Помоги проекту - поделись книгой:
Увы, для управления кораблями было слишком мало здоровых матросов и юнг. На «Центурионе», где раньше на каждой вахте служило более двухсот человек, число вахтенных сократилось до шести. Капитан Чип докладывал о «Вейджере»: «В тот несчастный момент почти вся команда моего корабля была больна… и настолько утомлена чрезмерной длительностью плавания, продолжительной плохой погодой и нехваткой пресной воды, что едва могла исполнять свои обязанности»[320]. Некоторые суда не могли даже поднять парус. Капитан Мюррей писал, что его команда противостояла стихии с «решимостью, не встречающейся больше ни у кого, кроме британских моряков»[321], однако теперь, «сильно измотанные и утомленные постоянным трудом и вахтами, измученные холодом и нехваткой воды… люди настолько пали духом, что в отчаянии легли и оплакивали свои несчастья, призывая смерть как единственную избавительницу от страданий».
10 апреля 1741 года, через семь месяцев после выхода из Британии и более чем через четыре недели после того, как эскадра вошла в пролив Дрейка, «Северн» и «Перл» начали отставать. А потом и вовсе исчезли. «Потерял из виду “Северн” и “Перл”»[322], – записал в дневнике Балкли. Некоторые подозревали, что офицеры этих кораблей сдались и, развернувшись у мыса Горн, отходили в безопасное место. Томас утверждал, что они, казалось, «отставали преднамеренно»[323].
Эскадра – в составе пяти кораблей, из которых только три боевых, – пыталась держаться вместе. Чтобы обозначить свое местонахождение, корабли вывешивали фонари и стреляли из орудий почти каждые полчаса. Балкли знал, что, если «Вейджер» отстанет от флота, не говоря уже о коммодоре Ансоне, их никто не сможет спасти. Возможно, остаток дней им придется провести, как выразился преподобный Уолтер, «на каком-нибудь пустынном побережье, без разумной надежды когда-либо снова оттуда выбраться»[324].
Первым во тьме исчез «Центурион» – еще ночью 19 апреля Балкли видел его мерцающие огни. Он записал в дневнике: «Это был последний раз, когда я видел коммодора»[325]. Вдалеке удалось разглядеть и другие корабли, однако вскоре они тоже «исчезли», а звук их орудий заглушил ветер. «Вейджер» остался один посреди неукротимой стихии.
Глава седьмая
Залив Боли
Дэвид Чип, командир корабля Его Величества «Вейджер», никогда не повернет назад. Команда продолжала чахнуть, а организм капитана был измучен тем, что он во избежание клейма цинги предпочитал называть «ревматизмом» и «астмой»[326]. Его корабль, первый военный корабль, которым он командовал, был не просто изуродован, без мачты, с порванными парусами и опасными течами, он остался один в бушующем море. И все же, несмотря ни на что, Чип плыл дальше. Он решил добраться до обговоренного места встречи. Какой же он, в конце концов, капитан, если потерпит неудачу?
Как только эта цель будет достигнута и оставшиеся люди из отряда Чипа выздоровеют, они приступят к осуществлению плана коммодора Ансона. «Вейджер» в составе эскадры нападет на Вальдивию, город на юго-западном побережье Чили. Поскольку на «Вейджере» находилась бо́льшая часть вооружения эскадры, успех первого удара по испанцам – а возможно, и всей экспедиции – зависел от того, каким чудом корабль доберется до условленной точки. Сама безвыходность придавала ситуации особую привлекательность: если Чип победит, он станет героем и в моряцких байках и балладах воспоют его подвиги. После его возвращения домой эти сухопутные крысы никогда больше не усомнятся в том, на что он способен.
Вахта за вахтой, склянка за склянкой, он продолжал плыть, пробиваться вперед, сражаться.
Так прошло три недели после отделения от эскадры. С ловкостью, отвагой и примесью безжалостности Чип провел «Вейджер» вокруг мыса Горн и теперь спешил по Тихому океану, идя от чилийского побережья Патагонии на северо-восток. Через несколько дней он прибудет на место. Какое лицо будет Ансона, когда он увидит потерянный «Вейджер» и поймет, что его бывший лейтенант успешно преодолел все невзгоды!..
Тихий океан, однако, никак не желал соответствовать своему мирному названию. Когда «Вейджер» шел на север от побережья Чили, все предыдущие штормы, казалось, объединились и утроенной силой обрушились на затерявшихся в море бедолаг. Кое-кто из моряков, казалось, был готов «рубить концы и бежать»[327], как, например, экипажи «Перла» и «Северна». Но Чип – несмотря на воспаленные глаза и шатающиеся зубы – был непоколебим. Он потребовал, чтобы команда укрепила паруса, взобралась на мачты при яростных порывах ветра и запустила ручную помпу, опуская на длинной цепи поддоны в заполненный водой трюм и вытягивая их наверх – изнурительный, требующий постоянного повторения ритуал. Добиться исполнения своих приказов Чип поручил гардемарину Александру Кэмпбеллу. «Моя преданность капитану не знала границ»[328], – признался Кэмпбелл. Позже один моряк выкрикивал проклятия в адрес гардемарина и пообещал ему отомстить. Чип безжалостно подгонял людей – даже когда за борт сбрасывали все большее количество трупов. «Неважно, какова будет судьба отдельных людей, – провозгласил Чип, – но честь нашей страны бессмертна»[329].
