Великий князь Русский

Великий князь Русский

Глава 1

Вправление мозгов

Дьяк Андрей Ярлык имел все основания для довольства: после многих мучений, проб и ошибок, он закончил и сегодня представил мне роспись устроения нового сословия «писцов и дьяков государевых, и городовых, и уездных, и разрядных також».

По сему случаю явился он при полном параде: в сафьяновых сапогах желтого цвета, в красных полосатых шароварах и синей рубахе под зеленый охабень. Сочетание цветов для человека XXI века дикое, но тут идет на ура. Все тот же принцип «дорого-богато», только здесь он воплощается не посредством переоцененных в десятки раз брендов, а яркостью ткани. Хорошие, стойкие красители сейчас во всем мире недешевы, оттого чем глубже и насыщенней цвет — тем дороже материал. Ну и отделка, шитье всякое, пуговицы с камушками, да серебряная чернильница на груди — знак отличия чиновного ордена, так сказать. Дьяки и писцы попроще носили медные, а вот такие, как Андрей, выделывались.

И полосатую эту расцветочку я точно видел в Крестовоздвиженских подвалах у Ховриных. Вот интересно, купил Ярлык ткань или получил за услуги? Сделал пометочку — поручить Никифору Вяземскому выяснить, сам же вернулся к докладу Андрея сына Савельева.

Создать сословие дьяческое я задумал давно, нечто вроде французского «дворянства мантии» — прослойку людей, которые могут делать карьеру благодаря образованию. Ввести экзамены, наподобие китайских, но только не на знание Конфуция, а на умение читать-писать-считать, на понимание законов и так далее. А поскольку у нас тут профессии в сильной степени наследственные, то дьяческая корпорация будет заинтересована в поддержании и развитии школ — ну, чтобы родная кровиночка мимо экзаменов не пролетела. А еще такое сословие станет неким противовесом чисто военным подходам аристократии. И социальным лифтом для тех, кто попал в монастырские школы сиротами и сумел выучится. Как и положено в менеджменте, одно действие работает сразу на несколько задач.

К Ярлыку у меня, помимо утверждения проекта, имелось еще два дела. В оставленном мной времени водилось интересное звание и одновременно должность — главный сержант армии США. Таковой имелся в единственном экземпляре на всю армию, представлял перед командованием всех сержантов (а их у американцев без малого половина личного состава), и вообще выступал как главный ходатай по их делам и защитник их интересов. Вот я и хотел ввести нечто подобное для писцов и дьяков. С феодалами-то проще — вот тебе боярская дума, в чистом виде срез мнений и желаний. А канцеляристы наши и управленцы невидимы-неслышимы, так, шуршат по разрядам и приказам, на думе появляются изредка.

Андрей идею «набольшего дьяка всея княжества» просек и в росписи кое-где постарался неявно указать на себя, как первого кандидата. На это я как раз и рассчитывал — должна быть личная заинтересованность, иначе «сопротивление на местах» не преодолеть.

А вот второе дело…

— Юрий, тебе на учение не пора?

Старший княжич недовольно поджал губы — он любил сидеть вместе со мной в рабочей комнатке, недавно расширенной, чтобы вместить часть моих книжных сокровищ. В том числе новых книжек с картинками, только не для детей, а для взрослых. Нечто вроде наставлений по фортификации, травничеству, тот же «Домострой», сводки по странам, ну и азбука Шемякина, куда уж без нее.

А еще у меня в кабинете водились модельки, сделанные Збынеком и Кассиодором, красивые камушки, привезенные из разных мест, цветные стеклышки в окнах, через которые так интересно рассматривать Кремль, а также многое прочее, столь привлекательное для мальчика девяти лет. Потому выпереть наследника порой бывало непросто.

— Юра… не пора? — повторил я сыну.

— Пора, пора, — от двери отбил мне поклон Илиодор, приставленный спас-андрониковским ректором наставник княжича.

— Нуу… — попытался отбояриться Юрка.

— Баранки гну, ступай, сам знаешь, коли князь порядок не блюдет, то и подданные не будут.

Сын еще раз вздохнул, сгреб свое хозяйство и вышел, не забыв поклониться. Так-то я старался, чтобы он имел возможность наблюдать и впитывать мои управленческие приемы. Или даже участвовать в процессе — иногда детский взгляд, не замутненный амбициями, выгодами, закостеневшими отношениями бывал очень полезен. Ага, как мальчик, закричавший «А король-то голый!»

