости. Из шкур тюленей и морских львов шили набедренные повязки и наплечники.
Европейские исследователи, не понимая, как кто-то может выжить в этом регионе, и стремясь оправдать свои жестокие нападения на коренные народы, часто называли кавескаров и других туземцев на каноэ «каннибалами», но достоверных доказательств этому нет[440]. Местные жители придумали множество способов добывать пропитание в море. Женщины, преимущественно занимавшиеся рыбной ловлей, привязывали к веревке из сухожилий раковину и бросали ее в воду, подстерегая и подсекая добычу, которую хватали свободной рукой. Мужчины, охотясь, негромким пением или шлепками по воде подманивали морских львов и, когда животные высовывались из воды, били их гарпунами. Охотники ставили капканы на гусей, в сумерках бродивших по лугам, и стреляли из рогаток в бакланов. Ночью кавескары размахивали факелами перед гнездами птиц, ослепляя пернатых, – так было проще забить их дубинками.
Аборигены приспособились к суровому климату. Чтобы согреться, они смазывали кожу тюленьим жиром и никогда не гасили костров. Огонь служил не только для обогрева, но и для жарки мяса, изготовления орудий и подачи дымовых сигналов. Дрова из миртового дерева горят даже сырые, а пух птенцов и гнезда насекомых давали легковоспламеняющийся трут. Если огонь все-таки гас, его разжигали заново, ударяя по кремню минералом пиритом, который содержит сернистые газы. В каноэ костры разжигались в песчаных или глиняных очагах. Заготовкой дров частенько занимались дети.
Кавескары были настолько хорошо приспособлены к холоду, что столетия спустя НАСА в поисках способов выжить в условиях критично низких температур инициировало экспедицию в Патагонию. Один антрополог описал, как эти кочевники поддерживали жизнь: «Домом может быть галечный пляж, песчаный участок, знакомые скалы и островки, какие-то в зимние месяцы, другие долгими летними днями. Домом был и каноэ… с очагом, питьевой водой, с одной или двумя собаками, домашней утварью и охотничьим снаряжением, почти всем необходимым… Вся необходимая пища или материалы находились в воде или на берегу»[441].
Байрон, Балкли и Кэмпбелл размахивали шляпами, подзывая кавескаров ближе. Экспедиция Ансона получила от британского правителя покровительственный манифест, который следовало зачитывать всем встретившимся в путешествии туземцам. Аборигенов предлагалось спасти от якобы развращающих условий и помочь создать правительство, чтобы они стали «счастливыми людьми»[442]. Тем не менее потерпевшие кораблекрушение поняли, что те самые люди, которых англичане почитали «дикарями», могут владеть ключом к их спасению.
Кавескары подойти не решались. Пусть они никогда не видели европейцев, но, скорее всего, были наслышаны о жестоком завоевании испанцами других коренных народов на севере и знали о кровожадности приплывших на кораблях бледнолицых. Магеллан и его банда конкистадоров – первые достигшие Патагонии европейцы – подарками заманили двух молодых жителей одной из местных общин так называемых великанов на свой корабль, а потом заковали их в кандалы. «Увидев, как по засову оков, заклепывая его, чтобы не открылся, принялись бить молотком, эти великаны испугались»[443], – писал хронист Магеллана. Испанцы хвастались, что обратили одного из них в христианство и окрестили Павлом, точно какие-то искупители. Оба заложника вскоре умерли от болезни. Позже, в XIX веке, немецкий купец похитил нескольких кавескаров[444] и как «дикарей в естественном состоянии» выставил в парижском зоопарке, собрав полмиллиона зрителей.
Байрон и его товарищи пытались убедить кавескаров, что не причинят им вреда, демонстрируя то, что Байрон называл «знаками дружелюбия»[445]. Когда море заливал дождь, гребцы подходили ближе, рычали собаки, гудел ветер. Обе стороны пытались общаться[446], но тщетно: «Они не знали ни слова ни на одном языке, который мы когда-либо слышали»[447], – вспоминал Байрон.
