Великий князь Русский

Примерно так я и высказался, чем вызвал локальную гражданскую войну в пределах одной учебной палаты. Опытный Феофан или мудрый Патрикеев помалкивали, а вот молодежь кинулась, чуть ли не до драки. Причем засек я странную особенность: чем выше происхождение диспутанта, тем больше он на сторону глядел. А вот взятые из низов, вроде Вереши, стояли на принципе «Ништо, сами справимся!»

И это еще один довод в пользу постепенного избавления от феодальной иерархии. Князья у нас плодятся и размножаются, сколь ни есть сыновей у князя — каждый будет родоначальником новой княжеской фамилии, скоро плюнуть некуда будет, чтобы в князя не попасть!

Брат Патрикеева-старшего — князь Корецкий, племянник вотчиной на Хованке владеет, внука Щеней кличут, и я готов об заклад биться, что их потомство будет князьями Хованскими и Щенятевыми. Федьки Палецкого двоюродные братья — Ряполовские, Стародубские, Пожарские, Ромодановские, и все как на подбор — князья! И никакие различия, великий там или удельный, владетельный или безместный, не влияют — князь, и точка. То есть у нас даже иерархия не иерархична, никаких тебе рыцарей с баронами, да графов с герцогами, все в одном ранге.

Я так думаю, что носитель известного прозвища «Васильевич» озверел как раз из-за такого засилья князей, ткни в любого — если не Рюрикович, то Гедиминович! Причем каждый еще и права качает — желает в думе заседать и полки водить, да еще местничает… Вот и ввел опричнину, проредить малость.

Может, и мне что-нибудь подобное ввести? Ну, не прямо опричнину, а, например, военно-бюрократический орден, и назначать наместников и воевод только из него. А принимать только на условиях отречения от титулов.

Тоже не фонтан — внутренняя партия, прости господи. Но в любом случае, это при мне княжеские амбиции не очень демонстрируют, но претензии на максимально высокое положение в государстве никуда не делись, и надо что-то делать сейчас, чтобы Юрке не пришлось разбираться.

Надо форсировать ликвидацию уделов. Или вообще майорат вводить. Князь — только старший сын, остальные… а вот остальных как раз в орден. А то так и будут сидеть по вотчинам да княжествам в два села размером и всячески реформам противиться.

Но без митрополита такое не сдвинешь, а он на меня в обиде. Я уж по всякому пытался, но нет, нельзя на Царьград и тамошнюю патриархию бочку катить. Я, чтобы отвлечь от обид, подкинул Никуле идею отредактировать важнейший свод, Номоканон, и создать единый установленный вариант. А то получается, что от епархии к епархии руководства разные, где Мауринская, где Устюжская кормчая, где Новгородская, а где и болгарская, святого Саввы. Вот Новгородскую бы причесать и ввести в качестве обязательной, в дополнение к светскому Судебнику.

Кормчей книгой митрополит увлекся, но на этом и все.

— Також кролем у датских немцев Христиан, а у свейских Карла помазаны, — закончл политинформацию один из подчиненных Феофана.

Знать, кто там где правит, необходимо для общего развития, прямых же контактов у нас с датчанами долго еще не будет, а вот со шведами можем в Карелии пересечься, когда за железной рудой полезем.

Что же, еще один день забот можно считать завершенным. Поприсутствовал, идейную интервенцию произвел, а напоследок ухватил под локоть архимандрита и космитораса Феофана:

— Скажи, отче, чем мне митрополита порадовать? Авва наш в книги зарылся, сумрачен…

— Вестимо, — сверкнул веселым глазом Феофан, — вклад в митрополию сделать, сельцо или несколько отписать…

— Надо, чтобы душа возрадовалась, а мошну мы как-нибудь иначе наполним.

Феофан повел плечами воина, умственно возвел очи к потолку и высказался:

— Митрополит давненько поговаривает, что надо бы мощи святителя Алексия в Архангельский собор перенести…

А это мысль! Никула весьма неровно дышал к памяти митрополита Алексия, бывшего воспитателем и, так сказать, первым министром при Иване Красном и Дмитрии Донском. Опять же, без своих собственных святых государству тяжко, так Алексий достоин поболе многих. Мощи перенести, церковь в память успения построить, а то и не одну…

Перебирал я этот вариант и план действий — что, когда, как и через кого подсказать Никуле — ровно до того, как мы доехали и увидели происходящее у ворот загородного двора.

Возле закрытых дубовых створок колготилась толпа во главе с пятью-шестью всадниками в несколько необычной для Москвы одежде — слишком много меха, чуть другие шапки и прочие элементы.

— Скачи на Пушечный двор, — сразу же распорядился за спиной Волк, — пусть сюда полсотни пикейщиков гонят, бегом! И сынов боярских верхами, сколько есть!

И где-то он прав — кишевших у ворот было человек пятьдесят, но кишели они как две сотни, причем все с оружием.

Глава 7

Военный совет в Калуге

Первым делом я испугался за Машу и дочку. Вторым — сообразил, что одних только послужильцев на загородном дворе человек тридцать, не меньше. Третьим — что за высоким тыном и закрытыми воротами они всяко от полусотни отобьются. Четвертым — что Васенька бы трясся за себя, а не за других.

Прикинул расклады: пусть даже это враги, шансов у них никаких. Если кинутся в нашу сторону, мы успеем ускакать к Пушечному двору, Скала-то меня вынесет точно. Догнать нас смогут только всадники, а уж пятерых эскорт мой всяко порубит.

Видимо, аналогично просчитали ситуацию и в толпе у ворот — оттуда в нашу сторону шагом отъехали три верховых, двое оставшихся попытались упорядочить пеших в некое подобие строя.

Ехали подбоченясь, с отлетом, с шиком, с понтом. Но как в кино, чем ближе подъезжали, тем больше сдувались двое и надувался третий, а когда я услышал позади топот ног пикинеров, понял, почему.

— Битому коту лишь лозу покажи, — хмыкнул Волк.

А я вгляделся в троицу и сообразил, отчего он так высказался и откуда некая несуразица в их внешнем виде — литвины! Из тех, что Шемяка за Можай загнал, только не на запад, а на восток, где в роли Можая Галич.

Ссыльнопоселенцы, короче.

Возбухание бывших подданных Витовта против тяжелой руки князя Смоленского, Витебского, Полоцкого и прочая, прочая, прочая, Дима подавил жестко и решительно. Кого на голову укоротил, кого в монахи постриг, кого сослал. Некоторых пожизненно, а некоторых, кто меньше всего замазался, на десять лет. Вот эти, похоже, десяточку отбыли и ныне возвращаются в родные края. Но все равно непонятно, что они у моего двора забыли — ну правда, не штурмовать же собрались!

А, нет, понятно…

Третий вырвался вперед, встал в десяти шагах — рожа потная, глаза мечутся, рот перекошен и прет его так, что половину слов проглатывает, хрен поймешь. Даже имя не разобрать, не то Ешка, не то Яшка, а то и вовсе Мишка. Толком не поклонился, как завелся перед воротами, так теперь и выливает раздражение на меня. Ситуация из ряда вон — будь ты хоть набольшим боярином, хоть князем, но коли ты с государем разговариваешь, надо держать себя в руках.

Кое-как удалось разобрать, что лишенцам нужно: жрать хотят. Вполне естественное желание, но почему за его осуществлением они приперлись на мой загородный двор, а не в корчму к Козеле или Коранде — непонятно.

Вот это свое недоумение я и попытался донести, но в ответ получил еще кучу претензий. Не просто жрать желают, а много и вкусно, а им не предоставили. Есть такая удивительная порода людей — все им не так и все им должны. Не дай бог еще какую должность занимает, тогда вообще беда.

Но странность продолжала нарастать: если это частная инициатива, то с какого хрена я или кто другой им корма должен? А если не частная, то наша пусть и чахлая, пусть и окраинная бюрократия таких снабжает подорожными.

— Скажи, мил человек, а наместник галицкий тебе и твоим людям опасную грамоту выправил?

Тут он чуть не подавился воздухом и принялся орать, что они-де геройствовали за Вяткой, свое отбыли. Двое понемногу поддакивали — дескать, рубились в Перми, ходили-ка Каму, Вотку, Иж да Симу.

А я смотрел на третьего и чем дальше, тем больше мне казалось, что человек не в себе, словно мухоморов нажрался. В бою такой берсерк, может, и неплох, но сейчас-то не бой. И сильно он мне напомнил кузена Василия Косого, бесславно погибшего под Устюгом.

