Позывной «Курсант» #3

— Воооот… — Я вздохнул, изображая активную работу мозга. — А! Потом еще говорит… Тут вообще я ни черта не вкурил, по совести сказать. Мол, хорошо бы, если бы какой-нибудь достойный доверия человек открыл товарищу Сталину глаза на какие-то ошибки наркома.

Бекетов шумно втянул воздух ноздрями. Не выдержал. Всего лишь на секунду, но позволил проявиться настоящим эмоциям. Он нервничал. Очень сильно.

— Честное слово, Игорь Иванович, я вообще не понял, чего надо было сделать. Я ведь точно не такой человек. Да и как мне к товарищу Сталину попасть? Где я и где нарком?

Ну, вот так… Думаю, нормальную версию преподнёс Бекетову. Типа, я вообще подумал, будто речь обо мне.

— Да уж… действительно странно. — Сказал Игорь Иванович совершенно спокойно.

Всё-таки, старший майор госбезопасности это тебе не абы кто. Взял он себя в руки моментально. Хотя, по его взгляду я понял, Бекетов сделал правильные выводы из той ереси, которую я ему рассказал. В принципе, она даже частично правдива, эта ересь. Просто я не уточнил, что фамилия Бекетова звучала конкретно. И говорил директор школы очень даже понятно.

— Знаешь, Алексей… давай-ка тебя Николай обратно отвезет… У меня тут… Я вспомнил… дело срочное есть. Думал, мы еще прогуляемся в одно место. Музей у нас один интересный имеется. Красной армии музей… да. Но не сегодня.

Бекетов машинально взял со стола карандаш и принялся крутить его в руке. Смотрел он вроде как на меня, но взгляд был сфокусирован в одной точке. Думает товарищ старший майор. Соображает. И, похоже, что-то сообразил, раз меня сейчас сплавляет. Собственно говоря, это очень даже замечательно. К тому все и велось.

По крайней мере в данный момент времени он не побежит с Клячиным разбираться, что было бы весьма некстати. А по дороге в школу я Николая Николаевича как раз предупрежу.

— Так мне можно идти? — Спросил с расстроенным видом, дабы все выглядело натурально. Такое развлечение сорвалось! Музей Красной Армии! Хоть плачь.

— Иди, Алексей. Иди… Скажешь Николаю, я велел доставить тебя в школу и срочно вернуться. Давай, поторопись. — Игорю Ивановичу явно не терпелось проводить меня из комнаты.

А еще он несколько раз глянул в сторону шкафа, набитого книгами. Быстро, вскользь но я заметил. Похоже, там есть что-то типа тайника или просто лежит нечто важное.

Бекетов, конечно, не стал бы отправлять Клячина, просто без него мне обратно в школу не попасть. Я не Ломоносов, пешком не доберусь. Это Бекетов прекрасно понимает. А ехать с нами не хочет. Либо, опять же, просто ему надо что-то сделать здесь, в комнате, без лишних глаз.

— Ага. Ну, пойду тогда…

Я встал со стула, потоптался на месте, демонстрируя сожаление, а затем направился к выходу. Уже взялся за ручку двери и открыл ее, когда Бекетов меня окликнул.

— Алексей, а почему ты сделал вид, словно не узнал Надю?

Вот ведь сука хитрожопая… Так я подумал, а вслух сказал совсем другое.

— Да черт его знает. Растерялся как-то… Надя она… Она красивая очень. Но я же понимаю, в мою сторону такая девушка никогда не посмотрит. А тут раз — и мы встретились. Ей-то наверное мое лицо не запомнилось. Вот она меня и не признала. Кто я? Так, босяк.

В общем, сплел первое, что пришло в голову. Учитывая, что Наденька и правда весьма симпатичная особа, а я, по идее, семнадцатилетний бывший детдомовец, можно все списать на влюбленность, смущение и растерянность. Тем более, Бекетов вроде как мой благодетель, а я тут его дочкой увлёкся. Нехорошо.

— Ты не босяк, Алексей больше. Выбрось это из головы. Ну, а насчёт Нади… Все правильно говоришь. Иди. — Бекетов кивнул в сторону двери.

Вот что-то, а слова «можешь идти» повторять дважды не надо было. После разрешения Бекетова, или приказа, что более соответствовало его тону, я шустро рванул прочь из комнаты.

Недалеко рванул. Только выскочил из кабинета, как нос к носу столкнулся с Наденькой. Девчонка расхаживала по коридору, туда-сюда, нервно потирая ладони. Причем делала она это на цыпочках, наверное, чтоб не услышал отец.

Вид у Наденьки был такой, будто она прямо сейчас, в данную минуту, собирается скончаться от нервного срыва. Не знаю, умирают ли люди от стресса, однако Наденька, видимо, решила стать первым человеком, с которым это непременно случится.

Она, похоже, фанатично боится отца. Иначе, откуда столько страха и паники в ее глазах? Даже странно. Особенно, если читывать слова Пети, будто в семье Бекетовых девчонка — любимица. Не сильно что-то она похожа на избалованную родительской заботой особу.

Слава Богу, хотя бы Пети-идиота не было нигде видно.

— Ну, что? — Наденька кинулась ко мне навстречу, при этом говорить старалась шепотом. — Алеша, я так боялась. Отец… Он хороший, но… Иногда… Я бы не хотела, чтоб ты пострадал. А он так разозлился. Не понимаю, отчего…

О, Господи… Как мило. Наденька переживает за меня. Вот чего ее так колбасит.

— Все нормально. Слушай… Ты меня на самом деле не узнала. Поняла? Виделись мы возле блиной, но эта встреча не осталась в твоей памяти. — Я посмотрел Наде прямо в глаза.

Конкретно так посмотрел. Чтоб до неё наверняка дошло, говорить нужно именно то, что сейчас ей озвучил, и ничего другого.

Не знаю, откуда взялась эта убежденность, однако я был уверен, Надя меня послушается. Хотя, почему же не знаю? Девчонка втрескалась по уши. Когда только успела. Мы с ней виделись от силы десять минут. Может, конечно, на Наденьку произвёл неизгладимое впечатление тот факт, что я практически набил лицо ее брату. А может, моя самоуверенность. Не знаю… Да и не хочу этим забивать голову. Главное, в данную минуту она явно настроена защитить меня от отцовского гнева.

— Но… — Надя растерянно моргнула несколько раз и по-моему собралась пустить слезу. Удивительно чувствительная девица.

— Поняла? — Повторил я с напором.

Она молча кивнула. Я обошел девчонку и направился к выходу. Не прощаясь. Ну, его на хрен. Вот с самого начала знал, сейчас Наденька если что и принесет в мою и без того неспокойную жизнь, то лишь проблемы.

Выскочил из квартиры Бекетовых, осторожно прикрыв за собой створку двери. Бегом, перепрыгивая через две ступеньки, спустился вниз и сразу, прямой наводкой направился к тачке, в которой, откинув голову назад, дремал Клячин. Или делал вид, что дремал…

— Игорь Иванович велел отвезли меня обратно в школу, а вам потом вернуться. Сказал, очень срочные дела. — Сообщил я чекисту, устраиваясь на пассажирском сидении.

Тот молча завел «Воронка», так же молча выехал со двора, и только потом, повернувшись ко мне, спросил демонстративно равнодушным тоном.

— Что случилось? И не вздумай врать.

Честно говоря, не знаю, как Клячин это определил. Я не был напуган или взволнован. Сказать ему насчет Бекетова и Пети-дурачка собирался уже на месте, когда доедем до школы. В принципе, по всем внешним показателям я выглядел как обычно.

— Его дети вернулось раньше времени. И Надя, и этот придур… — Я осекся, вспомнив, как в прошлый раз Клячин отреагировал на мои не очень лестные эпитеты в адрес Бекетова-младшего. — В общем Петя меня, естественно, узнал и начал орать. В процессе его криков выяснилось, что Игорь Иванович не знал о нашей прошлой встрече…

Клячин молчал. Вообще ничего не говорил. Просто тупо пялился на дорогу и вел машину. Я выдержал паузу. Но недолго. Ибо ситуация, как бы, идиотская. Почему он изображает из себя монумент, если нам точно надо обсудить, как себя вести, чтоб хотя бы говорить одно и то же.

— Николай Николаевич, не хочу показаться паникером, однако давайте обсудим. Я ничего особо не рассказывал. Ушел от темы. Но вы же понимаете, он все равно к ней вернётся. К этой теме…

— Товарищ Бекетов виноват в аресте твоих родителей.

Где-то пару секунд я просто тупо пялился на Клячина, хлопая глазами, как идиот. Сначала даже не понял, что он сказал. Вернее понял, но не знал, как мне на все это реагировать.

Нет, я конечно, предполагал, что Бекетов неспроста трётся рядом. И даже догадывался, что насчёт невозможности помочь друзьям детства он привирал. Просто товарищу старшему майору госбезопасности было это невыгодно. Но вот так вот конкретно…

— В смысле, виноват? Имеете в виду, Игорь Иванович мог всё-таки вмешаться? — Спросил я осторожно после слегка затянувшейся паузы.

— Имею в виду, Игорь Иванович мог не писать донос на твоего отца. — Все тем же спокойным тоном ответил Клячин. — Мог не писать донос, мог не испытывать к твоей матери пагубной страсти. Пагубной для нее, как ты понимаешь. По большому счету, это и стало основной причиной всего случившегося.

— Страсти? Подождите… Вы имеете в виду…

Я не договорил фразу, потому что вдруг понял только сейчас. Клячин говорит со мной о конкретных людях. Не скрываясь, открыто. То есть, он знает, о ком идёт речь. Он знает наверняка, что я — Витцке. А вот мне, соответственно той версии, которой я придерживался с первой нашей встречи, данный факт неизвестен. Я же типа головой не вполне здоров.

Вот черт… Едва не спалился на ровном месте.

— Ничего не понимаю… — Сказал я с растерянным видом.

Ну, в принципе, так и есть. Что, блин, еще за пагубная страсть? Что за донос? То есть Бекетов настолько гнида?

— Товарищ старший майор дружил с твоими родителями с детства. Потом между ним и твоим отцом произошла серьезная ссора. Причиной стала Елена Леонидовна. Скажем так, она предпочла выбрать не Игоря Ивановича. Потом, спустя определенное количество лет, товарищ Бекетов воспользовался обстоятельствами. На твоего отца поступил донос относительно его связей за границей. В принципе, учитывая, в каких операциях он принимал участие, эти связи были вполне объяснимы. Однако, немаловажную роль сыграло происхождение матери. На это и был сделан акцент. Тем более, вроде кто-то из ее родных эмигрировал за границу после революции. Тут не могу точно сказать, кто именно. То ли брат, то ли дядя. В общем, к этому и привязались. Мол, Елена Леонидовна смогла повлиять на крепкий дух твоего отца и сделать его некрепким. Витцке забрали под арест сразу после возвращения из Берлина. Твою мать тоже должны были… Но… Так вышло, случайно, она погибла. Оказала сопротивление.

Я продолжал усиленно хлопать глазами, всем своим видом демонстрируя крайнюю степень офигевания. Хотя, в принципе, офигивание имелось конечно, но не настолько уж огромное. Судя по первому сну, увиденному мной, Клячин говорит правду. Именно так все и было. Я слышал… Вернее, дед слышал, как его мать упала. Или это была случайность. В общем-то, детали не важны. Главное — суть.

Единственно, что мне кажется достаточно странным, это — причина. Я, конечно, уже понял, товарищ Бекетов очень любвеобильный гражданин. Достаточно вспомнить историю, рассказанную Клячиным до этого. Про комдива и его жену. Но… Ладно, безответная любовь. Хорошо. И, возможно, Игорь Иванович реально что-то там испытывал к моей прабабке. Но прям только ради этого мутить все? Не думаю.

— Знаешь что… — Клячин, наконец, повернулся, оторвавшись от дороги, и посмотрел на меня. — Наверное, нам надо поговорить откровенно, Алексей Сергеевич Витцке.

Глава 9

Я снова вижу сны, но мне они сильно не нравятся

— Алеша, будь добр, поиграй в другой комнате. А лучше, возьми книгу и почитай пока. Вслух. Нам нужно поговорить. Это взрослая беседа. Ты знаешь, дети не должны присутствовать при взрослых разговорах. — Отец смотрит на меня с улыбкой.

Он каждый раз непременно объясняет свои действия. Не просто велит мне уйти, словно ребенку. Нет. Папа всегда говорит, почему нужно поступить именно так. Он считает меня почти мужчиной. Говорит маме все время:

— Марина, прекрати с ним нянчиться. Он без пяти минут мужчина.

Мама в ответ смеётся. Это потому что она не мужчина. Она — мама. Ей не понять наших с отцом отношений. Почему же сейчас папа отправляет меня в другую комнату?

Он вроде бы рад нашему гостю. Мне так кажется… Потому что, когда этот гость появился на пороге, отец даже обнял его. Крепко обнял, как хорошего друга. И пригласил за стол. Пока они пили чай, я спокойно собирал на полу свою новую железную дорогу. Думал, сейчас мы все вместе поиграем. Настроение у отца было приподнятое.

А теперь я чувствую напряжение. Напряжение, которое в первую очередь исходит от папы. Он словно разрывается между радостью от встречи с человеком, приехавшим из Советского Союза сюда, в Берлин, и тем, что гость появился с какими-то новостями.

Он именно так и сказал, когда допил свой чай:

— Сергей, я с новостями от нашего товарища Степинского.

— Степинского? — Переспрашивает папа, будто эту фамилию он не был готов услышать. — Я думал, мы больше не пользуемся старыми партийными кличками.

— Наверное, здесь можно говорить открыто, но, знаешь, лучше не будем рисковать. — Отвечает папе гость. — Это очень важные новости, Сергей.

Именно после этих слов папа почему-то вдруг решил меня отправить в другую комнату. Может дело в том, откуда прибыл наш гость? Может, он привёз какие-то слишком нехорошие новости?

Советский Союз… Так называется наша Родина. Моя Родина. Мама всегда морщится, когда отец говорит о доме, который сейчас далеко. Она делает это еле заметно, но я уже несколько раз видел выражение недовольства на ее лице. А вот папа наоборот. Он часто говорит, как сильно ему хочется вернуться в Москву.

В моих воспоминаниях Советский Союз — это что-то смутное и размытое. Как чернильное пятно. Хотя… Нет. Как сказочная страна, в которой я давно не бывал.

Я помню снег. Много снега. Помню, как во дворе мы с мамой лепили снежную бабу. И еще была Глаша. Я не знаю, кто она. Точно не часть семьи, потому что на маму Глаша всегда смотрела с каким-то странным выражением во взгляде. Будто мама — самая главная для Глаши. Она называла ее Марина Леонидовна.

От этих мыслей мне становится тепло в груди. Я помню, как Глаша кормила меня пирожками и купала в большом корыте. Помню ее большие, шершавые руки.

— Папа, мы ведь только собрали железную дорогу. Ты говорил… — Пытаюсь я возражать.

Мне интересно быть здесь, с отцом и его гостем. Мне интересно не только из-за железной дороги. Хочу послушать, о чем они говорят. Я ведь тоже мужчина.

— Алеша. — В интонациях отцовского голоса появляется сухость. Даже недовольство. А такое поведение совсем, совсем на него непохоже.

Я поднимаю голову и смотрю на высокого, худого мужчину с усиками. Это все из-за него. Это он виноват со своими новостями.

Я бы мог разозлиться на гостя, но мужчина выглядит приятно. Он напоминает моего учителя немецкого языка. А еще почему-то это гость кажется мне похожим на Блока. Я не знаю, кто такой Блок. Это мама назвала так человека, фотографию которого я увидел на первой странице книги. Вот на него папин гость тоже похож. Если бы волосы не были острижены, они бы кудрявились и точно так же стояли бы дыбом. Гость улыбается мне, потом подходит совсем близко, наклоняется и протягивает руку.

— Здравствуй, Алексей. Мы незнакомы. Меня зовут Лев Сергеевич. Ты извини, что я отрываю вас с отцом от столь необходимого дела, как железная дорога, но мне очень нужно поговорить с твоим папой. Это важно. У нас серьезный мужской разговор. А ты же знаешь, мужские разговоры лучше всего получается в тишине.

— Да уж… — Смеется папа. Напряжение по-тихоньку уходит из его голоса. — Запомни, Алеша, этот день. С тобой сейчас за руку здоровается создатель уникального инструмента. Чтоб ты понимал, сам Владимир Ильич пытался сыграть на этом инструменте. Представляешь, как здорово? Однажды весь мир будет произносить имя Льва Сергеевича с восторгом и почитанием.

Я поднимаюсь с пола, с сожалением смотрю на железную дорогу и выхожу из комнаты.

А потом вдруг делаю то, что мне несвойственно. Совсем. Я на цыпочках возвращаюсь к двери и одним ухом припадаю к щелочке, которую оставил, не закрыв до конца створку.

Мне стыдно, что я подслушиваю, но какое-то странное, болезненное любопытство вынуждает меня переступить этот стыд.

Лев Сергеевич, судя по звуку шагов, подходит к стулу, на который он положил портфель. Этот портфель наш гость принес с собой. Щёлкает замок. Потом я слышу шелест бумаги и голос нашего гостя.

— После смерти Юзефа наш товарищ вроде как во главе ОГПУ. Но на самом деле, состояние здоровья оставляет желать лучшего. Второй… По сути, он заправляет большей частью дел. И дела эти, прямо скажем, не лучшие. Грызня… Сильная грызня, Сережа. Власть, знаешь ли, никого не делает чище. И неважно, каких политических убеждений придерживаются игроки. Совсем неважно. Но разговор не о том. Товарищ Степинский собрал кое-какие бумаги. Получил часть от Юзефа, прямо перед его смертью. Юзеф всегда знал, что и как обстоит на самом деле. Но для него важнее была общая цель, начатая революцией. Тем не менее, некоторые серьёзные бумаги он приберег. Передал их товарищу Степинскому. И как ты понимаешь, эти бумаги крайне важно прибрать до нужного времени. Надежно прибрать. Оставлять их в Союзе нельзя. Но придет момент, когда они потребуются. Им предстоит сыграть решающую роль. Таково мнение товарища Степинского. На, Сергей. Посмотри. Он сказал, ты можешь посмотреть. Чтоб понимать, насколько все важно. Тебе он доверяет безгранично.

В комнате становится тихо. Буквально на пару минут. Я слышу только шелест бумаги. А потом тяжелый вздох. Это папа вздыхает. Даже, наверное, не вздыхает, а как-то нервно втягивает носом воздух.

— Черт… — Голос отца снова звучит взволновано. — Это то, что я думаю?

— Нет, Сергей. Это опаснее, чем ты думаешь. И… — Лев Сергеевич замолкает.

Буквально на минуту. Но это очень тяжелая минута. Я буквально ощущаю, как воздух в комнате сгущается и становится плотным. Настолько плотным, что его можно резать ножом. А я ведь даже не нахожусь там. Я стою в коридоре.

— В общем, здесь сведения, которые могут сто́ить головы многим. Включая твоего старого друга детства. Ты понимаешь, о ком я. — Говорит, наконец, Лев Сергеевич. Потом голос его становится тише и он что-то быстро шепчет отцу.

— Вот черт…

Отец почти никогда не выражается бранными словами, но сейчас это уже произошло дважды. Я отстраняюсь и с удивлением гляжу на дверь. Будто она может мне объяснить, что происходит. Потом снова припадаю к шелочке.

— Да. — Говорит Лев Сергеевич уже нормально, — Первые, которые помечены красным, они о службе Сыщика в 1919 году в мусаватистской контрразведке в Азербайджане. Сам понимаешь, такой факт можно квалифицировать как измену Родине в форме шпионажа. Здесь, в этих бумагах, есть подтверждение, что, находясь в Баку, он завязал тайные связи с иностранными разведками не по распоряжению Микояна. Уже работая в Грузии, он установил связь, естественно тайную, с охранкой грузинского меньшевистского правительства, которое можно считать филиалом английской разведки. И мы говорим лишь об одном человеке сейчас. А здесь…

Я слышу звук, будто Лев Сергеевич трясет бумагами.

— Здесь не только про него. Здесь про многих. Смотри. Вот помечены синим, это о твоем друге детства. Зеленым — ещё один товарищ из этой же кагорты… И все они сейчас медленно, но верно ползут наверх.

— Насчёт Сыщика не знаю, Лев… Ты представляешь себе, что такое разведка? Это не когда люди поднимают ворот и тайно проникают в какую-то комнату, чтобы «снять» секретные документы. Ну, право слово, не в театре ведь. Разведка — это общение. Это встречи и общение с людьми. Те люди, для которых ты комплементарен, оказываются явно или неявно тобой завербованы. Соответственно, это либо агенты влияния, либо идейные агенты, либо агенты, работающие за деньги. Если ты профессиональный разведчик, ты общаешься со всеми, у тебя гигантские связи. Сыщик в разведке был много лет. Где он встречался, когда, с кем? Это абсолютно наивно — считать, что человек, работавший в разведке, не был связан с разведкой мусаветов.

— Согласен. Но работа в органе, который подчиняется приказам иностранных спецслужб, тожественна работе на другие государства. Ты же понимаешь, все зависит от того, как подать. — Лев Сергеевич не убеждает папу. Он говорит все это как данность.

— А здесь… — Голос отца снова становится напряжённым. — Подожди… Это же… Быть не может!

— Да. Та часть «Завещания», которую так и не огласили в мае 1924 на съезде ЦК РКП(б). Вот ее я не читал сам. И тебе не советую. Скажу лишь, официальная версия, будто товарищ Ленин не предложил определённой кандидатуры на замену сам знаешь кому… она неверна. Вернее… пожалуй, это даже ложь. Еще тут есть документы касательно смерти Фрунзе… В общем, даже с первого взгляда, надеюсь, Сережа, ты понимаешь, как важно спрятать эти документы…

— Реутов… Реутов…

Голос Бернеса внезапно резанул мой слух, хотя он говорил тихим шёпотом. Уж Эмма Самуиловна и то в данную минуту гораздо громче высказывалась в лицо Подкидышу, который сидел, втянув голову в плечи и совершенно не споря со старухой. Но ее голос для меня почему-то звучал просто фоном. Мы все давно поняли, когда старуху несет, надо просто перетерпеть. Даже Ванька теперь ни слова не говорит Эмме Самуиловне в ответ.