Но второе мое дело к Ярлыку слишком серьезное, да еще сопряженное со словом. А поскольку я государь, то дело и слово тоже государевы.

Дождавшись, когда за Илиодором и наследником закроется дверь, я повернулся к Ярлыку. Он оглаживал знаменитую на всю Москву бороду с проседью, волосок к волоску, ухоженную и тщательно подстриженную. Не иначе, чаял монарших милостей, надеяться на которые ему позволяла законченная работа.

— Ну что же, Андрей Ярлык сын Савельев…

Обращение полным именем означало переход к официальной части, и дьяк благовоспитанно сложил перед собой руки, глядя на меня с достоинством и ожиданием.

— Есть у меня для тебя особое дело, могущее большую пользу принесть…

Смотрел я на него внимательно, неотрывно и мне показалось, что и без того сидевший ровно Андрей выпрямился еще немного.

— Хочу назначить тебя главным дьяком, — я уловил полыхнувшую в его глазах радость, — в Чердынь, надзирать за добычей меди.

Такого удара Ярлык точно не ждал — если и есть в московском государстве медвежий угол, так от него до Чердыни еще верст двести. И что с того, что лет через десять я там хочу сделать форпост для освоения Зауралья? Сейчас-то там русских людей раз, два и обчелся, кругом нехристи и сыроядцы, и как прикажете московскому дьяку с чады и домочадцы бросать богатое подворье, села, да ехать устраиваться на голом месте?

Пока я на него глядел, Ярлык менял обличье, как хамелеон: сбледнул, покраснел, вспотел, но выдавил только «ык» и «дык». Он в годах, того и гляди, кондратий хватит, это я зря так.

Наконец, он кое-как совладал с собой и возопил истошно:

— Государь, за что???

— За умствования излишние, а первым делом за длинный язык.

Я некоторое время смотрел, как он ловит ртом воздух, а потом вытащил из кожаного тула листы — отчеты Никифора Вяземского и Федьки Хлуса о наших новоявленных вольнодумцах.

— Сказано же у святого апостола Матфея, не соблазняй малых сих…

Андрей с трудом сглотнул, на шее дернулся кадык — еще бы, как человек образованный, он наверняка помнит, чем продолжается этот стих из Евангелия. Да-да, «уне есть ему, да обесится жернов оселский на выи его, и потонет в пучине морстей», то есть, тому лучше сразу с мельничным жерновом на шее утопиться. И вот теперь Ярлык судорожно думает, сразу его в Москва-реку бросят или медведям скормят уже в Чердыни.

И что характерно, не чует дьяк за собой никакой вины.

Я подвинул ему листы, и он вцепился в них, прежде всего чтобы занять гуляющие руки и унять дрожь в пальцах. Убористой московской скорописью без всяких там фит и капп мои сыскари кратко излагали содержание бесед дьяка с кружком молодежи. Собирались они на ярлыковом подворье в Олексеевской деревне, что за Спольем, по дороге в Троицу. Обсуждали многое, и реформы мои (в положительном ключе, кстати), и промыслы монастырские, и шемякины нововведения в войске и вообще все на свете.

В том числе невеселую историю с впадением митрополита Исидора в унию, его последующим расстрижением и ссылкой в Калязин. Вот тогда-то Ярлык и высказался в том смысле, что зря мы унию отвергли, а так бы вместе с Европой — ого-го! Всем бы показали и воссияли!

Идея, конечно, завлекательная, да только Московия ничем, кроме периферии католического мира стать не могла. Сырьевой придаток, ага. Ганза, кстати, давно зубы точит, как бы всю нашу дегтярную, поташную, мыльную и прочие торговли прибрать и все доходы получать без совершенно лишних в этом бизнес-процессе русских.

Не говоря уж о жестком неприятии «латинства» среди клира и мирян, особенно после присоединения Шемякой русских земель, успевших пожить под католиками Великого княжества Литовского. Сведения о тамошних порядках широко разошлись, да и как иначе, если часть «лицвинов» по службе или в результате подавления ненужных в государстве настроений переселилась на восток.

— Рассказывай, Ярлык, — обратился я к дьяку, — как ты докатился до жизни такой?

Но он все никак не мог взять себя в руки, и пришлось мне малость его успокоить:

— Я ведь тебя почитаю за одного из самых умных и дельных людей на Москве, а иначе бы ты давно в монастырском порубе сидел. Рассказывай, откуда у тебя мысли такие.

Андрей отдышался и угрюмо начал:

— Горько мне видеть, как христиане между собой которуют, а басурмане оттого торжествуют.

— Мыслишь, что уния бы изменила сей порядок?

Он кивнул.

— Ошибаешься, Андрей. Вот смотри, английские немцы латиняне?

— Да…

— А франки латиняне? — спросил я и сам же ответил: — Тоже да. Сколь лет они меж собой воюют? Сколь лет папа их примирить не может?

Дьяк молчал — а Столетняя война на нынешний год, 6954-й нашим счетом или 1446-й латинским, и не думала кончаться, и он это хорошо знал: по моему приказу всех иноземцев, попавших в пределы великого княжества, расспрашивали о событиях у них на родине и составляли своего рода справочники для «высшего круга», куда мой собеседник безусловно входил.

— Басурмане торжествуют? А сколь помощи латиняне подали Царьграду, стонущему в окружении османов? Ведь ради этой помощи император и патриарх на унию пошли, ну так где она? Нету!

Ярлык опустил голову и уставился в стол.

— Скажи, какие патриархи, кроме Константинопольского, признали унию? Александрийский? Иерусалимский? Антиохийский? Ни один! Мало того, сами латиняне унию не признают — что в Польше, что в Литве бискупы от нее отказываются!

Это тоже было хорошо известно — уж политическую и религиозную обстановку у наших ближайших западных соседей, с которыми, неровен час, возобновится большая драка, мы отслеживали тщательно. Тамошние католические иерархи не то что унию, а самого папу Евгения IV в гробу видали, поскольку в большинстве стояли за Базельский собор, альтернативный Флорентийскому. И никаких литургических или догматических отличий «схизматикам» сохранять не предполагали — либо полное окатоличивание, либо никак. Даже те немногие православные, что поддержали унию в Польше, не получили ничего, кроме символических уступок, и уж тем более никакого уравнения в правах.

— Бог един и христианский мир тоже един бысть должен, — упрямо прошептал Андрей.

Вот же дурень старый! Ну надо же понимать что возможно, а что нет, иначе хрустальные мечты о всеобщем благе вдребезги разобьются о каменную задницу реальности!

— Бог един, да нас разными создал. Как думаешь, зачем? Так мыслю, чтобы мы не единым гласом его славили, а разными! Как говорят греки, симфонИя!

Дьяк совсем замкнулся, а я решил попробовать зайти с другой стороны, коли рациональные аргументы на него не действуют.

— Скажи, Ярлык, ты готов ради унии бороду сбрить?

Пронял, пронял! Он вскинулся и вытаращил на меня глаза.

— Латиняне ведь бороды бреют: у папы Евгения бороды нет, у кардиналов нет, дьяки их тоже безбороды ходят. Да что там дьяки, даже антипапа Феликс не отращивает!

— То касательства к унии не имеет! — бросился отстаивать свою гордость Андрей сын Савельев.

— Еще как имеет. Знаешь ведь, что такое plenitudo potestatis?

— Полнота власти…

— Именно. Полнота власти папы. И коли он считает, что бороды носить невместно, то и все вокруг бриты будут.

Черт, какими извилистыми путями удается порой достучаться до человека! Поколебался дьяк в убеждениях, крепко поколебался. Одно дело отвлеченные рассуждения и другое — пожертвовать даже не деньги, не обилие, а потраченные время и усилия и преступить собственную гордость.

— Вот так, дьяк Андрей Ярлык. Теперь понимаешь, почему я хочу тебя в Чердынь отправить?

— Смилуйся, государь! — он сполз с лавки и бухнулся мне в ноги.

— Встань, не люблю этого. Ты мне умом и верностью ценен, и что ты внутри себя думаешь, мне без разницы. Но младших с пути не сбивай! Я стерплю, если вы начнете рассуждать, не поменять ли меня на Шемяку или Юрия, а то еще на кого… — мне пришлось удержать его от второй попытки упасть на колени, — или бояр ругать, или посчитаете преобразования мои бездельными и ненужными. Но в православии нужно стоять крепко, без этого корня нам конец! Понял?

— Да, государь.

— Тогда иди в церковь, молись, завтра придешь снова, обмыслим, как дьяков и писцов обустроить.

— Спаси Бог, государь!

— А если еще какие мысли в голову придут, ты лучше со мной их обсуди, чтобы беды не случилось.

Вот так вот.

Нету у меня ни других людей, способных тянуть мои реформы, ни другой идеологии, кроме православия. Может, другая система и подошла бы в сто раз лучше, да где ее взять и как внедрить? До либерализмов с коммунизмами сотни лет, даже до абсолютизма лет полтораста, не меньше. Новую религию изобретать? Увольте, тут христианство-то всей своей мощью лет триста укоренялось, где уж мне в одно лицо такое дело вытянуть. Так что я за православие из практических соображений. И не надо фыркать и отворачиваться — Владимир Святославич к нему пришел точно так же и признан святым.

С вразумлением Вереши все проще и в то же время сложней — парень он молодой. Не то чтобы ветер в голове гуляет, нет, тут взрослеют рано, просто он из самых низов. Это не минус, но Ярлык за свою жизнь многое повидал, разное прочел, а Вереша еще не успел. То есть свое писцовое дело он исполняет со всей тщательностью, а вот в остальном, что называется, открыт новым веяниям. И никакого иммунитета у него нет, ни врожденного, ни приобретенного. Плюс радикализм и бескомпромиссность юных лет. А малый он толковый и далеко пойдет, если не споткнется, мне такие очень нужны.

Мизансцена у нас прямо-таки с картины Ге «Царь Петр допрашивает царевича Алексея в Петергофе» — за исключением Петергофа, разумеется. И бархатных скатертей пока не нажили, и картин на стенах. А так все точь в точь: я за столом, Вереша перед.

— Звал нас в гости, в Олексеево село, — запинаясь, рассказывал историю своих идейных исканий молодой дьяк.

— Светильники зажег… — заполнил я паузу в тон Вереше.

— Да, — несколько удивился парень. — Мы допоздна сиживали, часто ночевали.

— Об унии спорили… — все так же в тон продолжил я.

Вереша аж вздрогнул. Вольнодумец, прости господи, пионер-герой. Нет бы о чем полезном поспорить, так лезут непременно в высокие материи. Полчаса убил на то, чтобы выспросить как следует и прокапать мозги — но нет, идеализм и упертость молодости. Впереди сияющие дали и надо все бросить и бежать к ним, задрав портки.

— Чужие они, понимаешь? — тяжело вздохнул я в который уже раз. — И мы для них всегда чужими будем

— Господь Вседержитель всех людей по своему образу создал…

— Ты на Пушечном дворе бывал?

— Да, — растерялся подьячий.

— Литье видел? В руках держал?

— Да, — ответил Вереша, не понимая, куда я клоню.

— Даже по одному образцу сделанное литье хоть немного, да отличается. А тут люди! Нам разными быть на роду написано, и не надо всех в одну меру ровнять. Это как с водяным колесом верхнебойным, чем выше плотина, тем шибче оно крутится. Сделай уровни одинакие, так колесо встанет. Посему не надо в латиняне лезть, надо уметь эту разницу использовать во благо.

Насоветовал я ему расспросить наших чехов, кто с католиками нос к носу сходился — но Вереша разумно возразил, что гуситы латинянам враги и потому хорошее вряд ли расскажут. Ничего, есть у нас и Головня, и Клыпа и многие другие, кто своими глазами Европу видел.

— Ты немецкую речь разумеешь?

— Нет, государь…

— Зря, зря… Знал бы, так на Немецком дворе многое бы узнал.

— Так они бы наоборот, свои порядки хвалили!

Вот за что я парня ценю, так это за честность — не промолчал.

— Не без этого, но ты же умный, ты же внешность от сути отличить можешь.

Он даже покраснел малость от похвалы. Но тут с полу на стол запрыгнул один из теремных котов и с мрявом принялся тереться о верешин бок. А подьячий на автомате его погладил, но потом испугался, что позволил себе вольность при великом князе, и руку отдернул.

— Любишь кошек?

— Да, — расплылся в улыбке Вереша, — и они меня тоже.

— Вот, а латиняне почитают котов и кошек слугами Сатаны.

Подьячий перекрестился, а я вытащил с полки «опросник фландрского немца Ивашки Ванвермерова», нашел нужное место и прочитал вслух:

— … Град Меце, что на слиянии Мозеля и Селя… ага, вот! На Видов день гражане Меца елико мозжаху кошек ловят, не менее трех и десяти. И учаша жечь живьем их во клетке во железной, непрестанно молящеся о милости Божии и об избавлении гражан от напасти бесовских плясок.