Пока они продвигались вперед, Джон Байрон, отмечавший «ослиное упрямство Чипа и непокорность всем трудностям»[330] и то, насколько его спокойствие не смогли поколебать «столь справедливо тревожившие всех опасения», выглянул из-за борта квартердека. Неизменно внимательный к природе, он заметил плывущие по бурлящей воде маленькие зеленые пряди.
Джон Балкли считал курс «Вейджера» безумием. По словам штурмана Кларка, к западу от патагонского побережья Чили они оставались в безопасности, однако его счисление пути и раньше было неверным. А если держаться северо-восточного галса, они могут попасть в ловушку неизвестного подветренного берега, не успеть вовремя развернуться и потерпеть крушение. Плотник Камминс заметил, что, учитывая «состояние корабля, он не готов подходить слишком близко к земле», в том числе из-за того, что «все наши люди больны»[332]. Балкли пошел и спросил лейтенанта Бейнса, старшего вахтенного офицера, почему они не изменили курс и не повернули на запад – обратно в море.
Лейтенант ответил уклончиво. Когда Балкли проявил настойчивость, Бейнс ответил, что поговорил с Чипом. Капитан твердо намерен как можно скорее добраться до условленного места. «Подойди к нему сам. Быть может, тебе удастся его убедить»[333], – беспомощно произнес Бейнс.
Балкли не пришлось искать встречи с Чипом. Капитан, явно услышав ворчание артиллериста, вскоре подозвал его и спросил: «На каком мы, по-твоему, расстоянии от земли?» Балкли ответил, что лигах в шестидесяти, то есть в трехстах с лишним километрах, но подчеркнул, что течения и волны быстро несут их на восток, к береговой линии, и добавил: «Сэр, наш корабль разваливается. Мы лишились бизань-мачты… Все наши люди больны или погибли».
Впервые Чип разгласил секретные приказы Ансона. Капитан не собирался подвергать угрозе военные операции. Он считал, что обязан исполнить свой долг: «Я взял на себя обязательства и полон решимости».
По мнению Балкли, это решение было «величайшим несчастьем»[334]. Впрочем, он подчинился приказу. Чип постукивал тростью – казалось, будто мертвые скребутся из-под земли.
Тринадцатого мая в восемь утра Байрон стоял на вахте, когда сломалось несколько талей фока. Плотник Камминс пошел их осмотреть, и тут закрывающие горизонт грозовые тучи немного раздвинулись, и он увидел вдали что-то темное и бесформенное. Земля? Плотник подошел к лейтенанту Бейнсу, тот прищурился, но ничего не увидел. Может быть, лейтенант страдал от куриной слепоты, а может, Камминса обманули глаза. В конце концов, по расчетам Бейнса, корабль находился еще более чем в ста шестидесяти километрах от берега. Поскольку Бейнс сам «не смог»[335] различить землю, он решил не сообщать капитану.
Когда Камминс рассказал Байрону о своей находке, небо вновь потемнело, а потому никакой земли вновь не удалось разглядеть. Байрон спрашивал себя, обязан ли он сообщить капитану, но Бейнс был помощником командира корабля, а Байрон просто гардемарином. Юноша решил, что это не его дело.
Позже в тот же день, в два часа пополудни, когда на вахте было всего три матроса, Балкли пришлось самому лезть на мачту, чтобы помочь спустить один из реев фока. Корабль швыряло из стороны в сторону, Балкли с трудом лез вверх по снастям. Ветер хлестал его, дождь выжигал глаза. Он карабкался все выше, пока не добрался до рея. Тот раскачивался вместе с кораблем – то чуть не уходил под воду, то взмывал в небо. Балкли отчаянно старался удержаться. И в этот самый момент «предельно ясно увидел землю»[336]. Впереди высились огромные скалы, и гонимый западным ветром «Вейджер» несся прямо на них. Балкли поспешил вниз, чтобы предупредить капитана.
Чип тотчас взял дело в свои руки.
«Поднимите фок-рей и поставьте фок!»[337] – крикнул он блуждавшим окрест едва напоминающим человеческие фигурам. Затем он приказал людям выполнить поворот через фордевинд[338] – развернуть корабль, отклонив его нос от ветра. Рулевой (наличествовал только один) повернул двойное колесо. Нос начал по дуге уходить от ветра, но штормовой порыв со всей силой ударил в паруса сзади, и корпус подхватили огромные волны. Чип с тревогой наблюдал, как корабль со все большей скоростью несется прямиком к скалам. Он приказал рулевому продолжать крутить штурвал, а другим матросам – заняться такелажем. За несколько мгновений до столкновения удалось отвернуть нос – на целых сто восемьдесят градусов, – и паруса яростно бросили корабль в противоположную сторону, завершив поворот.
Теперь «Вейджер» шел параллельно береговой линии на юг. Однако из-за западного ветра Чип не мог выйти в открытое море. Волны и течения тащили «Вейджер» к берегу. Открывшийся ландшафт Патагонии был изрезанным и беспорядочным, со скалистыми островками и сверкающими ледниками, стелющимися по склонам гор девственными лесами и уходящими прямо в океан скалами, Чип и его люди очутились в ловушке Гольфо-де-Пеньяс – залива Несчастья, или, как его предпочитают называть некоторые, залива Боли.
Внезапно паруса-марсели слетели с реев. Увидев, как его отчаявшиеся люди изо всех сил пытаются починить снасти на баке, Чип решил помочь им, доказать, что еще не все потеряно. Очертя голову он храбро бросился к носу – бык, несущийся прямо в бурю. И вот тут-то, раскачиваемый волной, он сделал неверный шаг (всего один маленький неверный шаг) и полетел в пропасть. Через развороченный люк он рухнул с высоты примерно шесть футов и ударился о дубовую нижнюю палубу. Ударился настолько сильно, что сломал кость в районе левого плеча. Теперь она торчала из-под мышки. Моряки отнесли его в каюту хирурга. «Я был сильно оглушен и ранен жестоким падением»[339], – отметил Чип. Он хотел встать, чтобы спасти корабль и своих людей, но боль была столь невыносимой, что ему оставалось лишь лежать. Хирург Уолтер Эллиот дал ему опиум, и Чип отбыл в мир снов.
Четырнадцатого мая в 4:30 утра Байрон, в тот момент находившийся на палубе, почувствовал, как «Вейджер» содрогнулся. Гардемарин Кэмпбелл, совсем еще юный, испуганно спросил: «Что происходит?» Байрон вгляделся в шторм, настолько непроницаемый – «ужас неописуемый»[340], по его выражению, – что невозможно было разглядеть даже нос корабля. Он спрашивал себя, быть может, это очередная волна, но нет – удар шел из-под корпуса. «Вейджер» нарвался на подводную скалу.
Плотник Камминс, проснувшийся в своей каюте, пришел к тому же выводу. Он поспешил осмотреть повреждения вместе со своим помощником Джеймсом Митчеллом, который на этот раз не был угрюм. Пока Камминс ждал у люка, Митчелл спустился по лестнице в трюм, освещая доски фонарем. «Никакого прилива воды, – крикнул он. – Доски целы!»
Однако когда по кораблю ударили волны, он рванулся вперед и вновь врезался в скалы. Разбился руль, а более чем двухтонный якорь пробил корабельный корпус. Корабль все сильнее кренился. Началась паника. Некоторые больные, два месяца не появлявшиеся на вахте, с почерневшей кожей и налитыми кровью глазами шатались на палубе, восстав с одного смертного одра ради другого. «В этой ужасной ситуации, – заметил Байрон, – “Вейджер” на миг замер, и каждый считал эту минуту последней»[341].
Корабль захлестнула еще одна громадная волна – он вновь налетел на скалы, неуправляемый, стонущий, обессиленный… Соленая вода хлынула в пробоину. Помощник плотника Митчелл воскликнул: «Два метра воды в трюме!»[342] Офицер доложил, что корабль «залит водой до люков»[343].
Байрон мельком увидел – и, что еще ужаснее, услышал – окружающие буруны, громоподобные волны, перемалывающие жалкий деревянный мир. Пелена романтики окончательно спала – остался лишь ужас перед стихией.
Многие готовились к смерти. Некоторые падали на колени, лепеча молитвы. Кто-то каялся. Лейтенант Бейнс ретировался с бутылкой спиртного. Другие, как заметил Байрон, «лишились всякого разумения, их, будто бревна, рывками и качками корабля швыряло взад и вперед, а они не прилагали никаких усилий, чтобы помочь себе»[344]. Он добавил: «Вид пенящихся бурунов был столь ужасен, что один из самых храбрых наших людей не мог не выразить свое смятение. Он сказал, что это слишком пугающее зрелище, чтобы его вынести». Кто-то попытался выпрыгнуть за борт, но его удержали. Другой моряк бродил по палубе, размахивая абордажной саблей и крича, что он король Британии.
Матрос-ветеран Джон Джонс попытался воодушевить товарищей. «Друзья мои, – крикнул он, – не будем унывать: разве вы никогда не видели корабля среди бурунов? Попробуем провести его сквозь них. Я не сомневаюсь, что мы сможем… спастись»[345]. Его мужество вдохновило нескольких офицеров и матросов, в том числе Байрона. Некоторые схватили веревки, чтобы установить паруса, другие лихорадочно качали и вычерпывали воду. Балкли попытался маневрировать кораблем, манипулируя парусами, натягивая их то в одну, то в другую сторону. Даже рулевой, несмотря на неработающий штурвал, не оставил свой пост – нельзя покидать «Вейджер», пока тот остается на плаву. Как ни удивительно, «оскорбление для взгляда» продолжало идти. Затопляемый водой, он продолжал свой путь через залив Боли – без мачты, без руля, без капитана на квартердеке. Моряки делали все возможное, чтобы спасти свой утлый челн, потому что только так можно было спасти себя.
В конце концов «Вейджер» врезался в скопление скал. Это был конец. Две оставшиеся мачты опасно накренились, и люди их срубили, прежде чем те успели полностью опрокинуть корабль. Треснул бушприт, лопнули окна, выскочили гвозди, раскололись доски, рухнули каюты, прогнулись палубы. Нижнюю часть корабля заполнила вода. Крысы бросились наверх. Больные, не способные встать с гамаков, утонули.
Лорд Байрон в «Дон Жуане» так писал о тонущем корабле:
И без того на удивление долго протянувший «Вейджер» преподнес своим насельникам последний подарок. «Волею судеб мы застряли меж двух огромных скал»[348], – записал Джон Байрон. Корабль не затонул целиком – по крайней мере, не сразу. Когда Байрон взобрался на верхотуру, небо прояснилось настолько, чтобы можно было разглядеть, что лежало за бурунами. Там, окутанный туманом, был остров.
Часть третья
Потерпевшие кораблекрушение
Глава восьмая
Обломки
В операционной лежал капитан Дэвид Чип. Он не видел столкновения, но слышал жуткий скрежет корпуса корабля о скалы – звук, которого боится каждый командир. Он знал, «Вейджеру», этому утлому челну несбывшихся надежд и чаяний, пришел конец. Если Чип выживет, ему не миновать военного трибунала – и расследования причин кораблекрушения. Суду предстоит узнать, сел ли «Вейджер» на мель вследствие «умысла, небрежности или других нарушений»[349]. Признают ли Чипа виновным – в глазах суда, в глазах Ансона, в собственных глазах?.. Настанет ли конец морской карьере? Почему лейтенант не предупредил об опасности раньше? Почему хирург одурманил его опиумом, «ничего ему не объяснив», – настаивал Чип, – «говоря мне, что это средство только для профилактики лихорадки»[350]?
Бесчисленная армия волн продолжала штурм, и Чип все явственнее слышал предсмертный хрип «Вейджера». Балкли вспоминал: «Мы каждую минуту ожидали, что корабль развалится»[351], – сильные толчки «потрясали всех на борту». Хотя кость в плече Чипа в ходе почти трехчасовой операции вправили, он по-прежнему страдал от сильнейшей боли.
Байрон и Кэмпбелл подошли к двери операционной – мокрые и столь бледные, что казались полупрозрачными, точно призраки.
Гардемарины доложили о произошедшем и рассказали об острове. На расстоянии мушкетного выстрела он казался болотистым, бесплодным и продуваемым всеми ветрами, с громадами гор на горизонте. По словам Байрона, на острове не было «признаков обитаемости»[352]. Впрочем, один только вид суши вселял надежду: «Теперь мы не думали ни о чем, кроме спасения наших жизней»[353].
Чип приказал немедленно спустить на воду четыре привязанных к палубе судна: одиннадцатиметровый баркас, семиметровые катер и барку и пятиметровый ялик[354]. «Спасайте больных»[355], – велел капитан.
Байрон и Кэмпбелл умоляли Чипа сесть с ними на транспортное судно. Но он был полон решимости соблюдать морской кодекс: капитан должен покинуть тонущий корабль последним, даже если это означает, что он пойдет ко дну вместе с ним. «Не обращайте внимания на меня»[356], – настаивал он. Матрос Джон Джонс также пытался убедить капитана покинуть «Вейджер». Чип, по словам Джонса, ответил, что «сначала следует спасти команду, а его собственная жизнь не имеет значения»[357].
Байрона поразила храбрость Чипа: «В то время он отдавал приказы с таким хладнокровием, как никогда раньше»[358]. Тем не менее в его решимости было что-то тревожное, как будто он считал, что только смерть смоет «позор».
Вода была все ближе, она клокотала, поглощая свою добычу. Было слышно, как матросы и юнги карабкаются по палубе и как беспрестанно скрежещет дерево о камень.
Джон Балкли попытался помочь спустить шлюпки, но мачт, на которые их можно было бы поднять, больше не было. «Вейджер» все сильнее погружался в хаос. Как ни странно, но многие моряки не умели плавать, а потому предались мрачным расчетам: прыгать в буруны и попытаться добраться до берега или ждать гибели на корабле?
Баркас – самый большой, самый тяжелый и самый необходимый из транспортных судов – треснул и вскоре был погребен под обломками. Впрочем, матросы быстро поняли, что более легкую барку можно тащить по палубе. Давай, давай! Хватай и поднимай! Сейчас или никогда. Балкли вместе с несколькими сильными матросами поднял барку над планширем и при помощи канатов спустил ее в море[359]. Началась давка – люди отпихивали друг друга, лишь бы спастись. Некоторые и вовсе прыгнули в лодку, чуть было не перевернув ее. И вот барка отправилась к суше. Это была первая за два с половиной месяца твердая земля, на которую они ступили, и спасшиеся буквально рухнули на нее.
Балкли остался на «Вейджере» и теперь ждал, когда же барка вернется. Увы, об оставшихся на корабле словно позабыли. Пошел ливень, и задул северный ветер, взбаламучивая море. Палуба содрогнулась, еще сильнее встревожив Балкли и остальных. Смерть дышала им в спину. Наконец удалось спустить на воду ялик и катер. Первыми переправляли самых больных. Двадцатипятилетний казначей Томас Харви, отвечавший за продовольственное снабжение корабля, позаботился о том, чтобы экипаж взял все припасы, какие только мог. Это несколько килограммов муки, ружья и боеприпасы, какая-то кухонная утварь, компас, карты и хроники первых исследователей для навигации, аптечка и Библия.
Через несколько часов эвакуировалась бо́льшая часть команды, кроме помощника плотника Митчелла. Этот человек с вечно горящим взором убийцы и еще дюжина его соратников отказались покидать корабль. К ним примкнул боцман Кинг, офицер, прямо обязанный следить за дисциплиной. Они бросились к бочкам спиртного – воистину пир во время чумы. «У нас на корабле были несколько человек, настолько не задумывающихся о грозящей им опасности, настолько глупых и невосприимчивых к собственному ничтожеству, – вспоминал Балкли, – что они впали в самое вопиющее безобразие и бесчинство»[360].
Прежде чем покинуть корабль, Балкли попытался отыскать некоторые документы. Бортовые журналы следовало спасать с места крушения, дабы впоследствии Адмиралтейство получило возможность установить потенциальную виновность не только капитана, но и лейтенанта, штурмана и других офицеров. Балкли был потрясен, обнаружив, что многие документы исчезли. «У нас есть веские основания подозревать, что для их уничтожения наняли человека»[361], – вспоминал он. Некто, возможно штурман или даже офицер рангом повыше, хотел скрыть свои действия от проверки.
Прежде чем покинуть корабль, Джон Байрон попробовал забрать свою одежду. Он спустился в кубрик – повсюду плавали остатки стульев, столы, свечи, бумаги, тела погибших товарищей. Байрон попытался пробраться дальше, но корпус просел еще сильнее, и уровень воды начал стремительно подниматься. «Мне пришлось снова забраться на квартердек, я не спас ни лоскутка, кроме того, что было на мне»[362], – отметил он.
Несмотря на опасность, Байрон счел своим долгом вернуться за капитаном Чипом и вместе с несколькими офицерами добрался до операционной. Моряки умоляли капитана пойти с ними.
Чип спросил, удалось ли эвакуировать остальных. «Да, сэр», – ответили матросы и добавили, что только кучка оголтелых бандитов решила остаться. Капитан повторил, что не покинет корабля, пока вся команда не эвакуируется. С трудом его убедили в том, что этих сумасшедших невозможно переубедить – и наконец капитан с трудом поднялся с постели. Опираясь на трость, он попытался идти сам, но, увы, ему требовалась помощь. Скорбная процессия – Чип, поддерживающий его Байрон, матросы с капитанским рундуком на плечах, где среди прочего лежало письмо Ансона, в котором коммодор назначал Чипа капитаном «Вейджера», – медленно двинулась наверх. «Мы помогли ему сесть в лодку, – вспоминал Кэмпбелл, – а потом вынесли его на берег»[363].
Потерпевшие кораблекрушение притулились на пляже под холодным проливным дождем[364]. Чип высчитал, что из первоначального личного состава «Вейджера» в двести пятьдесят матросов и юнг выжило сто сорок пять человек. Изможденные, болезненные, полуголые люди, казалось, потерпели кораблекрушение уже давно. Среди них были и уже семнадцатилетний Байрон, и Балкли, и бесхребетный лейтенант Бейнс, и надменный гардемарин Кэмпбелл, неспособный удержаться от выпивки Козенс и Исаак Моррис – соседи Байрона по кубрику; искусный плотник Камминс, казначей Харви, молодой сильный хирург Эллиот, которого Чип, несмотря на разнос за опиум, считал другом, и матрос-ветеран Джонс. Были здесь штурман Кларк и его сын, восьмидесятилетний кок и двенадцатилетний юнга, свободный черный матрос Джон Дак и верный стюард Чипа, Питер Пластоу. Многие морские пехотинцы погибли, но их капитан Роберт Пембертон выжил, как и его лейтенант Томас Гамильтон, один из ближайших союзников Чипа. Спаслись и несколько инвалидов.
Чип не знал точно, где он и его люди находятся и какие опасности их подстерегают. Вряд ли европейские корабли когда-нибудь пройдут достаточно близко к острову, чтобы их обнаружить. Затерянные посреди нигде, они, казалось, лишены всякой надежды на возвращение домой. «Естественно думать, что для людей, едва не погибших от кораблекрушения, выбраться на сушу было пределом мечтаний, – писал Байрон и добавлял: – Это было великое и милосердное избавление от немедленной гибели, но все же нам пришлось бороться с сыростью, холодом и голодом, и не было никакого видимого средства против любого из этих зол»[365]. Чип считал, что единственный шанс вновь увидеть Британию – сохранить корабль и его команду. Однако он уже столкнулся с неповиновением – кучка отщепенцев на «Вейджере» могла пошатнуть его авторитет в глазах остальных… или уже пошатнула. Не зреет ли заговор? Не винят ли его люди в том, где они оказались?..
Наступила ночь, похолодало, начался дождь. Казалось, пляж продувался всеми ветрами. Хотя Байрон и его товарищи были «слабыми, окоченевшими и почти беспомощными»[366], они отправились искать убежище. Пошатываясь, они двинулись вглубь острова по спутанной болотной траве[367], а затем вверх по крутым холмам, заросшим деревьями, столь же согбенным и побитым ветрами, как потерпевшие кораблекрушение.
Вскоре Байрон заметил куполообразное строение. Около трех метров в ширину и двух – в высоту, оно было покрыто ветками и имело подобие дверного проема. Это сооружение Байрон назвал вигвамом. Он огляделся. Никаких следов обитателей, но они должны где-то быть, на острове или на материке. Внутри хранились копья и другое оружие. Моряки встревожились – они могут попасть в засаду. «Наша неуверенность в их силе и настрое тревожила наше воображение и держала нас в постоянном напряжении»[368], – отметил Байрон.
Несколько человек, ища пристанища от бури, протиснулись в убежище и расчистили место для капитана Чипа, которому пришлось помочь залезть внутрь. В его состоянии он «без такого приюта, вне всякого сомнения, лишился бы жизни»[369], писал Кэмпбелл.
Байрону места не хватило, и вместе с большинством матросов он улегся спать прямо в грязи. Звезды, которые когда-то вели их по морю, скрылись за облаками. Мир погрузился в кромешную тьму, наполненную шумом прибоя, стуком ветвей и стонами больных.
Ночью и утром бушевал шторм. Хотя Байрон и остальные потерпевшие крушение продрогли до костей, они заставили себя встать – лишь трое остались лежать. Они заснули вечным сном.
Чип оперся на трость. Над морем висел туман – плотное серое одеяло. С трудом капитану удалось разглядеть останки «Вейджера» меж скалами. Было очевидно, что Кинг, Митчелл и другие ренегаты, отказавшиеся покинуть корабль, скоро утонут. Чип решил их спасти и отправил молодого Кэмпбелла в сопровождении нескольких матросов на переговоры.
Кэмпбелл отплыл, а войдя в «Вейджер», был ошеломлен бедламом. Митчелл и его банда при содействии боцмана Кинга захватили то, что осталось от корабля. «Одни пели псалмы, – отметил Кэмпбелл, – другие дрались, третьи ругались, а некоторые, напившись, валялись на палубе»[370]. Несколько пьянчуг утонули в луже – их трупы являли собой настоящий апофеоз войны.
Кэмпбелл заметил бочку с порохом и пошел ее спасать. Но двое матросов, озлобленные жестоким обращением с ними во время плавания, набросились на него с криками: «Будь ты проклят!»[371] Третий матрос устремился на него с блеснувшим лезвием штыком. Кэмпбелл со своим отрядом ретировался, оставив ренегатов с их обреченной на погибель добычей.
В тот вечер спящего в убежище Чипа разбудил взрыв, настолько громкий, что эхом отразился от ревущего ветра. Внезапно прямо над ним пролетел металлический шар, врезался в деревья и разрыл землю. Незамедлительно последовал еще один взрыв. Чип понял, что люди на терпящем бедствие корабле, опасаясь, что он вот-вот полностью затонет, стреляли из пушки на квартердеке – сигнал, что теперь они
Оставшихся успешно эвакуировали. Пока они шествовали по острову, Чип не мог оторвать от них взгляда. Поверх обычных просмоленных брюк и клетчатых рубах они напялили одежду из тончайшего шелка и кружева, стащенную из офицерских рундуков.
Поскольку Кинг был боцманом, Чип возлагал на него большую ответственность. Капитан шагнул к боцману. Кинг в своем царственном наряде вел себя как верховный лорд. Левая рука Чипа безвольно болталась, но правой он поднял трость и ударил Кинга с такой яростью, что здоровенный боцман рухнул на землю. Чип поносил его последними словами. Затем он заставил Кинга и остальных, в том числе Митчелла, снять офицерскую одежду. Теперь «бравые мародеры» выглядели «как кучка этапируемых уголовников»[372]. Чип ясно дал понять, что он – капитан и не потерпит неповиновения.
Глава девятая
Зверь
Байрон был голоден. За несколько дней пребывания на острове ни он, ни его товарищи практически ничего не ели. «Большинство из нас голодало уже двое суток, а кто-то и дольше»[373], – писал Байрон. Им пока не удалось обнаружить ни одного животного, которое можно подстрелить. Казалось, тут нет даже крыс. Что еще удивительнее, у берега не водилось рыбы. «Само море, – писал Байрон, – может быть почти таким же бесплодным, как и суша»[374]. Наконец кто-то, отчаявшись, подстрелил чайку. Капитан Чип приказал разделить ее на всех. Мужчины собрали хворост и с помощью огнива принялись разжигать огонь. Наконец повалил густой дым и взметнулись языки пламени. Старый кок Томас Маклин ощипал птицу и сварил ее в большой кастрюле, сдобрив мукой, чтобы получился густой суп. Дымящееся варево разлили в несколько чудом спасенных деревянных мисок.
Байрон наслаждался пищей, но буквально несколько мгновений спустя он и все его спутники ощутили «мучительную боль в животе» и «сильные рвотные позывы»[375]. Мука оказалась заражена. Измученные долгим плаванием и кораблекрушением, теперь моряки страдали еще и от пищевого отравления. Все это вместе с, казалось бы, непрекращающимися бурями лишало всякой надежды на выживание. Спустя столетие британский капитан, чей корабль проходил мимо этого сурового края, отметил, сколь неистово бушевала здесь стихия, назвав его землей, где «в человеке умирает душа»[376].
Сколь голодна ни была команда «Вейджера», люди боялись уходить далеко от пляжа – их страхи подпитывали глубоко укоренившиеся предрассудки. «Твердо уверовав, что, уйдя, дикари притаились поблизости и только и ждут, когда мы разделимся, наши группы не совершали… никаких дальних вылазок»[377], – отметил Байрон. Потерпевшие кораблекрушение в основном жались на узкой прибрежной полосе и не решались исследовать болотистые луга и крутые холмы, поросшие изуродованными ветром деревьями. К юго-западу возвышалась небольшая гора, на севере и востоке виднелись пики пострашнее – один из них в шестьсот метров высотой, с плоской вершиной, над которой поднимался дым, как из курящегося вулкана. Моряки обшарили пляж в поисках мидий и улиток. На берег вынесло обломки: доски палубы, останки грот-мачты, цепной насос, орудийный лафет и колокол. Выбросило и несколько трупов, чей «отвратительный вид»[378] заставил Байрона отпрянуть. Впрочем, вскоре он продолжил поиски и обнаружил кое-что ценнее самого галеона – бочку с соленой говядиной.
Семнадцатого мая, через три дня после крушения, артиллерист Джон Балкли отведал мяса. В дневнике он отметил, что скоро будет Пятидесятница – седьмое воскресенье после Пасхи, когда христиане отмечают момент явления Святого Духа во время праздника урожая. Как говорит Писание, в тот день «всякий, кто призовет имя Господне, спасется».
Как и у большинства потерпевших кораблекрушение, у Балкли не было крова – он бодрствовал и спал под открытым небом. «Лил такой сильный дождь, что мы едва остались живы»[379], – записал он. Тем временем Байрон забеспокоился, что долго без крыши над головой «нам не протянуть»[380]. Температура держалась около нуля, однако из-за влажности и ветра люди буквально коченели. Этот холод убивал.
У Балкли родилась идея. Он подрядил Камминса и нескольких самых отважных моряков и с их помощью вытащил на берег катер, перевернул и поставил на опору килем вверх. Удалось «соорудить некое подобие дома»[381]. Люди сгрудились в убежище. Заметив бесцельно бродящего Байрона, Балкли подозвал его. Вскоре развели костер – люди грелись у этой искры цивилизации. Байрон записал в дневнике, что снял мокрую одежду, выжал и, вытряхнув из нее вшей, надел снова.
Люди обдумывали свое положение. Хотя Чип наказал ренегатов, они оставались источником смуты, в особенности Митчелл. Повсюду в команде Балкли слышал нарастающий «ропот и недовольство» капитаном[382]. Моряки обвиняли его во всех несчастьях и спрашивали себя, что он предпринимает для спасения.
Балкли писал, что без командовавшего ими коммодора Ансона «появилась новая грань»[383]: «всеобщая неразбериха и замешательство» воцарились «среди переставших беспрекословно подчиняться людей». В британском военно-морском флоте добровольцам и насильственно завербованным морякам после гибели их корабля жалованья не полагалось, и, как утверждали двое потерпевших кораблекрушение, большинство из них вместе «Вейджером», скорее всего, лишилось заработка и страдает задаром. А разве тогда они не вправе быть «сами себе хозяевами и больше не подчиняться командирам»[384]?
Кое-какие жалобы на Чипа зафиксировал в дневнике Балкли. Посовещайся капитан с офицерами, «возможно, удалось бы избежать нынешнего бедственного положения»[385], писал он. Тем не менее Балкли старался открыто не поддерживать агитаторов, подчеркивая, что он «всегда действовал, подчиняясь приказам»[386]. Многие недовольные продолжали к нему тянуться. Он доказал свои способности во время плавания (не он ли умолял капитана развернуться?), а теперь он казался самым сердечным среди них. Он даже соорудил для них пристанище. В дневнике Балкли процитировал поэта Джона Драйдена:
Балкли понимал, что надо искать пропитание, иначе гибель неминуема. Вдобавок он попытался точно определить местонахождение группы, нанеся на карту звезды и произведя счисление пути. Он прикинул, что они застряли у чилийского побережья Патагонии, примерно на 47 градусе южной широты и 81 градусе 40 минутах западной долготы. Увы, эта информация не особо помогла. Что это за остров? Всегда ли он столь враждебен человеку? Некоторые моряки, поскольку за горами не было видно ничего, полагали, что они и вовсе на материке. Увы, то были домыслы. Однако подобные настроения хорошо давали понять, что знания нужны не меньше, чем пища. И если Балкли хочет отыскать обратную дорогу к жене и пятерым детям, ему надо обрести и то и другое.
Буря на мгновение утихла, и Балкли увидел непривычное солнце. Зарядив мушкет, он отправился с отрядом на разведку. Байрон пошел с другой вооруженной группой, настаивая на том, что у них нет иного выбора. Люди брели, увязая в липкой грязи, по лугам и склонам холмов. Они карабкались по вывороченным ветром с корнем гниющим стволам, а деревья, как живые, так и мертвые, были прижаты друг к другу настолько плотно, что продираться приходилось точно сквозь живую изгородь. Ноги и руки опутывали корни и лианы, шипы обдирали кожу.
Байрон, хоть и устал, продолжал восхищаться необычной растительностью. «Древесина здесь, – писал он, – в основном ароматическая: железное дерево, древесина насыщенного темно-красного оттенка, и другая – ярчайше-желтая»[388]. Видел он и разных птиц – вальдшнепов и колибри, острохвостых райадито и, как он выразился, «крупную разновидность красногрудой малиновки»[389], то есть длиннохвостого лугового жаворонка. Если не считать морских птиц и грифов, посетовал он, эти пернатые, видимо, были «единственными обитателями острова»[390]. (Спустя столетие британский капитан отмечал то же самое: «Будто довершая картину уныния и полного запустения, даже птицы, казалось, избегали его окрестностей»[391].)
Отойдя от своих спутников, Байрон заметил сидящего на вершине холма стервятника с лысой головой. Стараясь не издать ни звука – чтобы не зашелестели листья или не хрустнули ветки под ногами, – Байрон подкрался к нему. Он уже целился, как вдруг услышал вблизи громкое рычание. Байрон бросился бежать. «В лесу было так темно, что я ничего не видел, – отметил он, – но когда я бежал назад, этот рык преследовал меня по пятам»[392]. Сжимая мушкет, юноша продирался сквозь колючие ветки. Наконец он добрался до лагеря и узнал, что другие, по их словам, не только слышали рычание, но и видели «очень большого зверя»[393]. Возможно, это был просто плод воображения – разум, как и тело, ослаб от голода. А может, в зарослях и правда скрывался зверь.
Некоторое время спустя потерпевшие кораблекрушение отказались от попыток пересечь остров – он был слишком непроходим. Единственной пищей, которую им удалось добыть, была пара подстреленных вальдшнепов и немного дикого сельдерея. «Что касается еды, то на этом острове ее нет»[394], – заключил Балкли. Байрон считал, что эту местность «едва ли можно сравнить с какой-либо частью земного шара, поскольку она не дает ни плодов, ни зерна, ни даже корней для пропитания человека»[395].
Байрон с несколькими спутниками взобрался на небольшую гору над лагерем, надеясь лучше понять, где они оказались. Склон был таким крутым, что людям пришлось прорубать ступени. Когда Байрон, вдыхая разреженный воздух, добрался до вершины, вид открылся захватывающий. Не осталось никаких сомнений, что они находятся на острове. Он простирался примерно на три километра с юго-запада на северо-восток и почти на шесть – с юго-востока на северо-запад, где был разбит лагерь.
Куда бы ни бросил взгляд Байрон, местность была дикой, суровой и… пугающе красивой. На юге виднелся еще один казавшийся пустынным остров, а далеко на востоке – гряда покрытых льдом вершин, материковые Анды. Глядя на остров, где сел на мель «Вейджер», он заметил, что его со всех сторон омывает бушующее море – «место действия», как он выразился, «мрачных бурунов, которые у самых смелых отобьют охоту предпринимать попытки на маленьких лодках»[396]. Казалось, спасения нет.
Глава десятая
Новое убежище
Капитан Дэвид Чип вышел из своего соломенного убежища с пистолетом в руках. Ему казалось, что люди все чаще смотрят на него так, будто что-то замышляют. Он мог утерять доверие – в конце концов, это
Чип чувствовал, что сейчас как никогда важно сплотить команду вокруг себя. Много позже, в 1945 году, ученые исследовали важность единства в экстремальных ситуациях. В ходе одного из самых всесторонних современных исследований человеческих лишений, известного как Миннесотский эксперимент по голоданию[397], удалось оценить влияние голода на группу людей. На протяжении полугода тридцать шесть мужчин – холостые, здоровые, доказавшие свою уживчивость пацифисты – сократили потребление калорий наполовину. Мужчины лишились сил и выносливости – потеряв примерно четверть веса тела каждый – и сделались раздражительными, угрюмыми и неспособными сосредоточиться. Многие добровольцы надеялись, что в результате самоотречения они, подобно буддийским монахам, достигнут просветления, однако голод обнажил другую их сущность. Люди стали более жестокими, начали воровать и драться за еду. «Скольким людям я причинил боль своим безразличием, ворчливостью, извращенной одержимостью едой?»[398] – писал один испытуемый. Другой кричал: «Я хочу покончить с собой». Позднее он обратился к одному из ученых и сказал: «Я хочу убить
Потерпевшие кораблекрушение были истощены еще во время плавания и калорий получали гораздо меньше, чем участники эксперимента, а страданий на их долю выпало куда больше – даже погода, казалось, хотела их убить[401].
Поделиться книгой: