Рассвет. XX век

Тем не менее порадовало то, что привести руки в порядок было возможно. О по-настоящему тонких манипуляциях пальцами на первое время лучше забыть, однако при должной работе на кое-что они сгодятся. Тяжело, но ничего не попишешь! Такой уж достался материал.

Я закончил издеваться над пианино, размял не привыкшие к игре руки и обернулся к слушателям. В груди неприятно кольнуло.

Мясник и его сын сидели бледные, с красными глазами. Густав вытирал рукавом слёзы и сопел, губы Курта подрагивали. Какое там приглашение в клуб! Лишь бы деньги не отобрал за такое-то представление. Я трезво оценивал свои способности, посредственность ещё не повод рыдать. Значит, причина в теле Кляйна. Оно для искусства не приспособлено, если это не искусство крошить черепа врагов.

— Герр Кляйн, вы волшебник! — справившись с собой, воскликнул Густав.

Не опосредованное ли это обвинение в колдовстве, чтобы затем меня сжечь за надругательство над музой?

Прежде чем я ответил, Курт хрипло добавил:

— Вас… тебя одарил сам Господь, Макс!

— Ну нет, это уж точно не так, — нахмурился я.

Незачем приплетать вымышленных сущностей туда, где и без них всё ясно. И таланты, и слабости — лишь продукт генетики, среды воспитания и труда учителей. Привычка списывать объяснимые явления на работу неведомых сил была для меня сродни помешательству. Впрочем, не тронулись ли мясник и его сын, пока слушали мою игру? Иначе с чего бы им хвалить её… Но опыт работы с людьми подсказывал, что они не сошли с ума. Разгадка была куда проще. Уровень, который я считал посредственным, им виделся недосягаемым. Тот же принцип, что и со здешними автомобилями: что для местных — вершина технического прогресса, для меня — дышащая на ладан колымага.

Мецгер-старший вскочил со стула и хлопнул меня по спине, горячо зашептав:

— Брось строить из себя скромнягу! Ты обязан… Нет, ты точно должен… Поверь, такой шанс упускать нельзя!.. О, с тобой у нас точно получится, господа офицеры падки на хорошую композицию… Только… — Он смутился. — Нужно будет что-то побоевитее, понимаешь? Из солдатского репертуара. Чтобы сердца заколотились, как при принятии присяги, понимаешь меня?

Я не понимал, о чём и сообщил ему. Тогда, от волнения обливаясь потом, Курт стал рассказывать о своей задумке.

Как я и догадывался, Мецгер-старший вращался в военных кругах, среди солдатни и унтеров. Недавно его сослуживец учредил новое «Сообщество взаимопомощи бывшим фронтовикам», на которое возлагались немалые надежды. Далеко не всем боевым товарищам мясника удалось устроиться в жизни, многие до сих пор существовали без цели и смысла. Сообщество же собиралось помочь им, но для этого оно нуждалось в деньгах. Вот о финансировании-то и должна была зайти речь на собрании, которое должно было состояться через месяц с небольшим, в первых числах января.

На обсуждение согласился зайти некий Людвиг Бек, действующий офицер рейхсвера, который приехал в Берлин из Мюнстера. Обладая связями в металлургической промышленности, Бек был большой фигурой и имел доступ к немалым деньгам. Чем его заманил председатель на встречу, Курт не имел ни малейшего понятия, однако верил, что надо ковать железо, пока горячо.

— Упустим его — всему конец! — закончил он страстно.

— Не вы ли утверждали, что деньги скоро обесценятся? — хмыкнул я.

Он поморщился.

— Да что — деньги, деньги… Не в них счастье. Я боюсь… — Курт зыркнул на Густава, и тот убрался из комнаты. — Ты же слышал новости, Макс, не мог не слышать!

Он со значением посмотрел на меня и проронил:

— Французы. Если они снова полезут… А они, жабоеды проклятые, полезут! В правильных газетах все первые полосы об этом. Соцдемовские слизняки не дадут отпор французам, если те опять займут Рур. И если полыхнёт… нужно заранее всё продумать. Понимаешь, Макс? Чтобы мы, немцы, терпели унижение за унижением — не бывать такому! Они за всё ответят. Поплатятся за наши страдания!

Я с трудом удержался от усмешки. Подумать только, скачет на одной ноге, а всё о том же болтает — о величии, о мести, о восстановлении мировой справедливости. Хотелось спросить: а если случится мясорубка, пошлёт ли он в неё Густава? Согласен ли он, чтобы его сын вместо него выхаркивал лёгкие после иприта? Я не спросил лишь потому, что догадывался об ответе. И даже о том, что скажет сам паренёк.

Положительно, нужно здесь всё менять. Худой мир лучше доброй войны. Четыре года относительного затишья заставили некоторых позабыть эту простую истину. Но для того, чтобы напомнить о ней железноголовым, необходимо что-то собой представлять. Иметь силу, с которой будут считаться. Иными словами, нужно выбиться из серой массы в узкую прослойку тех, кто в действительности принимает решения. А они едва ли сами заседают в правительстве — скорее уж прикрываются им. Платят говорящим головам, чтобы те успокаивали народ, пока элиты его грабят.

Знакомство с офицером, который вертится среди промышленников, будет неплохим началом пути. Но уж чего я совершенно точно не намеревался допускать, так это очередной бессмысленной войны — ради чести, блага нации и прочей чепухи. Война — это та же торговля, где ты пытаешься выбить товар из рук партнёра; честным трудом и сотрудничеством можно добиться куда большего, чем размахиванием острой палкой, словно дикарь.

— Так и что вы хотите от меня? — спросил я у Курта.

А хотел он не так уж много. Просто появиться на собрании на правах рядового участника и сыграть пару композиций для герра офицера, ничего более. Ну и, само собой, помочь с перевозкой пианино — его одолжит для Сообщества сам Мецгер-старший. Я согласился прийти через три дня, тогда же в зале собрания будет председатель. Встречусь с ним, чтобы показать солдатскую книжку и официально записаться в ряды клуба тех, кто не наигрался в войну.

Покидал я квартиру гостеприимного мясника, напряжённо размышляя. Положение было хуже, чем я думал поначалу. Идеи Курта Мецгера и Эрика Флюмера были взрывоопасны — мало того, они легко могли переплестись, и тогда Германии не поздоровится.

Лекарство от реваншизма и внутренних гонений есть лишь одно — благополучие жителей страны. Его не добиться войной, а вот диалогом — очень даже легко, если это диалог равных. Но как заставить ту же Францию воспринимать униженную и растоптанную Германию равным партнёром? В одиночку никак, это понимало даже картонное правительство рейха. Не зря же оно заключило договор с Советами, о котором гремели все газеты — и о котором краем уха слышал аполитичный Макс Кляйн.

Я зафыркал так громко, что на меня стали оборачиваться прохожие.

Ох, знали бы о моих мыслях Мецгер и Флюмер! Непременно окрестили бы меня коммунистической свиньёй, а то и кем похуже.

Но если я правильно оцениваю ситуацию, то скорейшее сближение с русскими коммунистами будет единственным, что позволит Германии встать на ноги и избежать повторения Великой войны.

Я спросил у женщины, торговавшей на углу цветами, где находится ближайшая библиотека. Там должны найтись старые подшивки газет.

Надоело опираться в своих рассуждениях на обрывки слухов, подцепленные Кляйном, пока он надирался.

Из библиотеки я выбрался к вечеру. Информации, полученной из газет и мемуаров, хватило, чтобы подтвердить прошлое заключение. Спасение Германии — и всего мира от новой войны — лежало на востоке. Вот только единственная цепочка, соединявшая меня с истинной властью, властью большого капитала, была в руках Людвига Бека, человека, которого я ещё не встречал. Мало того, я не сомневался, что он будет правым, как и подавляющее число немецких офицеров. Вот уж задачка!

Насвистывая весёленький мотивчик, я направился к вокзалу. Трудностей я не боялся.

* * *

Взгляды прохожих невольно притягивал исполин, который вышагивал по улице с таким видом, словно она принадлежит ему. Косматый, в поизносившейся одежде, он напоминал выходца из чащобы, которого невесть как занесло в Берлин. Казалось, ему в любой момент может вздуматься пойти по трамвайным рельсам, — и это трамваи должны будут уступить гиганту путь. На него многие смотрели, будь то с насмешкой, опаской или пренебрежением. Но исполину не было дела до этих взоров; он шёл своей дорогой, не замечая, что за ним внимательно следят сами небеса…

Глава 5

Макс Кляйн проживал на правах церковного сторожа в местечке под названием Шмаргендорф. Ещё совсем недавно это была ничем не примечательная деревенька из бранденбургского округа Тельтов, но в 1920 году в рамках проекта Большого Берлина её включили в состав Вильмерсдорфа [1].

С тех пор она получила официальный статус столичного района. Цены на жильё моментально подскочили: спекулянты не упустили случая набить карман. В остальном здесь мало что изменилось. Шмаргендорф по-прежнему оставался тихим уголком, до которого редко докатывались безумства, творившиеся в Берлине, — если не считать русских мигрантов, облюбовавших район восточнее.

Отчасти уединению способствовало то, что поселение располагалось в двух километрах от железнодорожного вокзала. Мало кого тянуло тащиться пешком, чтобы поглядеть на местные красоты, а мешочничество [2], процветавшее в восемнадцатом-девятнадцатом годах, ещё не возродилось.

Вспомнив слова Мецгера-старшего, я невесело хмыкнул. Такими темпами столице и впрямь опять нечего будет есть. Вновь в сёла потянутся вереницы отчаявшихся голодных людей, готовых выменять последнюю рубаху на пригоршню муки или говяжьи кости.

Чем дальше я размышлял над этой перспективой по дороге к церкви, тем более вероятной она мне казалась. Газетные вырезки не дадут соврать. Немецкое правительство считает, что страна и без того находится на последнем издыхании, а репарации лежат на её плечах чересчур тяжким грузом. Но французы настроены получить всё до последней золотой марки в установленные сроки и задержек не приемлют. Обе стороны не собираются отступать.

Я готов был поставить на то, что дипломатическим путём проблему решить не удастся и французские войска в Рурской области — вопрос решённый. И что тогда? Логично будет сказать: ничего. Немцы не готовы к новой войне и не будут готовы ещё очень долго, а там — стерпится-слюбится, глядишь, и привыкнут к положению проигравших. Но тёмный огонь в глазах Курта Мецгера не давал мне покоя. Рациональность — последнее, что заботит реваншистов, особенно если их воинственные настроения подогреваются армейскими верхами.

Чем менее устроен в жизни человек, тем больше его тянет ввязаться в рискованную авантюру. Курт упомянул, что цены выросли в сорок раз. Вместе с ними выросло в сорок раз число добровольцев, что по команде бросятся на виновных в инфляции. Будь то англичане, французы, поляки или евреи. Потому как работы нет, а если и есть, то за неё не платят или платят, но сущие гроши. Вынужденное же безделье или бестолковое времяпрепровождение претит человеческой природе, хочется действовать. Как правило, заканчиваются такие порывы плохо.

Люди хотят спокойной жизни и нуждаются в безопасности. Дай им уверенность в завтрашнем дне и объясни, что на них никто не нападёт, что они надёжно защищены, и они будут счастливы.

С этой точки зрения идея подобраться к тяжёлым промышленникам через офицерство выглядит наилучшим вариантом.

Они дают рабочие места. Они связаны с военной отраслью. Они обеспечивают рейх продукцией, которую легко направить на обход санкций для развития армии. А она, как ни крути, нужна в качестве щита, ограждающего рейх от возможных неприятностей извне. Разумеется, и речи идти не может, чтобы намеренно выставлять кого-то врагом, но и размазнёй на международной арене быть нельзя. Пусть соседи сами сделают правильные выводы и признают, что дружить лучше, чем заниматься бесконечными интервенциями.

Остался сущий пустяк — выйти через Людвига Бека на металлургию. Но не подойдёшь же к нему с деловым предложением: дай, мол, завод на модернизацию. Необходимо заинтересовать и его, и тех, кто за ним стоит, людей намного более влиятельных, чем малоизвестный офицер средней руки.

Да и с чего я решил, что знаю, как этот завод модернизировать? Но чем дольше я об этом думал, тем больше всплывало в памяти обрывков знаний, которые постепенно складывались в цельную картину. Формулы, чертежи, схемы и инструкции — привет из прошлой жизни, о которой я имел весьма смутное представление.

В итоге разболелась голова. В неё будто забивали тупой гвоздь, от каждой вспышки боли череп едва не раскалывался. На похмелье это уже не списать, это что-то посерьёзнее…

Я приложил ладонь к затылку в смутной надежде, что боль исчезнет, как тогда, когда я впервые очнулся. Она слегка утихла, но минуту спустя разгорелась с удвоенной силой. Сердце бухало всё тяжелее. Виски сдавило, кружилась голова. Напал кашель.

Стемнело. Беззвёздное небо заволокло тучами. Я брёл, положившись на звериное чутьё прежнего Кляйна, потому как нынешнему мне становилось всё хуже.

Меня шатало, как заправского пьяницу. Поток воспоминаний не только не ослабевал, — он нарастал, как волна цунами, что вот-вот обрушится на беззащитный приморский городок.

До цели я добрался в потёмках. Показались очертания кирхи, скромного здания с одинокой лютеранской башенкой. Из-за туч вдруг показалась луна, осветив всё мертвенным светом. На вершине башенки сверкнул крест.

Он-то меня и доконал. Тело сотрясло судорогой.

Я грузно осел в дорожную пыль.

И вспомнил всё.

* * *

Первые гипердвигатели появились давным-давно. С их помощью можно было совершать прыжки к далёким звёздам. К сожалению, ресурса двигателей хватало на один скачок. Вернуться обратно было нельзя. Подать сигнал в метрополию тоже — тогда ещё не изобрели достаточно мощных средств связи. Да и чем помогла бы Земля? У неё хватало своих проблем.

Несмотря на путешествие в один конец, недостатка в переселенцах космические программы не испытывали. Тогда казалось, что планета вот-вот развалится: её сотрясали бесчисленные войны. Многие желали покинуть её, чтобы обрести шанс на новую жизнь.

Прошли века. Люди, оставшиеся на Земле, в конце концов научились вести себя прилично. Они создали единое Содружество стран и народов, положили конец конфликтам и разногласиям. Человечество выбралось за пределы Солнечной системы не кучкой беженцев, а порядочными колонизаторами. Вскоре оно начало натыкаться на следы прошлых попыток. Зачастую — в виде обломков разбитых кораблей. Однако случалось и так, что земляне отыскивали цивилизацию, которая смогла закрепиться на новой планете. И эта цивилизация редко вспоминала о Земле с любовью.

Для того чтобы подготовить жителей таких планет к сотрудничеству и потенциальному включению в состав Содружества, существовал Институт Развития. Я работал на него — был полевым агентом, который высаживался на враждебные планеты, чтобы склонить их к сотрудничеству.

Прямо сейчас я умирал.

Это был далеко не первый раз, когда я оказывался в подобных обстоятельствах. Полевые агенты меняли тела как перчатки. Местные редко подозревали о том, что за ними наблюдают из космоса. Обычно они считали нас шпионами — чужого государства, конкурирующей корпорации, иной религии… Если у них возникали подозрения, проще было погибнуть и возродиться на орбитальной станции.

Я истекал кровью на грубом алтаре. Вокруг лопотали молитву люди в балахонах. Мой взгляд упал на статую рядом с алтарём — гигантский крест, на котором бессильно повис мужчина. От религий на Земле давно отказались, наука победила выдумки. В колониях же старые верования нередко вырождались до отвратительных сект с жертвоприношениями.

И с этим тоже приходилось работать…

Слабость от потери крови давала о себе знать. Неровные стены в отсветах факелов расплылись и завертелись перед глазами, точно я проваливался в бездонную воронку. Наконец навалилась темнота, тяжёлая, удушливая — ни вздохнуть, ни пошевелиться.

И когда уже моё сознание попадёт в фокусирующий луч станции?..

Внезапно в кромешном мраке загорелась ослепительно-белая точка.

— До чего печальный конец — умереть у ног того, в кого не веришь, — прогрохотал голос, доносившийся словно бы отовсюду.

Такого у меня ещё не было.

— Я, безусловно, верю, — сообщил я воплощению своего бреда, — в то, что затухающие электрические импульсы мозга породили мираж, с которым я и общаюсь.

— Мираж⁈ Я⁈ Ничтожный безбожник! ­­ — разъярился голос.

Я развеселился.

— Но ведь это и есть самое очевидное объяснение. Нет, если удариться в пространные гипотезы, то можно предположить, что я столкнулся с некоей псионической сущностью, которую наука ещё не открыла и которая притворяется божком на одной из отколовшихся планет. Но мы за всю свою историю с подобным не сталкивались и внеземного разума не находили, а наука, на минуточку, занимается псионикой уже больше пяти столетий!

Повисла тишина.

— Я Господь, что дал жизнь роду людскому, ­ — в конце концов заявил голос. — Твоя кровь, кровь безбожника, осквернила святое место. Это тяжкий грех, один из многих, что ты совершил за свою жизнь. Раскайся в своих проступках. Неужели ты не боишься ада?

— Чепуха, — отозвался я. — Люди тысячелетиями умирали в церквях, и далеко не все рьяно верили в какого бы то ни было бога. Что, каждый раз к умершему приходило разгневанное божество, чтобы отругать его? Если же ты считаешь себя родоначальником человечества, то, полагаю, ты очень, очень старая обезьяна.

— Святотатство!

От вопля содрогнулась тьма, а свет вдалеке замерцал.

— Я же пошутил… На самом деле я не думаю, что ты псионическая сущность. Ты привиделся мне перед очередной смертью, вот и всё.

­ — Человечество не перестаёт разочаровывать меня, — с какой-то тоской вздохнул голос. — Даже без усилий землян число атеистов растёт. Но вы словно бы вознамерились лишить людей шанса на райские кущи. Надменность и невежество — вот ваш девиз. Я не хочу прибегать к крайним мерам, но неужели мне придётся вновь явить себя, чтобы вы пали ниц и уверовали?

Меня несколько покоробило то, что мой собеседник упомянул Землю. Но было бы логично предположить, что галлюцинация имеет полный доступ к моей памяти.

— Неплохая идея, — сказал я. — В псионической науке давно не было прорывов. Если ты явишься в исследовательский комплекс, там тебя измерят, каталогизируют и засунут в бутылку с маркировкой «Джинн №1, не открывать!»

В следующую секунду свет вспыхнул так ярко, что не осталось и намёка на тьму. Сияние обжигало, растворяло в себе. Впервые я ощутил беспокойство. Фокусирующему лучу давно полагалось выдернуть меня на станцию.

— Ты не воспринимаешь меня всерьёз. Так слушай же свой приговор, безбожник. Ты не отправишься в ад, но окажешься один, в бесконечно далёкой эпохе, в опалённом войной мире, который готовится к новому кровопролитию. Как бы ты ни боролся с судьбой, у тебя не выйдет изменить предопределённое. И тогда ты, отчаявшийся и одинокий, падёшь на колени и искренне взмолишься о пощаде, потому что поймёшь, что Аз Есмь, и явишься ты пророком народу своему, и падёт царство богоборцев. Иди же, мой будущий апостол, и прими свою участь.

* * *

— Это Малыш [3]?.. — раздался передо мной девичий голосок.

— А что, его легко перепутать с кем-то другим? — ответил ему ломающийся мальчишеский.

— Тоже верно. Похоже, опять нализался, да так, что ноги не держат.

— Это с ним впервые. Обычно доползал до своей берлоги.

— Ага, по запаху. Сдаёт старик!

— Ну какой он старик? Седые волосы много у кого есть, кто с войны пришёл. Он пьёт много, вот и кажется дедом.

— Защитник выискался, — хихикнула девочка. — Втрескался в Малыша!

— Ни в кого я не втрескался, — обиженно пробурчал мальчик.

— Ага, конечно. Auf die Liebe! Auf die Neuvermählten [4]!

— Я тебе!..

— Всё-всё, сдаюсь! — притворно испугалась девочка, едва сдерживая смех.

— И что с ним делать?

— А что ты с ним сделаешь? Отец Отто его даже не приподнимет, а ты и подавно!