— Наши вотчины продали! — продолжал орать третий, придвигаясь все ближе и ближе. — Обещали, как наказание избудем, новые дать! А так кормов нет, доходов нет, живи как хочешь! Где наши дорожные корма? Ночевать где?

— Кто обещал? — я уже с трудом сдерживался, чтобы не скомандовать конвою повязать бешеного.

— Князь Дмитрий Шемяка!!! — выпалил берсерк.

— Очень хорошо, князь Дмитрий слово всегда держит. Только скажи мне, этот вот двор, куда вы ломились, он чей? Шемякин?

Вот я и сподобился увидеть, что такое «планка упала». Глаза у безумца чуть не выскочили из орбит, он схватился за саблю и ринул коня вперед.

Рынды мои опешили, только Васька Острожский успел бросить своего жеребца наперерез, и тут же попал под удар.

Испугаться я даже не успел — сзади слитно тренькнули тетивы, и мне под ноги с коня свалилось утыканное стрелами тело. Видя такое, да еще что Волк с покладниками и рынды тоже за сабли взялись, двое литвинов прямо-таки рухнули с седел на землю, на колени.

Я же подхватил Ваську — парень сумел извернуться, но сабля пропорола ему бедро почти до кости.

— Потерпи, Васька, сейчас перевяжем и в Андроник свезем, там вылечат!

Пока ему перехватывали ногу жгутом, заливали водкой и заматывали чистыми тряпицами, парень чуть не плакал, но вовсе не от боли:

— Все, княже, не быть мне рындой…

— Вылечат, будешь как новый! — подбодрил я его.

— Да куда ж я без ноги на службу…

— Не ной! А службы разные бывают, вон, Никифор Вяземский слаб и увечен, а службу тащит!

Перевязанного Ваську тихонечко повезли обратно в монастырь, в лекарскую школу, а я подъехал к двоим, так и застывшим лбом в землю. А стоявшая в отдалении полусотня литвинов тоже как-то порастеряла боевой дух и аккуратно складывала оружие. Прямо даже не верилось, что один убитый такое просветление в уму произвел. Оглянулся — а там не только пикинеры и подоспевшие конные, но еще Басенок развернул три пушки и даже фитили запалил! Вот и хорошо, дальше без меня разберутся.

— За мной! — крикнул своим и помчался к воротам.

Бросил поводья у крыльца, взбежал в терем, сразу на княгинину половину, проверить дочку. Пока искал, где она, чуть не пришиб нерасторопную клушу из мамок, застывшую посреди гульбища после вопроса «Где Аня?».

Ничего, нашел — у нее обед. Мамки-няньки раздались в стороны, и мне предстала Анюта — дочка со страшно серьезным видом доедала пирожок. С малиной, судя по разводам на физиономии. И кроме этого пирожка ей все сейчас без разницы, пусть хоть вся орда в ворота колотится.

Выдохнул, погладил по головке, чмокнул в макушку (она так и не отвлекалась от своего занятия), зыркнул на приставленный к Ане персонал и отправился искать княгиню.

Непорядок ведь — почему у нас до сих пор одна дочка?

Когда после рыка «Все вон!» свора сенных боярынь и девок кинулась, толкаясь в двери, на секундочку подумал, что мой авторитет, как великого князя и хозяина в доме, стоит на заоблачной высоте — даже сапогом для верности топать не пришлось. Или это недожженный адреналин так действует?

Вымелись мгновенно, Маша только и успела вздернуть бровь, отложить рукоделие и привстать мне навстречу.

За спиной захлопнулась дверь, я шагнул Маше навстречу и сгреб ее в охапку.

— Пусти, бешен…

Договорить я не дал — поцеловал и прижал еще теснее, понемногу спуская руку все ниже и ниже. А потом потащил за собой в спальню.

Что хорошо в нынешних женских одеждах, так это отсутствие лишнего, никаких тебе корсетов-панталон с турнюрами — расстегнул душегрею и все остальное легко снимается через голову. Ей-богу, мне разоблачаться дольше, чем Маше…

— Ай, бешеный!

— Дочку хочу!

— Если Бог даст…

Минут через двадцать, когда Волк за вторыми дверями уже замучился отгонять посторонних, я лежал на спине, поглаживая устроившуюся у меня на груди Машину голову. Как там? Княгиня красотою лепа, бела вельми, червлена губами, бровьми союзна? Все так, разве что насчет «телом изобильна» подкачала — настоящая спортивная фигура. Маша ведь на месте не сидит, принимая доклады, она по всему терему и двору носится электровеником, как и пятнадцать лет назад. Не знаю, вроде бы тут должны стареть раньше, но пока жена моя только расцветает. А с чего, собственно, стареть? Отличное питание, подходящие нагрузки, любящий муж… Нам-то все время внушали, что любовь — это кипение страсти, и глазами так — у-у-у, амор! Конечно, здорово, что до сих пор меня пронимает, как вот сегодня — до искр, до судорог, но этого мало, это только одна составляющая. Индусы, кажется, сформулировали, что влечение тела порождает страсть, влечение ума — уважение, влечение души — дружбу, и вот все вместе они и есть любовь.

Как в нашем случае.

Маша упруго потянулась, мазнув мой бок соском и я чуть не повелся… но нет, всему свое время. Поцеловал еще раз, натянул портки-рубахи, и тут забурчал живот — а ведь точно, с утра не ел!

— Сейчас велю подать в трапезную, — подхватилась Маша, натягивая рубашки-платья.

— Да я на поварню схожу.

— А я с тобой хочу.

Пока там собирали малым чином обед в трапезной, примчался городовой боярин, да не один, а тоже с полусотней. И учинил быстрое разбирательство, на которое я сходил поглядеть, что-то меня в произошедшем зацепило. Литвины все валили на покойника — дескать, бешеный, в бою удержу нет, а в прочее время сплошной кошмар. Драки, ссоры, поединки. И во всем виноват — сорвал с места, потащил, бегом-бегом…

— А вы что же, своего ума нет?

Литвины уныло промолчали.

— Оружие все забрать, отдать за приставы, гонять на работы.

— Надолго? — спросил неуверенный голос из толпы.

— А пока не проверю, что вы по дороге сюда натворить успели.

Пикинеры построили бывших ссыльных, перешедших в статус арестантов, и погнали в город, а боярин все заглядывал мне в глаза — не гневаюсь ли? Да только это не его забота. Вот если бы он этих литвинов за здорово живешь в город впустил, тогда да, три шкуры с него драть и на барабаны натягивать.

Потому вызверился на подвернувшегося Басенка:

— Ты что творишь, Федя? С чего ты вдруг решил, что под стенами города и моего двора можно из пушек палить?

— Так я и не собирался, только попугать.

— Зачем ты вообще их приволок?

— Да запряжку испытать хотел.

Я только вздохнул — энтузиаст хренов!

— И как, испытал?

Зря я это спросил, Басенок как пошел выплескивать кучу восторгов, как принялся объяснять, какую повозку надо делать под многоствольную установку… Еле-еле улучил в потоке паузу и приказал сгинуть с глаз моих долой.

Черт, столько времени псу под хвост! А хуже, что не могу ухватить нечто важное из разговора с литвинами. Вот вроде бы поймал, так есть позвали, и все из головы вылетело.

Пришлось чинно сидеть за столом, ожидая, когда стольники, чашники, стряпчие и ситники под руководством кравчего раскрутят свою карусель с выносом и подачей. И делать вид, что не замечаю скачущие смешинки в глазах Волка. Ох, дождется у меня братец когда-нибудь!

Едва притащили заедки и квасы, как я придвинул к себе блюдо с переславской селедкой, но Маша меня остановила:

— Не торопись.

Да что же это такое, в собственном доме поесть не дают!

Но тут стольник подал здоровенную корчагу, снял крышку и положил мне в миску пельмени.

Вот чего я не знал, так это технологии теста и начинки. То есть понятно, что вода, мука, яйцо и соль, но пропорции — темный лес. И с фаршем то же самое, мясо да лук, а чего да сколько, неведомо. Эксперименты с пельменями шли с моей подачи на поварне давно, но все как-то безрезультатно, в основном из-за теста, которое то расползалось, то слипалось, то не проваривалось как следует.

Зачерпнул первый пельмень резной ложкой, критически осмотрел — вроде не разорвался, тесто не толстое, и закинул в рот…

Боже мой, наконец-то! Они!!! Получилось!!!

— Сметаны и перца, живо!

На сороковом пельмене я поумерил пыл: