Яд минувшего

– Пустите! Я все равно…

Боль в плече была дикой, но она отрезвила. Он же видел, как кэналлиец останавливал Кракла, видел и тоже попался!

– Здесь ты больше не нужен, – Алва передвинул руку, ослабляя хватку, но держать не перестал, только что-то быстро велел своим по-кэналлийски. – Ты не женщина, не старик и не можешь отложить жизнь и дела' ради смерти. Даже такой.

– У меня нет дел. Больше нет…

– Есть. Нужно принять полковника Лэкюрё с адъютантом. Ты их знаешь, и ты не пьян. Идем.

– Да, сударь, – да кому он нужен этот Лекюрё! Кому оно вообще… Генерала жаль до неистовства, а в голову лезет, что опять придется болтаться при Манрике, и Манчу теперь не выкупить… Хороший, чудесный человек умер, его нет и не будет, а ты думаешь о своих делишках. Дрянь, шкура корыстная…

– Мой генерал, позвольте… Я сейчас вернусь, мне надо за лошадью.

– Не надо, – отрезал кэналлиец, но пальцы разжал, – Манча теперь твоя, ее седлают.

Создатель, еще и это!

– Нет, она же… Я не возьму! Кровная мориска из ваших конюшен не имеет цены.

– Это подарок Арно. Он за тебя поручился, только изволь выучиться как следует ездить. Эстебан тебе поможет.

– Мой генерал, я… Я в самом деле хотел эту лошадь, я многое хотел, но если б только можно было сделать так, чтобы все было не так… Чтобы ничего не было!

– Глупости. Есть люди, которых лучше потерять, чем не знать. Арно из их числа, так что нам с тобой повезло.

Наверное, повезло, только как же сейчас скверно. Помри месяц назад Манрик, адъютанты с порученцами разве что гадали бы, кто его сменит, а ведь старик – неплохой человек, даже хороший, так что пусть живет, только Савиньяк… Пока он был, как-то не думалось, что это значило для армии, для Талига, для тебя, зато теперь все стало ясно.

Топот, звяканье железа, ночь выпускает десяток конных с двумя лошадьми в поводу. Светлый, почти туманный силуэт – жеребец Алвы, и рядом ожившая тьма со звездой на плече. Манча. Его лошадь, подарок его генерала. Просьба адъютанта – такая мелочь, но Савиньяк не забыл…

Светлый всхрапывает, валится плечом на хозяина, будто хочет что-то сказать. Может, даже говорит, потому что Алва отвечает и сразу же взлетает в седло.

– Ты можешь сидеть на пороге, – бросает он, разбирая поводья, – можешь быть в своей палатке, в Олларии, в Алвасете. Легче не будет, разве что в бою. Едем.

5

– Адъютант Савиньяка теперь будет твоим?

– Он брат Жоржа Сабве.

– Нет, Хончо, – другой бы покачал головой, Дьегаррон предпочел смотреть вдаль, – он адъютант Арно Савиньяка.

– Думай как хочешь, – Алонсо не стал ни спорить, ни продолжать разговор. – Ветер… Никак не уляжется.

– Этот ветер теперь навсегда. Сколько раз ты вспоминал Арно в Багряных Землях?

– Вообще не вспоминал, зачем? Он был, и я был, этого хватало… Разве ты думаешь, о клинке, что он не сломан, а о корабле, что он не затонул?

Заорать бы в это небо с его звездами, но ведь мы сильные, мы будем молча мотать жилы и себе, и тем, кто нас любит. И те тоже сильные, они точно так же будут мотать жилы себе и нам. И по кругу, по кругу, но иначе нельзя, пока не кончится либо война, либо жизнь.

– Разве ты думаешь о себе, что ты жив? – тезка по-прежнему смотрел в ночное никуда. – Можешь похвалить себя снова, ты опять угадал и даже больше. Алаты привезли перебежчиков и готовы их отдать, но лишь тебе. В горном Алате не хотят ни убивать талигойцев, ни умирать за Паону.

– Верно, там хотят убивать агаров. Одинокий костер их?

– Да. Старшего зовут Имре, ты его уже видел. Говори ему «ты».

Алый с золотом всадник на рыжем коне. Солнце. Ветер. Ушедший и навсегда оставшийся день.

– Хорошо. Я поехал.

Тряхнув головой, словно отбрасывая назад смиренные косынкой волосы, Алонсо послал Лирио к поджидавшей вожака свите и дальше без лишних слов к горящему наособицу огню. Алатскую карту стоит разыграть, ее нужно разыграть, хотя если глядеть с алатской стороны, карта выходит талигойской. А, как ни называй, главное, что она при удаче бьет гайифскую… Если в Уэрте заполыхает, о двух третях южной границы можно смело забыть, а значит, Первая и Вторая армии Талига смогут стать одной-единственной Южной, зато «союзные» силы без агарийской пехоты и алатской кавалерии похудеют почти на треть. Ради такого расклада можно и к чужому костру завернуть, и пока еще вражескую кавалерию отпустить без боя.

Днем на холмах Алва надеялся, что его выходку оценят, но ответ оказался слишком уж стремительным. Так могло быть лишь в одном случае: алаты почти дозрели до очередного мятежа и ищут – нет, не помощи, с чего бы? – уверенности в том, что Гайифа, сцепившись с Талигом, не полезет в уэртскую сумятицу.

Вот и костер, и несколько человек вокруг. Не заметить гостей они не могут, но как сидели, так и сидят… Нет, один поднялся и замер, скрестив руки на груди. Несколько часов назад такое уже было, но тогда подходили алаты, а ждали их эгуэстрос. Тогда еще никто не был готов к разговору, тогда Арно был еще жив, но уже умирал.

Притихшая было ярость вновь взревела, бессильно и совершенно не к месту. Алаты ничего скверного наследнику соберано не сделали, не говоря о том, что и врагами-то они оказались не по своей воле, но, стань кэналлиец конем, он бы прижал уши и оскалился. Лирио конем был и явил миру то, что давил в себе хозяин.

– Тихо, – коротко бросил, спешиваясь, Алонсо, – Стоять. Ждать.

Жеребец нетерпеливо фыркнул, он явно считал, что пора драться, но драться прямо сейчас было не с кем. Алва зацепил поводья за луку седла и, велев Дени ждать сигнала, спокойно пошел вперед.

Они сошлись на расстоянии вытянутой руки, маркиз Алвасете и высокий горбоносый человек средних лет в красной одежде с золотым позументом. Кто-то был должен заговорить первым. Заговорил алат:

– В Золотых Землях талиг знают даже те, кто его ненавидит, – начало было многообещающим. – Мы не ненавидим. Я Имре из Черной Алати.

– Я Алонсо из Кэналлоа, ты хотел разговора, я здесь.

– Ты здесь, – согласился Имре. – Прежде чем говорить, скотину сбежавшую вернуть хочу. Ваше было, пусть вашим и останется.

– Скажешь, как поймали?

– Зачем ловить, сами на сакацкий разъезд выскочили. Искали агаров, нашли нас, только мы Гайифе в зубах дичь не таскаем, не псы.

– Сколько их было?

– Как было двое, так и есть, кабан да подсвинок. Смотреть будешь?

– Не я.

Вызванный Дени опознал обоих сразу же – в осанистом полковнике и впрямь было что-то кабанье, второй, белобрысый носатый парень, скорее напоминал запутавшуюся в сетях чайку. Чаек Алонсо терпеть не мог с детства.

– Дени, кто еще пропал, и что из себя представляли эти?

– Ничего… То есть как все. Третьим был капитан Квотти.

Скрученные на совесть подонки омерзительно громко дышали и старались друг на друга не смотреть. Младший наверняка уже три часа как ненавидит старшего, хотя сам ничем не лучше. Это пригодится, но начнем с полковника.

– Лэкюрё, как вы убили капитана Квотти?

– Нет! Это какая-то ошибка!

– Значит, и здесь «ошибка»? Трогательно, – знай Лэкюрё про Кракла, он бы этого слова не произнес никогда. – Есть правило. Если пропало трое, а к врагу перебежали двое, то третий убит. Будь иначе, он бы вернулся к своим.

– Я ничего не знаю! Квотти сам… Сам по себе, я ему не пастух, а мы просто ошиблись дорогой. Да, при встрече с врагами, со множеством врагов мы решили притвориться перебежчиками, но только чтобы при первой возможности бежать…

– Помолчите. Дени, как зовут второго?

– Теньент…

– Он больше не теньент.

– Фернан Сен…

– Хватит и Фернана. Кто убил Квотти и почему ты отправился с этим мерзавцем?

Больше не теньент дернул шеей, усугубив сходство с чайкой, и началось… Разумеется, во всем был виноват полковник. Разумеется, Фернан ничего не знал, не подозревал и вообще не думал. Полковник велел привести лошадей, и он привел, потом они куда-то ехали, ехали, ехали, а несчастный всё не понимал и не понимал, пока их не догнал Квотти и не объяснил Фернану, что его нагло обманули. Фернан немедленно решил вернуться, но Лэкюрё Квотти заколол и сказал, что убьет и Фернана, если он только попробует…

– Ты не попробовал, – прервал поток Алонсо. – Кого утром посылали к Савиньяку, тебя, Квотти, еще кого-то? Лэкюрё, я обоих спрашиваю.

Подонки моргали в четыре глаза. Они ни кошки не понимали, что и требовалось доказать. К Арно никто не ездил, а Лэкюрё еще утром ничего конкретного не замышлял, зато потом одна мерзость потянула за собой другую.

– Вы решили, что бой проигран, а в том, что война проиграна, вы и прежде не сомневались, – это скучно, это гнусно, но доводить до конца нужно все. – У Лэкюрё родня в Агарии, а на правом фланге стояли агарийцы, и к тому же было тихо. Вы решили перебежать, не дожидаясь конца сражения, и обрадовать Каракиса новостью о том, что командующего разбил удар.

– Это ошибка… ошибка!

– В известном смысле – несомненно, бой мы выиграли. Дени, возьми пятерых и препроводи этих господ в ставку. Немедленно. Измена налицо, так что судить их придется по всем правилам.

6

Имре из Черной Алати сидел возле костра, теперь он был один, как и Алонсо. Огонь, ночь, двое вождей-воинов, два клинка в ножнах, два стоящих чуть в стороне коня… Знать, как заключают союзы в Багряных Землях, алат не мог, он просто проявлял учтивость и угадал.

– Ты не захотел боя с нами, – разговор Имре начал с главного. – Почему?

– Мне требовалось победить, сохранив как можно больше своих. Вам победы Гайифы не были нужны никогда.

– Ты прав, – алат вытащил и открыл флягу. Похоже, это означало доверие и готовность говорить без обиняков. – Живи!

– Живи? – если б можно было такое приказать, если б можно было такой приказ исполнить… – Почему я?

– Говорят так у нас. Что-то не о том ты подумал.

– Друг у меня сегодня погиб.

И никакие победы и никакие трупы мерзавцев и дураков этого не изменят. Дыра в сердце – она и есть дыра в сердце, а сердце у человека большое, больше смерти. Вот та и отгрызает от него куски, а ты встаешь и идешь дальше; что ж, и он пойдет.

– Звали-то его как? Погибшего твоего?

– Арно.

– Тогда дважды тебе жить, за себя и за Арно, и четырежды радоваться. Чтоб все сделал и все взял, что на двоих было отмерено. Бери, тюрегвизе ее зовут. Слышал про такую?

– Теперь слышу.

Если выпить, и впрямь станет легче, только к рассвету вернутся дальние разъезды и будет нужно думать, решать, приказывать… Даже не отдай Манрик командование сам, после сегодняшнего Вторая Южная себе всадника выбрала.

– Бери.

– Не сейчас, но жить я буду.

Жить он будет, и жить долго; он привыкнет и к тюрегвизе, и к победам. Генерал, маршал, Первый маршал, регент Талига не проиграет ни единого сражения, перевернув само представление о войне, найдет и соратников, и побратима, и даже любовь. Таких баловней судьбы, как Алонсо Алва, Золотые Земли, по всеобщему мнению, еще не рождали, хотя наверняка случались люди и счастливее, просто они жили и умирали безвестными. Им не доводилось водить армии, давить мятежи, хоронить друзей, хватать за горло подонков, взнуздывать ворвавшийся в сердце холод. Среди тех, кому выпало именно это, Алонсо и впрямь останется редким счастливцем, но в ветреную осеннюю ночь на берегах Каделы он своего будущего еще не знал, не мог знать.

Вместо эпилога

«…Есть дела и письма, которые должны быть закончены, дальше я буду говорить о делах, но сперва о письме. Его заканчивает Ваш бывший адъютант, потому что Ваш сын и мой друг мертв. Он умер во сне на следующую ночь после сражения, в котором мы победили. Это первая настоящая победа за три года. Не представляю, сколько побед еще потребуется, но они будут, это я Вам обещаю.

Дальше я буду говорить, вернее, докладывать маршалу Талига графу Савиньяку о том, что произошло на берегах Каделы. Так должно быть проще нам обоим. Мне было одиннадцать лет, когда моему отцу доложили о смерти моего старшего брата, я это запомнил, хотя понял увиденное до конца лишь сейчас. Итак, я начинаю свой рапорт, одновременно продолжая письмо Арно.

Ход самого сражения, а также рассказы пленных и тайно сочувствующих нам алатов подтвердили наши предположения, сделанные накануне. И о численности „союзной“ армии, и о расстановке сил. Всего господин Каракис привел к Каделе больше тридцати тысяч, в том числе до восьми тысяч кавалерии. Надо признать, что до подхода бергеров и моего корпуса у него были очень неплохие шансы на успех. Особенно с учетом более чем двукратного преимущества в кавалерии (опять же – без учета моих красавцев), о чем Арно успел Вам написать и что, к сожалению, самым непосредственным образом повлияло на ход сражения.

Должен также упомянуть, что наши гости по каким-то своим соображениям решили не смешивать силы. Имперцы выстроились в центре и на правом фланге, явно собираясь пожать весь урожай будущей славы. Союзной Уэрте была предоставлена возможность целиком сформировать левое, наименее значимое крыло, при этом выдвинутая в первую линию агарийская пехота ничем себя не проявила, а об алатской кавалерии я расскажу позднее.

Сражение, если отсчитывать от первого пушечного выстрела, началось в половине девятого утра, а первую атаку противник предпринял в девять. Серьезное дело закрутилось лишь на нашем левом фланге, во всех остальных местах „павлины“ с союзниками удовлетворялись вялой (в силу малого количества орудий с обеих сторон: четыре десятка у них, три у нас) перестрелкой, не приносившей результата, о котором стоило бы говорить.

А вот слева все развивалось совсем иначе. Арно с самого начала понял, что Каракис полностью оправдал его предположения – главный удар наносился на нашем левом фланге. Вот чего мы не смогли предугадать, так это решительности господина доверенного стратега и степени риска, на который он, как оказалось, был готов пойти. После первых пробных атак, естественно, отбитых, Каракис пустил в ход свою лучшую кавалерию, причем всю. Гайифский стратег, делающий ставку на один решающий удар в самом начале сражения – могу признаться, это было достаточно неожиданно, но Каракис поступил именно так, сосредоточив для атаки пять тысяч кавалеристов, включая паонских латников.

Видя, как накапливаются против него массы конных, Арно не счел возможным начинать заранее обговоренный отход: слишком велика была опасность, что отступающие эскадроны просто разнесут и удар бергеров станет бесполезным. Ваш сын решил остановить первый решительный натиск имперцев, а отступление начать сразу же после этого, пока „павлины“ будут приводить себя в порядок и перестраиваться для новых атак. К фок Варзов был отправлен гонец с предупреждением о задержке, но бергеров на месте не оказалось. В решающий момент Арно остался без поддержки тяжелой пехоты, на чем строился весь его план, и был вынужден немедленно решать, что делать, ибо имперцы уже заканчивали свои приготовления.

Если отходить нельзя, а стоять на месте – бессмысленно, надо идти вперед. Вроде бы простой выбор, но тут мало просто логически порассуждать, тут надо решиться. А потом еще и суметь не положить сразу же свои эскадроны, а затянуть бой, заставив имперцев сосредоточить все внимание на тебе, и тем выиграть время для тех, кто будет разбираться со всей этой неразберихой. У Арно все это получилось великолепно, мне остается лишь восхищаться его виртуозными действиями…

Ладно, вернусь к сражению. Как Вы уже поняли, Арно решил атаковать. У него не было и трех с половиной тысяч всадников, всего семь полков, без тяжелой конницы, но напор и дерзость, вкупе с умелым маневрированием, могут компенсировать многое. Отослав в ставку Манрика адъютанта с соответствующим донесением, Арно повел свою кавалерию вперед. Он успел ударить первым, чего „павлины“ явно не ожидали. Смешно сказать, но в результате его натиска возникла опасность прорыва к ставке Каракиса, и, как рассказали пленные, затыкать дыру стратег послал свой личный резерв.

Помимо конного сражения, на левом фланге продолжалось противостояние пехоты, где „павлины“ имели двойное превосходство в силах – их восемь тысяч против наших четырех. Вся вторая линия имперцев развернулась и двинулась назад, против Арно, намереваясь сковать его действия и ограничить в маневре. Оставшейся части наступавших полковник Арриж, командовавший там нашей пехотой, смог успешно противостоять, но это ничего не решало.

Ситуация становилась критической, но случилась очередная неожиданность – мы, я имею в виду командование армии, об этом долго не знали, – на поле боя появилась пропавшая бергерская дружина. Оказавшись вместо тыловой засадной позиции на самой передовой линии, бергеры атаковали гайифские пехотные баталии, грозившие коннице Арно. Полторы тысячи „воителей Шпрехау“ против четырех тысяч „павлинов“… Результат, не могу не признать, был превосходным: имперцы позабыли о наступлении и сами были вынуждены отбиваться. В итоге две гайифские баталии не выдержали удара и развалились, остальные отступили. Угроза с этой стороны была ликвидирована, и Арно продолжил выматывать имперскую кавалерию, намертво связав её боем. Атаковал, отступал, маневрировал и снова атаковал, в итоге Каракис остался без свежих конных резервов. Полагаю, сейчас он об этом искренне печалится.

Теперь о том, что происходило в других местах. Полученное с левого фланга сообщение вывело маршала Манрика из душевного равновесия настолько, что мы всерьез стали опасаться за его жизнь, полнокровие в таких случаях предельно опасно. Но оно же (маршальское полнокровие) предоставило мне возможность, которой я не преминул воспользоваться. Я убедил Манрика передать командование армией Вашему бывшему адъютанту.

В качестве командующего я прежде всего добился, чтобы мне не мешали здешние генералы. Наибольшую опасность представлял командовавший войсками центра Ожери, поэтому с помощью Манрика пришлось устроить его вызов в ставку и там задержать до конца сражения.

Обезопасив себя от неуместных инициатив, я смог заняться решением двух главных вопросов: как выручить Арно и выиграть сражение. Удовлетворяться чем-то одним не хотелось, так что пришлось помудрить.

Для начала я приказал изобразить отступление наших войск в центре и на правом фланге, оставив отличные позиции на холмах. Для достоверности мы даже несколько пушек бросили якобы в спешке. Замысел был прост – Каракис здесь наступления не вел, ожидая успеха своей конницы. Достигнув такового, он мог ударить и на холмы в лоб, и зайти нам в тыл, но успех откладывался, поскольку талигойская кавалерия пошла в непонятную самоубийственную атаку. Должен же Каракис ее как-то себе объяснить? Обязательно должен, это предусмотрено гайифской военной школой. Ну так вот вам очевидное объяснение: признав превосходство „союзной армии“, талигойцы отступают, а кавалерия жертвует собой, прикрывая это отступление. Выйдя из боя, маршал Манрик отведет армию непосредственно к Нифажу и попробует там защитить переправы.

Выглядит логично, понятно для паонского стратега и даже льстит самолюбию. В такую картину очень хочется поверить, а если хочется, то сами понимаете, обмануться нетрудно. А раз так, что надо делать, если хочешь без лишних сложностей перейти Каделу? Правильно, преследовать отступающих, не давая им времени закрепиться у переправ.

В исходе конного сражения Каракис не сомневался, но вот время… Я поставил на то, что времени стратег терять не захочет, а значит, можно будет его сильно удивить. Расчет мой полностью оправдался. После некоторых размышлений Каракис двинул свою пехоту на якобы оставленные нами холмы, но при этом, спасибо Арно, не смог поддержать их наступление хоть какими-то силами кавалерии.

Заблаговременно оставленные наверху гряды наблюдатели, убедившись, что имперцы купились на обман, подали сигнал нашей пехоте, ждавшей у подножья с обратной стороны. Конечно, была опасность, что перемещения сначала назад-вниз, а потом вверх-вперед превратят стройные баталии в холтийские орды, но предупрежденные о маневре командиры проявили себя на удивление хорошо, и на холмы вернулся тот же строй, что их оставил. Противник успел подняться только до середины склона, когда наши полки атаковали его сверху.

Завязался упорный бой, сначала на гряде, а потом у ее подножья, более многочисленная гайифская и агарийская пехота держалась стойко, но увязла крепко. Это был подходящий момент, и я бросил в бой своих головорезов. Часть их под командованием известного Вам Дьегаррона отправилась на выручку Арно, остальные атаковали гайифские и агарийские баталии с флангов и тыла. Их внезапное появление привело имперских командиров в растерянность, и они так и не смогли придумать достойного ответа. Пехота топталась на месте, пытаясь отражать короткие быстрые атаки эгуэстрос, и решительных действий не предпринимала. Затем кто-то догадался бросить в бой алатскую легкую конницу, до того бездействовавшую, но затея закончилась неожиданно – алаты просто не стали сражаться. Они изобразили решительный натиск, но перед самой сшибкой удивительно умело и дисциплинированно отвернули. Я, имея некоторые представления о чувствах этих подданных уэртской короны, нечто подобное предполагал и на него надеялся, а потому заранее придержал своих. Схватки не случилось, и алаты, к обоюдному удовольствию, благополучно покинули поле боя.

После этого милого эпизода нам удалось-таки побудить вражескую пехоту к отступлению. На свои позиции были возвращены пушки господина Понси, которые начали весьма действенный обстрел топтавшихся перед холмами чужих баталий. Сильный натиск пехоты, атаки кавалерии, обстрел с холмов и отсутствие какой-либо помощи от командования неприятны и по отдельности, вместе же почти наверняка обращают в бегство, что и произошло.

Одновременно имперцы отступили и на нашем левом фланге. На момент подхода Дьегаррона Арно еще держался, но был способен лишь отбиваться из последних сил. Сами понимаете: огромные потери, усталость лошадей, преимущество противника в численности и в вооружении. Появление эгуэстрос и здесь оказалось для „павлинов“ неприятной неожиданностью. Битва могла бы и продлиться, но „кэналлийский сюрприз“ и события у холмов лишили Каракиса уверенности. Полагаю, в силу растерянности он не решился сманеврировать имевшимися силами и упустил момент, когда положение еще можно было как-то выправить. Не удивлюсь, если действия, привычные для меня, Арно или Вас, Каракису представлялись слишком сложными и рискованными, в том числе и для его последующей карьеры. Как бы то ни было, господин стратег отозвал часть латников для прикрытия своего отхода, а остальная кавалерия, кое-как отбрыкавшись от эгуэстрос, начала отдельными полками и эскадронами выходить из боя, даже не пытаясь помочь пехоте. В каком-то смысле это решение себя оправдало: щит из тяжеловооруженных всадников успел прикрыть павлиньего командующего от моих сорвиголов и дал возможность безопасно убраться.

К двум часам пополудни „союзная армия“ полностью очистила поле боя и беспорядочно, но при этом быстро повалила на юго-запад, по пути отбиваясь от хватавших ее за пятки эгуэстрос. Не готов ручаться за абсолютную точность, но, на мой взгляд, непрошеные гости потеряли где-то около трех-трех с половиной тысяч пехоты, в основном во время бегства, а конницы – до полутора тысяч. Ну и любезно оставили нам весь свой обоз, о чем наверняка скоро и сильно пожалеют. Думается, в таких условиях Каракис отправится на зимовку в Уэрту, где и будет готовиться к новой кампании, если, конечно, паонские умники его не сменят. Наши потери заметно меньше: больше всех пострадала конница, где из строя выбыло более тысячи человек, в пехоте же убитых и раненых и тысячи не наберется. Таким образом, Талиг может считать битву при Каделе своей безоговорочной победой, на чем я свой доклад и заканчиваю.

Далее, согласно писанным и неписанным правилам, мне следовало бы выразить свое соболезнования и расписать свои собственные чувства, но я это делать не могу и не хочу. Вы достаточно знаете меня, а я знаю Вас, этого довольно. Скажу лишь, что приеду в Савиньяк, как только смогу оставить Вторую Южную армию, которая теперь окончательно становится моей. По этой причине я не смогу проводить Арно домой, в это время я буду делать то, что делал бы Арно, если бы погиб я, то есть добывать победу. Не представляю, сколько времени это займет, но это будет сделано. Я начал свое письмо с этого и этим же заканчиваю. И еще алатским пожеланием, которое мне кажется удивительно верным.

Живите!

Живите, господин маршал, хотя бы до нашей победы, Вы должны ее дождаться, в том числе и ради Арно.

Ваш бывший адъютант Алонсо, маркиз Алвасете».

Москва, 21 февраля – 26 июня 2024 г.

Яд минувшего

Этой жизни нелепость и нежность

Проходя, как под теплым дождем,

Знаем мы – впереди неизбежность,

Но ее появленья не ждем.

И, проснувшись от резкого света,

Видим вдруг – неизбежность пришла,

Как в безоблачном небе комета,

Лучезарная вестница зла.

Георгий Иванов

Вы боитесь моих вопросов, господин обвинитель?

Георгий Димитров

Пролог. «Десятка Мечей»[2]

Ни на солнце, ни на смерть нельзя смотреть в упор.

Франсуа де Ларошфуко

Талигойя. Ракана (б. Оллария). 400 год К. С. вечер 2-го дня Зимних Скал

1

Бокал был не первым и даже не четвертым. Робер пил выдержанное кэналлийское, словно дрянную касеру, не замечая ни запаха, ни вкуса, ни послевкусия. Что поделать, если лучшие вина и красивейшие женщины пьянят слабей беды и усталости… Франимские виноторговцы при виде того, как герцог Эпинэ глотает достойную Рассвета влагу, попадали бы в обморок или схватились за ножи, Марианна мило улыбалась. Она не была в Доре! Робер сжал зубы и налил себе еще, потом спохватился и наполнил бокал хозяйки. Баронесса улыбнулась.

– Вы порой все же вспоминаете обо мне, это радует.

– Кто вас видел хотя бы раз, тот вас не забудет, – соврал Иноходец, заливая чужую смерть и собственную ложь «Черной кровью».

– Герцог, – женщина гортанно рассмеялась, – эти слова не вызовут сомнений лишь у юной северяночки. Не забудьте угостить ими девицу Окделл.

– Она в Надоре. – Проклятье, о невесте так не говорят. А как говорят? С любовью? Но влюбленные женихи не врываются на ночь глядя к куртизанкам. Ничего, невлюбленные женихи тоже отнюдь не редкость. Эпинэ хлебнул «крови» и нашелся: – Сударыня, когда моя невеста вернется, я стану уделять ей столько времени, сколько потребуется, но сегодня я у ваших ног.

– Вы истинный рыцарь, маршал, – красавица с осуждением глянула на перевязь со шпагой, брошенную Робером на оранжевую софу, – кладете между собой и дамой меч.

– Времена рыцарей прошли. – Эпинэ наскоро допил и спровадил шпагу на пуфик, золотистый, как шкура Дракко. Голова наконец соизволила закружиться. Чуть-чуть, но и это было спасением. – Времена рыцарей, но не прекрасных дам!

– Теперь вы клевещете. На себя. – Марианна Капуль-Гизайль грациозно пересела на освобожденную от орудия убийства софу. Качнулись, поймав огонек свечи, длинные серьги, в вырезе лимонно-желтого платья вызывающе алела роза. Осенняя женщина, осенняя комната, осенняя ночь, то есть уже зимняя…