Трое британцев подняли спасенные с затонувшего корабля тюки ткани и предложили их в подарок. Кавескары взяли подношение. Знаками их уговорили сойти на берег. Аборигены вытащили каноэ на пляж и настороженно отправились за Байроном и Кэмпбеллом в маленькую деревню причудливых убежищ. Наконец их привели к капитану Чипу, который явно расквартировался в жилище кавескаров.
Чип церемонно приветствовал аборигенов. Они были его первейшей и, возможно, единственной надеждой найти пропитание. Вдобавок эти дикари наверняка знали, где находятся враждебные испанские поселения и как можно выбраться с этого проклятого острова. Капитан подарил каждому из мужчин матросскую шапочку и красный солдатский мундир. Хотя особого интереса к ношению подобной одежды аборигены не проявляли, снимая ее всякий раз, когда кто-то ее на них надевал, красный цвет они оценили. (Кавескары часто красили свою кожу красным пигментом, приготовленным из обожженной земли.) Капитан Чип также дал им зеркало. «Новинка произвела на них странное впечатление, – писал Байрон. – Смотрящий не мог себе представить, что видит отражение своего лица, думая, что это лицо кого-то прячущегося сзади, поэтому он обходил зеркало, чтобы узнать, кто там»[448]. Кэмпбелл отметил, что кавескары вели себя «чрезвычайно вежливо»[449], а капитан Чип «обращался с ними с великой учтивостью»[450].
Вскоре кавескары вновь отправились в море – каноэ становились все меньше, пока наконец не превратились в маленькие точки, испускающие синеватый дым. Чип не знал, увидит ли аборигенов снова. Однако на третий день они вернулись, теперь прихватив с собой удивительное количество еды, в том числе трех овец.
Достать овцу явно стоило немалых усилий. Кавескары, как известно, баранину не ели, животных они, скорее всего, раздобыли, торгуя с другой группой туземцев, контактировавшей с испанцами в нескольких сотнях километров к северу. Вдобавок кавескары привезли потерпевшим кораблекрушение то, что Балкли назвал «самыми большими и лучшими мидиями, которые я когда-либо видел или пробовал»[451]. Оголодавшие матросы были чрезвычайно благодарны, Кэмпбелл писал, что аборигены явили «хороший пример для многих высокообразованных христиан!»[452]
Кавескары снова ушли, но вскоре вернулись с женами и детьми и еще несколькими семьями. Всего их было около пятидесяти человек – кораблекрушение служило одним из тех аттракционов, которые, подобно выброшенному на берег киту, собирали вместе разрозненные кавескарские группы. Казалось, «наша компания их совершено не пугала, – писал Байрон, – и мы обнаружили, что они намерены поселиться рядом с нами»[453]. Словно зачарованный, он наблюдал, как кавескары возводили жилища, которые называли «эт». Для постройки этов аборигены собирали высокие ветки и втыкали их в землю по овалу. «Концы этих ветвей они сгибают, – писал Байрон, – соединяя в центре наверху, и связывают чем-то навроде вьюнка, называемого древесным жгутом, который расщепляют, держа в зубах. Каркас, или остов, хижины защищен от непогоды покрытием из ветвей и коры»[454]. Эту кору кавескары привезли с собой на каноэ, сняв со своих прежних жилищ[455]. Каждое убежище обычно имело два низких входа, прикрытых занавесями из перистых листьев папоротников. В центре каждого жилища-эта располагался очаг, пол устилали папоротником и листьями. Байрон отметил, что эты были возведены очень быстро.
Когда один из больных британцев умер, кавескары собрались вместе с потерпевшими кораблекрушение вокруг тела. «Индейцы очень внимательно относятся к мертвым, постоянно сидя рядом с… трупом и тщательно укрывая его, – писал Балкли. – Они не спускают с лица усопшего серьезнейших взглядов»[456]. При погребении британцы бормотали молитвы, а кавескары стояли в торжественном молчании. «Увидев, как люди во время службы сняли шляпы, – писал Балкли, – они были очень внимательны и соблюдали религиозный ритуал, и так продолжалось до окончания похорон».
Зная, насколько беспомощны британцы, кавескары регулярно выходили в море, а затем волшебным образом возвращались с пищей для них. Байрон видел, как одна женщина уплыла с подругой на каноэ и, отойдя далеко от берега, схватила корзину зубами и прыгнула в ледяную воду. «Ныряя на дно, – писал Байрон, – она находилась под водой удивительно долгое время»[457]. Когда она вынырнула, ее корзина была полна морских ежей – странных подводных тварей. Байрон писал, что «из ежа во все стороны торчат колючки», под ними скрывались четыре или пять сердцевин, «напоминающих внутренности апельсина, очень питательные и вкусные»[458]. Закинув улов в лодку, женщина нырнула за новыми.
Балкли заметил, что некоторые кавескарские женщины ныряли глубже девяти метров. «Обычная для них ловкость в нырянии и столь долгое пребывание под водой покажутся невозможны людям, не видевшим этого своими глазами[459], – писал Байрон. – Похоже, будто Провидение наделило этот народ своеобразной земноводной природой»[460].
Кавескары нашли в лагуне рыбу и загнали ее в сети с помощью собак, которых Байрон назвал «очень сообразительными и легко обучаемыми»[461]. Балкли писал: «Полагаю, что этот метод ловли рыбы больше нигде не известен и очень удивителен»[462].
Аборигены буквально бросили капитану Чипу спасательный круг. Однако вскоре помощник плотника Митчелл и другие моряки вновь принялись буянить. Вопреки приказу Чипа, они воровали спиртное, пьянствовали и скрывались с оружием с места крушения, вместо того чтобы приносить его в складскую палатку. Байрон отмечал, что эти люди – «ставшие практически неуправляемыми»[463] – пытались «соблазнить» кавескарских женщин, что «сильно оскорбило индейцев».
По всему лагерю распространились слухи, что Митчелл и его мародеры сговорились украсть кавескарские каноэ и сбежать с острова. Чтобы сорвать заговор, Чип отправил Байрона и других верных людей охранять каноэ. Но кавескары увидели нарастание скрытой напряженности среди потерпевших кораблекрушение – этих заросших щетиной людей, не имевших понятия, как охотиться или ловить рыбу, носивших тесную одежду, не дававшую жару огня согревать их кожу, и находившихся на грани отчаяния.
Однажды утром Чип проснулся и обнаружил, что все кавескары исчезли. Они сняли со своих убежищ кору и ускользнули на своих каноэ, унеся с собой секреты своей цивилизации. «Окажи мы им должное гостеприимство, они бы нам очень помогли»[464], – сокрушался Байрон. И добавлял: поскольку внезапный уход спровоцировало поведение потерпевших кораблекрушение, они не ожидали еще когда-нибудь увидеть кавескаров.
Глава двенадцатая
Повелитель горы Несчастья
Байрон нашел в лесу собаку. Возможно, ее оставили уходившие в спешке кавескары. Пес плелся за Байроном до самого лагеря, а ночью лег ему в ноги. Днем собака сопровождала Байрона, куда бы он ни шел. «Это существо настолько полюбило меня и стало таким верным, что не позволяло никому приближаться… не покусав»[465], – писал он.
Байрон почувствовал облегчение оттого, что у него появился настоящий компаньон. После отплытия кавескаров деревенька «Вейджера» вновь погрузилась в хаос. Продовольствие таяло, и перед капитаном Чипом встала невыносимая дилемма: оставь он дневной рацион неизменным, гнева людей ему удастся избежать, однако приблизится и голодная смерть. В итоге капитан решил урезать и без того скудный рацион. Балкли отметил в дневнике, что «норму выдачи муки снизили до фунта на троих в сутки»[466]. Несколько дней спустя норму вновь уменьшили.
В надежде добыть пропитание Балкли с отрядом отправился в лагуну, где кавескары ловили рыбу. Увы, пусто. «Сейчас наша жизнь очень тяжела, – писал Балкли. – Моллюсков очень мало, и их трудно добыть»[467].
В преддверии зимы световой день сократился, а температура постоянно опускалась ниже нуля. Дождь все чаще переходил в град или мокрый снег. Град, писал Балкли, «так бил в лицо, что выдержать его едва в человеческих силах»[468]. Несмотря на стоицизм артиллериста, он пожаловался, что уж точно никто «не сталкивался с такой погодой, как у нас»[469], отметив, что условия «настолько суровы, что человек не сразу может решить, оставаться ли ему в палатке и голодать или отправляться на поиски пропитания»[470].
Однажды Байрон в своем укрытии пытался согреться, прижавшись к собаке. Вдруг животное зарычало. Байрон поднял голову и увидел в дверях группу моряков. Сверкая безумными глазами, они потребовали отдать собаку.
– Зачем? – спросил Байрон.
– Чтобы съесть.
Байрон тщетно умолял оставить животное в покое.
Собака рычала, лаяла, верещала, но вскоре затихла… Моряки ее прикончили, застрелили или удавили голыми руками – Байрон не записал, словно не мог сосредоточиться на убийстве. Вокруг костра в ожидании пиршества сгрудились заросшие щетиной мужчины. Убитый горем Байрон остался один. Но в конце концов и он подтянулся к костру… Жадно, урча от удовольствия, моряки пожирали то, что раньше было собакой. В сложившихся обстоятельствах, писал артиллерист Балкли, «английская баранина вряд ли показалась нам вкуснее»[471].
Байрон протянул руку и взял свою порцию. Позже он нашел несколько лоскутов кожи и останки лап и съел их. «Неотступные муки голода довели наших людей до отчаяния»[472], – признавался он.
В будущем поэт лорд Байрон, опираясь на повествование своего деда, писал в «Дон Жуане»:
Меньше чем за месяц команда, шестеренки «деревянного мира», рассыпалась и превратилась в кучки обезумевших от голода дикарей, враждующих друг с другом. Первым откололся Митчелл. Его банда из девяти разбойников основала свою базу и теперь рыскала в поисках пропитания. Возможно, для команды «Вейджера» было даже лучше, что ренегаты покинули лагерь. Однако теперь они были вооружены и «бродили, где им вздумается»[475], как выразился Кэмпбелл. Остальные моряки опасались, что, блуждая по лесам, такие люди могут совершить набег на главное поселение, утащив транспортные лодки или провизию.
Один из моряков исчез – в поисках пропитания он отправился на гору Несчастья и не вернулся. Вскоре поисковая группа обнаружила тело пропавшего в кустах. Байрон писал, что бедняге «нанесли множественные ножевые ранения и ужасно изуродовали»[476], а его жалкие съестные припасы, очевидно, украли. Байрон подозревал, что Митчелл совершил «не меньше двух убийств после потери нашего корабля»[477]. Изуродованное тело стало настоящим потрясением: получается, кто-то из команды готов пойти на все, лишь бы выжить. Вопреки старой морской традиции – похоронить умершего со всеми почестями (Байрон писал о распространенном поверье: «…духи умерших не найдут покоя до тех пор, пока их тела не предадут земле. Иначе они не перестанут преследовать и тревожить тех, кто пренебрег этим долгом по отношению к усопшим»[478]) – изуродованного бедолагу так и не погребли.
Разногласия нарастали и среди моряков в поселении. Многие из них, включая боцмана Джона Кинга, открыто выражали презрение к капитану Чипу. Они заявляли, что капитан упрям, тщеславен, затащил их в эту дыру и теперь собирается сгноить. С какой стати он отдает приказы и решает, сколько им положено еды? Какой он, к черту, капитан, если нет ни корабля, ни Адмиралтейства, ни правительства? Сохранивший верность Чипу гардемарин Кэмпбелл сетовал на то, что многие люди «постоянно возмущались капитаном и угрожали поддерживавшим его старшинам»[479].
Чип надеялся, что сможет положиться на капитана морской пехоты Роберта Пембертона. Его солдаты, думал капитан, помогут подавить любые беспорядки. Однако Пембертон сколотил собственный лагерь – хотя его люди и жили вместе с остальными моряками, власти над солдатами Чип не имел. Формально морские пехотинцы служили в армии, поэтому теперь, когда они вернулись на сушу, Пембертон заявил о своей единоличной власти над ними. Над хижиной Пембертона развевался рваный флаг – еще один символ неподчинения. Кэмпбелл зафиксировал, что команда «Вейджера» погружалась в «состояние анархии» и междоусобиц[480]. И «совершенно неясно, какие могли быть последствия» все накаляющейся обстановки[481].
Байрон, уклоняясь от того, что он назвал кликами, перебрался на окраину деревни. «Не сочувствуя ни одной из сторон, я построил маленькую хижину, где мне одному вполне хватало места»[482], – написал он.
Кораблекрушение сломало старые иерархии – и теперь на их месте неизбежно вырастали новые. Холод, голод, распри «действительно способны отбить у человека волю к жизни»[483], как точно подметил Балкли. Однако ему самому, казалось, все нипочем. Он следил за своим убежищем и фанатично добывал пропитание: охотился на птиц, соскребал со скал водоросли, выуживал из обломков все, что мог. Следуя приказу капитана, он сдавал всю съестную добычу в складскую палатку, однако доски, инструменты, обувь, полоски ткани оставлял себе. Деньги на острове не стоили ничего, но эти вещи Балкли обменивал на другие предметы первой необходимости и раздавал нуждающимся. Он также устроил тайник с оружием и боеприпасами.
Каждое утро Балкли, не теряя бдительности, выходил из своей усадьбы. Он считал, что должен быть бдителен, ибо в книге «Образец христианина» говорилось: «Будьте бдительны и бодрствуйте, потому что противник ваш дьявол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить»[484]. Все чаще «народ», как сам Балкли называл потерпевших кораблекрушение, стекался к его дому и именно к
Капитана Чипа больше всего заботили воры. Точно крысы, по ночам они пробирались в складскую палатку и выносили драгоценные крупицы еды. Эти кражи – названные Балкли «злодейской практикой»[486] – привели потерпевших кораблекрушение в ярость. Люди косились друг на друга: кто из них вор?
Единственный командир, презираемый моряками наравне с тираном, – тот, кто не способен поддержать порядок и обеспечить благополучие людей в обмен на их лояльность. Теперь многие матросы презирали Чипа за то, что он никак не мог предотвратить кражи. Кто-то даже потребовал, чтобы еду перенесли в убежище Балкли – ему доверия больше. Сам Балкли подобного требования не выдвигал, но пришел к Чипу «посоветоваться»[487]. Он говорил так, будто представлял народ.
Чип считал, что, если не подавить беспорядки, люди обречены. И потому приказал: все офицеры и морские пехотинцы обязаны по очереди охранять складскую палатку. Среди вахтеров был и Балкли. «Строго приказали, – писал он, – быть начеку»[488]. Байрон тоже нес караул и отмечал: «изнуренному за весь день поиском пропитания» было трудно «охранять эту палатку от вторжения ночью»[489].
В одно из своих дежурств Байрон услышал шорох. Не тот ли это страшный зверь, который, как он думал, рыскал по острову?.. Однажды он записал в дневнике рассказ моряка о том, как во сне «его беспокоило какое-то животное, дышавшее ему в лицо, а открыв глаза, он сильно удивился, увидев в мерцании пламени, что над ним стоит большой зверь»[490]. Моряк с «ужасом в глазах» поведал историю своего чудесного спасения. Позже взволнованному Байрону показалось, что он обнаружил на песчаной почве странный след: «глубокий и ровный, оставленный большой круглой лапой с мощными когтями»[491].
Теперь уже Байрон рыскал в темноте. Из палатки доносился странный звук. Байрон выхватил пистолет и вошел внутрь… И увидел горящие глаза одного из своих товарищей. Тот пролез под палаткой и воровал еду. Байрон направил пистолет ему в грудь. Потом веревкой привязал руки вора к столбу и пошел предупредить капитана.
Чип поместил вора под стражу, надеясь предупредить дальнейшие инциденты. Однако вскоре после этого вооруженный казначей Томас Харви заметил, как кто-то ползет через кусты у палатки с припасами. «Кто тут?» – крикнул он. Это был морской пехотинец Роуленд Крассет. Харви схватил его и обыскал. Пехотинец, как записал Балкли, нес «суточный рацион муки более чем на девяносто душ и кусок говядины под шинелью»[492], а еще три куска говядины припрятал в кустах. Другой морской пехотинец, Томас Смит, сотрапезник Крассета, как раз охранял складскую палатку и был арестован как сообщник.
Новости об арестах пронеслись по поселению, доводя его апатичных насельников до исступления линчевателей. Чип сказал Балкли и нескольким другим офицерам: «Я действительно считаю, что ограбление складской палатки – которое в наших нынешних обстоятельствах умерщвляет голодом все население – должно караться смертной казнью»[493]. Никто не возражал. «Таково было мнение не только капитана, но и всех присутствующих»[494], – отметил Балкли.
Однако в итоге Чип решил, что на обвиняемых должно «распространяться действие законов военно-морского флота, и уцелеют они или погибнут в соответствии с ними»[495]. Обвиняемые предстанут перед военным трибуналом: если преступление совершено на острове Вейджер,
Даже посреди необъятной пустыни – вдали от Британии и любопытных глаз Адмиралтейства – Чип и многие потерпевшие кораблекрушение цеплялись за британские военно-морские кодексы. Они поспешно устроили открытый трибунал[496], назначив судьями офицеров[497]. В соответствии с военно-морским уставом те обязаны были быть беспристрастными, что, однако, невозможно, если речь идет буквально о выживании. Судей в лохмотьях привели к присяге и вывели подсудимых. Под аккомпанемент обуявшего их тела ветра вслух зачитали обвинения. Вызвали свидетелей, поклявшихся говорить «правду, только правду и ничего, кроме правды». Единственной защитой обвиняемых служило то, что при всей их жестокости или хитрости они лишь пытались не умереть с голоду. Суды продлились недолго: всех троих подсудимых признали виновными.
После изучения военного кодекса решили, что, поскольку данное «преступление не посягало на жизнь»[498], оно не заслуживает смертной казни. Вместо этого каждого признанного виновным приговорили к шестистам ударам плетью – количеству настолько чрезмерному, что экзекуцию следовало проводить по двести ударов в течение трех дней. В противном случае летальный исход неизбежен. Один моряк военно-морского флота, приговоренный к суровой порке, сказал: «Я уверен, что не выдержу пыток, я бы предпочел быть расстрелянным или повешенным на рее»[499].
Впрочем, многие из потерпевших кораблекрушение считали, что шестисот ударов плетью недостаточно. Они жаждали смерти.
Потом заговорил Балкли и предложил то, что он назвал «наказанием, близким к смерти» – которое «даст хорошую острастку на будущее»[500]. Он предложил после порки «сослать виновных на скалистый островок у побережья, где можно добыть немного мидий, улиток и пресной воды, и оставить там до возвращения в Британию».
Поделиться книгой: