Рассвет. XX век

— Да ладно тебе. А возьму и подниму, — обиделся мальчик.

— Надорвёшься!

— Не надорвусь!

Я открыл глаза. В этот раз самочувствие было неплохим, не то что во дворике Берлина. Головная боль исчезла без следа, равно как и преграда, которая не пускала меня к моей памяти.

— О, очухался наш свин, — с пренебрежением сказала вредная девчонка.

— Услышит же!

— Да он тупой, как бревно, ещё и пьяный. Ничего не поймёт. А если и поймёт, то не запомнит.

Я узнал и её, и паренька возле неё. Они были воспитанниками церковного приюта Шмаргендорфа, которым заведовал преподобный Отто Браун, наниматель Макс Кляйна на высокую должность сторожа.

На практике никаким приютом Браун, конечно, не владел. Для этого существовали монастыри. Судьба сирот, живших в старом доме на церковной земле, была куда печальнее. Они не удостоились чести попасть в настоящий приют, потому как те были переполнены. Отто Браун просто взял под опеку шестерых детей своих прихожан. Их отцы погибли на войне, матери — из-за болезней или голода. Дальние родственники от сирот отказались. В первый год мало кому удавалось прокормить своего ребёнка, куда уж заботиться о чужих! Вот и получилось, что лишённых крова бедняжек приютил сердобольный пастор.

Чиновники из союза немецких евангелических церквей хвалили христианскую благодетельность отца Брауна, однако финансировать её отказывались. Спасала приходская десятина, на которую каким-то чудом выживали сам пастор, его экономка, старая фрау Шнайдер, шестеро детей и Макс Кляйн. В обязанности того входило присматривать за маленьким церковным кладбищем, а также заниматься хозяйственными делами церкви — например, ремонтом.

Кляйн работу не любил и проводил дни, похрапывая на своей койке или напиваясь, если выпрашивал у кого-то деньжат в долг. Поскольку отец Браун был человеком мягкосердечным, Макса он не выгонял. Скорее всего, он видел его кем-то вроде очередного сироты, остановившимся в развитии ребёнком в теле взрослого.

Ничего удивительного, что ребята, обнаружившие меня напротив кирхи, отнеслись ко мне без уважения. Война сломала Кляйна, однако она не пощадила и сирот. С чего бы им жалеть эту развалину в человеческом обличье? Малыш — не худшая кличка, которую они могли дать Максу.

Я вскочил на ноги, отчего испуганные дети вздрогнули. Я встретился взглядом с девочкой. Смешинка, искрившаяся в её глазах, исчезла.

— Слушай, он какой-то не такой… — пробормотала она мальчику.

Стоило мне пошевелиться, как оба, не сговариваясь, рванули к кирхе. Наверняка решили, что я всё-таки сообразил, что они говорили обо мне, и собираюсь задать им трёпку. Но меня занимало другое.

Я полной грудью вдохнул вечерний воздух. Мысленно прогнал диагностические тесты личности для определения ментального воздействия на себя. Ничто не выдавало фальши. Если окружающий меня мир — это галлюцинация, иллюзия псионического существа, которое решило со мной поиграть, то моим методам распознания она не поддаётся.

Следует мыслить логически. Если я всё ещё нахожусь на планете, которую обрабатывал, парни из прикрытия меня обязательно вытащат, чего бы им это ни стоило — Институт своих не бросает. Данные о физических показателях полевых агентов исправно передаются на станцию имплантом в основании черепа. Прожарку моих мозгов враждебно настроенным менталистом сенсоры явно не пропустят мимо.

Но что, если эта сущность… пусть будет Существо… так вот, это Существо замедлило моё субъективное время и я по-прежнему лежу на окровавленном алтаре? С учётом сложности и реалистичности окружающего пространство энергии на симуляцию ушло немало. Как можно сбежать из настолько хитроумной ловушки? Даже если я убью себя, скорее всего, добьюсь лишь перезагрузки среды. У того, кому хватило сил создать подобную тюрьму, хватит разума и на то, чтобы предусмотреть очевидные шаги. В худшем же случае я погибну окончательной смертью, если фокусирующий луч не успеет подхватить моё сознание.

Все проведённые тесты в один голос твердили, что вокруг — реальность. Если я буду воспринимать мир иначе, то не добьюсь ничего. Потому — невозможное, но вероятное следует предпочитать тому, что возможно, но невероятно. А именно, стоит принять как данность, что Существо перенесло меня на другую планету, искажённую копию Земли… либо это она и есть, Земля прошлого.

Телепортация? Перемещение во времени? Современной псионике такое неподвластно. Так кто же это Существо? Само собой, не бог, мысли об этом я даже не допускал.

Скорее всего, мне не посчастливилось столкнуться с неким космическим паразитом, поселившимся на планете, где я работал. Мощь его была неоспорима, а вот техника страдала: при переселении в новое тело я заработал временную амнезию. Технология фокусирующего луча таких огрехов была лишена.

Версия о том, что Существо намеренно лишило меня памяти, не выдерживало критики. Зачем ему это, если оно хотело наказать чужака, вторгшегося в его владения? Сотрёшь память — сотрёшь личность, наказания не выйдет. Потому я и склонялся в пользу теории о перемещении во времени. Ну как мог могущественный псионик, способный создать и поддерживать многогранную иллюзию, ошибиться в таком пустяке? Хотя поведение Существа не соответствовало ожидаемому психопрофилю сущности с силами планетарного масштаба… но это если ориентироваться на людскую психику.

Как бы то ни было, агенты Института не привыкли сидеть без дела. Если это действительно иллюзия и я лежу на алтаре, то рано или поздно силы Существа иссякнут, и я открою глаза под мягким светом ламп орбитальной станции. А если это бесконечно далёкая Земля прошлого… Что ж, тогда впереди много работы; текущая ситуация не особенно-то и отличается от моих обычных трудовых будней.

Я припомнил последние слова Существа. Сопоставил с тем, что мне известно о нынешнем времени. Если хронология этой Земли совпадает с моей, то я недавно отгремела Первая мировая война. Вскоре за ней должна последовать Вторая…

Полевым агентам Института история древних времён преподавалась спустя рукава. Обычно углублённое изучение начиналось с Шестой мировой, так как на её примере удобнее всего было рассматривать искажения человеческой психики, которые приводили к воронке эскалаций.

Но Существо обещало, что вскоре будет ещё одна война. Мои личные заключения это подтверждали — не зря заглянул в библиотеку и перетряхнул разум Кляйна. А вернувшаяся память позволила укрепиться во мнении, что сближение Германии, развитой индустриальной державы, с СССР, на территории которого располагается мощнейшая ресурсная база, — наилучший курс действий. Плюс к этому Союз, в основе которого лежало социальное равенство, представлял собой зародыш общества, при правильном наставлении наиболее способного приблизиться к моей «современной» цивилизации.

Любой мало-мальски приличный аналитик после изучения общественных тенденций пришёл бы к такому же выводу.

Я усмехнулся. Любопытную стратегию выбрало Существо, чтобы наказать меня. Я посвятил жизнь тому, чтобы вколотить разум в людей, которые изо всех сил мечтали остаться дикарями. Что стоит сделать это в очередной раз? Правда, похоже, что права на ошибку у меня в этот раз нет, орбитальная станция не вытянет сознание, чтобы перенести в другой носитель… Что ж, как-нибудь обойдусь.

Чутьё подсказывало, что просто так, без присмотра, Существо меня не оставит. А значит, в будущем оно может вмешаться в проводимые операции. Моя задача, как полевого агента, вовремя отследить его влияние и предотвратить его.

Я оглядел кирху в сгущавшемся сумраке.

— Ты нарочно засунуло меня в человека, который живёт в церкви? — громко спросил я. — Иронию оценил. Но не думай, что я сдамся. Ты ещё пожалеешь, что связалось с выходцем из Института!

Темнота промолчала.

* * *

[1] Вильмерсдорф — на тот момент административный округ Берлина, располагался на юго-западе города. Известен тем, что после революции 1917 года его облюбовала русская эмиграция. Впоследствии был объединён с округом Шарлоттенбург.

[2] Мешочничество — здесь: практика поездок в деревни из города для покупки еды для себя или для последующей перепродажи.

[3] Малыш — ироническое прозвище; тут обыгрывается фамилия Макса Кляйн, которая буквально значит «маленький».

[4] Auf die Liebe! Auf die Neuvermählten! — тост с немецкого «За любовь! За молодожёнов!»

Глава 6

Преподобный Отто Браун, долговязый мужчина слегка за сорок, привык вставать засветло. Как известно любому порядочному лютеранину, самый жирный червячок достаётся ранней пташке. Для священника, вечно ищущего способы прокормить своё большое, хоть и неродное семейство, поговорка была актуальна вдвойне. Он крепко верил в то, что в первую очередь Всевышний помогает тем, кто помогает себе сам.

Проснувшись, Отто последовал своей утренней рутине. Он вознёс Господу молитву, протёр и надел свои очки, умылся, оделся и расправился со скромным завтраком, который для него с вечера оставила фрау Шнайдер. Однако привычное течение событий нарушилось, когда преподобный Браун вышел наружу. Его внимание привлёк свет в кладбищенской сторожке. То было дряхлое деревянное сооружение, возведённое чуть ли не при Вильгельме Первом с той единственной целью, чтобы через несколько лет построить на его месте что-нибудь подобающее. Как это водится, временное обернулось постоянным.

Когда отец Отто пребывал в хорошем настроении, он любил порассуждать на тему вечного и преходящего. Ряды могил и покосившиеся памятники настраивали его на философский лад. Но в то утро он проснулся с головной болью и лёгким насморком, последние марки десятины были потрачены ещё вчера, а жалованье в деревенской школе, где он преподавал, задерживали уже второй месяц, — и это ещё мелочи по сравнению с главной бедой, над которой был властен разве что Господь.

В общем, вместо обычных философских мыслей его голову наполнили подозрения о том, что в сторожку забрался вор. Так как жить в ней последние лет тридцать было попросту опасно, её приспособили под сарай. Там хранили инструменты, такие же старые, как и само здание. Никто в здравом уме не покусился бы на них…

Тем не менее Германия нынче мало походила на прежнюю себя. Орднунг, который жители Пруссии раньше впитывали с молоком матери, теперь мало что значил, хотя некоторые и цеплялись за его призрак. К сожалению, попутно они цеплялись и за другие призраки — вроде необходимости вернуться в окопы и как следует вдарить по Антанте. Отец Отто этого желания не разделял. Он был миролюбив и даже трусоват, когда дело касалось пальбы. Сказывался случай, когда его, полевого священника, едва не пристрелил английский снайпер. Тогда пуля оцарапала ему щёку.

Преподобный Браун вернулся в дом и прихватил оттуда увесистую кочергу. Несмотря на кротость характера и стремление видеть в людях лучшее, он считал, что добрые намерения и кочерга куда убедительнее просто добрых намерений. Хоть он и не собирался пускать её в ход, мало ли что приключится. Несмотря на робость перед свистом снарядов, он был весьма храбр, когда дело доходило до кулачных потасовок. Сказывалась бурная молодость, проведённая на дюссельдорфских окраинах.

Утро выдалось зябким. Ступая между покосившихся оградок, он ёжился от прикосновений тумана, который норовил забраться под сюртук и брюки.

Ещё на подходе к сторожке-сараю до слуха пастора донеслось басовитое бормотание. Преподобный Браун добрался до двери и осторожно заглянул внутрь. От увиденного он обомлел. Позабытая кочерга выскользнула у него из ладони и упала на землю.

Человек, раскладывавший инструменты на древнем столе, где стояла керосиновая лампа, обернулся. От его улыбки Отто побледнел. Она была… многообещающей. И не сулила ничего хорошего. Так скалились солдаты во время штыковой атаки, закалывая противника в его траншеях.

К счастью, человек быстро заметил, какое впечатление произвела его кривая ухмылка, и стёр её со своего лица.

— А, это вы, герр Браун. А я решил произвести инвентаризацию имущества, которым мы располагаем.

— И-инвентаризацию?.. — как попугай повторил пастор.

— Да-да, знаете, я прогулялся по кладбищу. Оно в отвратительном состоянии! Конечно, за многими могилами некому ухаживать. Полагаю, эта обязанность лежит на церкви, на чьих землях она находится, а значит, на нас. И я, как сторож, должен что-то предпринять. А для этого нужны рабочие инструменты, а также материалы. Ведь верно?

Взгляд человека упал на валявшуюся кочергу. Преподобный Браун попытался ногой отпихнуть её за дверь, не преуспел в этом и, ужасно смутившись, поднял её. Она бы тут ничего не решила. Отто был рослым и имел крепкую комплекцию, пусть и недоедал последние годы. Но в сравнении со своим собеседником он выглядел как безобидный тощий подросток. К тому же у преподобного не было ни одной причины бросаться на того, кого он отлично знал.

— А я вот…

Отчего-то Отто никак не мог заставить себя объяснить, почему он здесь появился. Может, это из-за улыбки? Его передёрнуло. Ситуация была в высшей степени дурацкой. Он помахал кочергой.

— Принесли на инвентаризацию? — догадался его собеседник. — Но позвольте, кочерга не относится к строительным и слесарным принадлежностям. Лучше вам вернуть её на кухню, пока фрау Шнайдер не хватилась её.

— Да. Да. Разумеется, — закивал отец Отто.

Он был сбит с толку. Собеседника-то он знал, вот только в знакомый образ решительно не вписывалась эта новая манера речи. Слишком чистой она была. Ни пауз, ни запинок, да и густой саксонский акцент уже не так резал слух. И это не говоря о сложных словах!

Перед уходом преподобный Браун спросил:

— М-м-м, вам не нужна помощь, герр Кляйн?

По неведомой причине он не мог обратиться к нему иначе. Вчерашний Макс Кляйн внушал жалость и каплю страха, как помятая жизнью дворняга, которая может цапнуть. А что внушал этот новый, преобразившийся тип, с которым Отто столкнулся в сарае, он ещё до конца не понял.

— Уверен, у вас хватает своих дел. И не нужно формальностей.

Уголок рта Макса дёрнулся в намёке на улыбку, однако он вовремя оборвал её. Вместо этого он поскрёб ногтем молоток, ржавчины в котором было как бы не больше, чем железа.

— Непорядок, совсем непорядок… — хмыкнул он.

Отто Браун почесал в затылке и отправился возвращать кочергу на её законное место.

— И какого пойла он вчера нахлестался? — спросил он у серого утра. — Да уж, в деревенской забегаловке такого не нальют!

Ответом ему стал порыв ледяного ветра.

Формально Макс ездил в Берлин в поисках нормальной работы. На это он с завидной регулярностью одалживал деньги у Отто, который, несмотря на то что осознавал, что ему вешают лапшу на уши, продолжал давать их. Он верил в то, что человек способен измениться и что Господь укажет дорогу ищущему. Во имя этого перед каждой ссудой он читал Кляйну проповедь, однако святое учение не находило отклика в пропащей крестьянской душе.

Фрау Шнайдер, хоть и была экономкой у священника, во вторые шансы не верила. Она изрядно песочила Брауну мозги на этот счёт, требуя выгнать Кляйна. Финансовое положение шмаргендорфской кирхи было отчаянным. К стыду своему, отец Браун начал прислушиваться к её речам, пусть ему и было жаль потрёпанного войной бедолагу.

И вот награда за все его мучения! В Максе Кляйне проснулась совесть! Прежде он и пальца о палец не ударил, чтобы сделать что-то в церкви и прилегающей к ней территории. Видимо, вчерашнее наставление принесло-таки плоды. Отец Отто нарадоваться не мог на свою находку — цитату из Послания апостола Павла, который сказал: «И не упивайтесь вином, от которого бывает распутство; но исполняйтесь Духом». Наверняка она-то и убедила Макса отринуть жизнь во грехе!

От прилива чувств отец Отто стал насвистывать весёлый мотивчик. Он вернул кочергу и захватил в кирхе Библию. Перед началом занятий в школе ему надо было провести парочку быстрых освящений. Кто-то сказал бы, что без соблюдения всех процедур ритуал нельзя считать свершившимся. Но преподобный Браун возразил бы таким скептикам, что Господь и без воскурения благословит новый амбар, а сэкономленное время позволит его скромному слуге заработать больше денег — между прочим, для того, чтобы прокормить сирот.

Отец Отто умел принимать подарки судьбы с достоинством и без лишних вопросов. Будь то разительная перемена в поведении сторожа или просьба зажиточного молочника прочесть молитву для того, чтобы помочь его курам нестись. Он был из оптимистов.

* * *

Если утро Макс Кляйн провозился в сарае, то большую часть дня он провёл на кладбище — подправлял ограды, выпрямлял съехавшие памятники и чинил кресты. Фрау Шнайдер, дородная женщина с довольно заметными усиками над верхней губой, сперва заподозрила подвох. Она отправилась выяснить, чем на самом деле занят непутёвый сторож. Ведь не может же быть, чтобы человек разом переменился. Знать, Макс вздумал раскопать могилы, чтобы повытаскивать золотые зубы, или ещё какую-нибудь пакость.

Но как ни присматривалась она, ничего преступного в его действиях не нашла. Он трудился с полной отдачей, притом ловко, словно всю жизнь только и работал столяром.

— Ишь, пашет! Будто подменили, — вынесла вердикт фрау Шнайдер, когда стало ясно, что ни на чём предосудительном она Кляйна не поймает. — Допился до горячки и свихнулся, не иначе.

Ворчала она больше по привычке. Ей понравилась и отлаженность движений Макса, и то, что он, когда она подошла, прервался, чтобы любезно поприветствовать её. Прежде они были не в ладах. Фрау Шнайдер не давала ему на выпивку и подговаривала отца Отто выгнать трутня, а Кляйн в ответ звал её уродливой толстухой и обещал как-нибудь проучить её по-особому, по-фронтовому. Вежливый и трудолюбивый Макс отвечал её понятию приличного человека куда больше.

Но вконец она расчувствовалась, когда он пообещал посмотреть плиту, у которой осыпался угол. Преподобный Браун при всех его достоинствах ничего не смыслил в бытовых проблемах. В обед она вынесла Кляйну полную тарелку заливного и стопку рома, бутылку которого хранила в своей комнате. К рому фрау Шнайдер питала настоящую страсть, которую скрывала от пастора, чтобы не стать объектом его нравоучений. Она оправдывала себя тем, что знала меру, в отличие от Кляйна. Отчасти это было правдой. По вечерам от фрау Шнайдер тянуло спиртным, однако речь её оставалась твёрдой, а разум — острым. Поэтому всё знавший Отто притворялся, что ничего не замечает. Он был из тех чудаков, кто прощает людям их недостатки.

Заливное Макс съел с огромным удовольствием, а от рома отказался, чем окончательно покорил сердце фрау Шнайдер. Она сама хлопнула рюмку; когда же из школы пришли дети, она погнала мальчиков на помощь Кляйну, забрав на кухню девочек.

Поначалу сироты отнеслись к поручению с недоумением. Им было прекрасно известно о том, что церковный сторож был ленив, а кроме того, глуп и пропит. Порой они издевались над ним в лицо, заворачивая оскорбления в простенькие иносказания. Жалкий умишко Малыша, как они его прозвали, не мог сообразить, что речь шла о нём, и потому дети оставались в безопасности. Он не обращал на них внимания, как не обращал внимания на дыры в своём пальто и утончившиеся подошвы ботинок.

Теперь всё было иначе. Малыш вдруг открыл в себе дар командира. Он вручил мальчикам инструменты, сверкавшие как новые, разбил кладбище на участки и распределил их среди парней. Себе он дал кличку Первый и забрал участок номер один. Второй достался мальчику с позывным Второй. И так далее… Обычно немногословный, сегодня он много шутил. В нём бурлила энергия, не откликнуться на которую было невозможно. Вопреки всему прошлому опыту общения с Малышом, постепенно мальчики стали оттаивать. Этому способствовало и то, что работал он за пятерых. Задача, прежде казавшаяся долгой и утомительной, рядом с ним приобретала вид игры. Кто-то выдергивал сорняки на заросших могилах, кто-то подметал и вычищал скрывшиеся за многолетней грязью дорожки, кто-то помогал Максу придерживать рассохшиеся доски, когда тот выправлял покосившиеся кресты — работы хватало на всех.

Так они провозились до вечера — и результат поразил их. Да, кладбище было маленьким, но поверить в то, что они справились всего за день, всё равно не получалось. В чудеса они не верили, сиротская жизнь этому не способствует, но как ещё назвать такой подвиг, если не чудом?

Один из детей высказал общую мысль вслух. Малыш, сладко потягивавшийся, внезапно ответил:

— Плодами собственного труда. Запомните, чудеса — это отговорка идеалистов и лентяев, которые перекладывают ответственность за себя на других. На бога, на судьбу или удачу — неважно. Труд — это первейшая потребность здорового организма. Мало что приносит столько радости, как хорошо сделанное дело.

Он подмигнул детям и продолжил:

— Да вы и сами должны были заметить. Ну, как вам вид?

Он широким жестом руки обвел кладбище

— Разве не приятно смотреть на результат дела своих рук?

Рассуждения о труде от Малыша, который до сего дня только жрал, спал и пил, сначала показались детям забавными, однако правда в его словах была. Несмотря на усталость, все чувствовали странный подъём духа. Перешептываясь, ребята побрели обратно в кирху. Этот, обновлённый Малыш вызывал у всех странные чувства, и им пока не удалось в них разобраться. Но одно было ясно: теперь хихикать над ним, в надежде, что тот не поймет насмешки, уже не получится.

* * *

От кухонной печки исходило уютное тепло. Оно усыпляло, но я стойко боролся с искушением и продолжал вырезать из деревяшки фигурку. Я пообещал одной из девочек лошадку, если она сварит вкусную кашу. Вот и выполняю. Заодно потренирую мелкую моторику.

Вокруг меня сидели дети — все пятеро. Они наблюдали за мной, а я придумывал способ выяснить их имена и не выставить себя придурком в процессе. Кляйну было плевать на сирот, он игнорировал их, а я, глядя на их мордашки, чувствовал себя неуютно. Ну не обращаться же к ним вечно по номерам! Тем более что девчушки в ремонте не участвовали.

Тело, не привыкшее к жёсткой эксплуатации, ныло после сегодняшнего. Ничего, то ли ещё будет! Это лишь лёгкая разминка перед тем, что обрушится на него в будущем. Не забыть бы только найти или изобрести нужные препараты, чтобы в один прекрасный миг не грохнуться с инфарктом от переработки. Нет уж, у меня грандиозные планы, и нельзя срывать их из-за такой мелочи, как отказавшие внутренние органы. Я выжму из этого организма всё без остатка; что-то мне подсказывает, что Существо не предоставит мне новый в случае чего.

Первый день среди знакомых Макса прошёл отлично. Я не старался подражать его прежнему поведению. Они всё равно заметили бы неладное, да и характер Кляйна был мне глубоко противен. Так что я принял волевое решение, что называется, открыть дверь с ноги. Ошеломить всех так, чтобы они и думать забыли о старом Кляйне, ломая голову над поступками нового. По крайней мере, это было частью обоснования.

Вторая часть заключалась в том, что мне хотелось хоть как-то отблагодарить людей, которые так долго выносили Макса. Благодаря их терпению мне было откуда начать. Подправить хозяйство пастора было меньшим из того, что я был обязан предпринять.

В-третьих, инспекция сарая должна была показать, какими ресурсами я обладаю. Она и показала: ресурсов почти что нет. Не считать же за них несколько молотков, пару коробок гвоздей, три пилы и старую, но прочую столярную утварь? Ещё были доски, однако практически все они ушли на подновление оград и крестов. Да и что мне с ними делать прикажете? Смастерить аэроплан? Даже здешние самолёты ушли дальше, хоть и ненамного.

В-четвёртых, я планировал попросить у пастора партитуры и органные ноты. Нужно подучить местные композиции. Бывшим воякам наверняка захочется чего-то солдатского или хотя бы знакомого, а переложить ноты с органа на пианино я всяко сумею.

В будущем задачу идеальной мелодии решили математически. Мне же, как человеку, который не увлекался музыкой и изучал её лишь в виде базового курса, оставалось полагаться на интуицию — подход устаревший, если не примитивный. Впрочем, я не сомневался, что рядовой солдатне моя игра понравится. Она к большему не привыкла, вон как расчувствовались мясник с сыном. Но с офицером могли возникнуть трудности. Стоило постараться, чтобы завоевать его без остатка.

В-пятых… Я во весь рот зевнул. Что там было в-пятых? Кажется, проверка выносливости на средней дистанции…

Но какова ирония! Чтобы я, полевой агент Института Развития, пахал на церковь, занимаясь починкой крестов? Коллеги знатно посмеялись бы, если бы узнали.

Или нет. Доводилось мне внедряться и в религиозные культы. Но тогда я твёрдо знал, что они собой не представляют ничего, кроме переплетения суеверий и страха перед неизвестностью. Появление Существа поменяло расклад. Вполне вероятно, что оно питалось энергией людей, которые молились ему. То есть преподобный Браун, сам о том не подозревая, мог насыщать чрезвычайно могущественного пришельца-псионика. Это, кстати, было одной из причин, по которой я хотел сблизить Германию с Советским Союзом. Распространение атеизма неизбежно ударит по Существу; даёшь бой иномирным сущностям!