Дочь Горгоны

– Конечно, мама, не папа же, – усмехнулась та. – Ты выросла. Так быстро выросла! А я не верила Александросу, думала, он смеётся надо мной.

Найка не сразу поняла, что Александрос – это её директор.

– Мерпесса, я оставлю вас на полчаса, не порть ребёнка. – Директор явно чувствовал себя не в своей тарелке.

– Это мой ребёнок, Александрос, кому ещё рассказывать ей о жизни, – резко ответила горгона, и её змеи взвились в воздух.

Солунай думала, что сейчас Александр Николаевич выскажет всё. И про ночи недосыпа, и про учёбу вредных чудовищ, и про вытаскивание их из болота, и про поиски пропитания для этих детей… Но он просто вышел и закрыл дверь.

– Я надеялась на жаркий спор, – призналась Мерпесса несколько разочарованно.

– Ты вечно на что-то надеешься, Мер, но он тебе не по зубам, – раздалась трескучая греческая речь слева. Солунай оглянулась и ахнула. Она не видела раньше, но в этом круглом помещении были амфитеатром поставлены полки. И на всех были похожие на плоские тарелки диски. Многие пустовали, но большинство всё же были заняты головами. Красивыми и уродливыми, в намордниках и в очках, причёсанными, лысыми, выглядевшими точь-в-точь как люди и явно лишёнными даже признаков разумности. Солунай показалось, что вдалеке стояли гриб и комок студня. Она просто понадеялась, что ошиблась.

Говорящая была красивой женской головой, но в искусно заплетённых волосах виднелись перья.

– Вы гарпия? – спросила она и вздрогнула, когда мать расхохоталась.

– Обидеть хочешь? – на чистом русском осведомилась голова. – Из алконостов я, Мефоной прозванная в честь прабабки.

– Просто вы говорили на греческом, – попыталась пояснить Солунай, но стушевалась и тихо шепнула: – Извините.

– Нечего горгоне извиняться, плюнь в неё, и дело с концом, – заметила Мерпесса. – И сними очки. Хоть ненадолго, но все оцепенеют, немного в тишине побуду.

Когда же вокруг все только сильнее расшумелись, с негодованием отвечая на такое высказывание, на лице Мерпессы зазмеилась ехидная улыбка.

«Да она специально их доводит! – сообразила Солунай. – Так вот что значит быть горгоной?»

– Вижу, ты поняла, Кето, – довольно улыбнулась Мерпесса, и из-под её нижней губы показались немаленькие клыки, которые её совсем не портили.

Директор был прав. Мерпесса красивая, а Солунай точно такая же, как она. Значит, тоже красивая. Или правильно говорить «Кето»?..

– Мама, почему ты отправила меня сюда? – наконец задала она самый волнующий вопрос. – Почему не оставила рядом с собой?

Горгона чуть помрачнела, а все соседние головы смолкли. Некоторые даже прикинулись, будто спят.

– Твой отец умер, – наконец произнесла Мерпесса. – Не знаю, любила ли я его, он ведь был смертным человеком. Но с ним было спокойно. С ним никто не знал, кто я, хотя подозрения у соседей, конечно, были, да и мои красавицы не любили сидеть под волосами, приходилось носить платки и крутить косы вокруг головы. А когда я его похоронила, мне нужно было вернуться к сёстрам. А на островах… стало неспокойно. Я боялась, что не успею вырастить тебя. И, как оказалось, была права.

– Спроси, кто её убил, – проскрежетал голос сверху, и Солунай поразилась, как она могла спутать красавицу алконост и эту гарпию. Точно гарпия. – Спроси, как убили нас всех!

– Мама?.. – нерешительно обратилась Солунай.

– Я не знаю, кто меня убил. – Горгона поджала губы. – На нас не выходят один на один с оружием в руках. Меня подстрелили из снайперской винтовки с корабля, который даже не собирался причаливать к берегу. Впрочем, надеюсь, что сёстры потопили этих браконьеров. Узнать я это не узнаю, мои смертные сёстры давно разбрелись по свету, на острове только дальние родственники, бессмертные. Но и до них скоро доберутся. Человек придумал массу штук, способных испортить жизнь даже вечным.

– Это точно, – хрипло захохотала гарпия. Неподалёку что-то согласно зашипела голова нага, но Солунай не понимала этого языка, а спрашивать змеек не хотелось.

Солунай же наконец огляделась чуть тщательнее. Она увидела пустые диски. Рядом с Мерпессой диск носил её имя – Кето (и в скобках рукой директора дописано «Солунай»), чуть дальше диск Бануша. Рядом оказалась голова красивой женщины с холодными водянистыми глазами.

– Нет, я не мать мальчишки, я его тётка, – пояснила она, показав острые зубы. – Я предлагала его сожрать, но сестрица всегда была упряма. Сейчас сама кормит рыб.

Солунай поспешно отошла подальше. Надо попросить Александра Николаевича переместить Бануша подальше от такой родственницы.

О чём она только думает!

– Если хочешь его получить, то получишь. Или просто разорви его на части, окамени и забудь, – вслед ей произнесла Мерпесса.

Солунай едва не выронила диск, который крутила в руках.

– Ты о ком? – спросила она, чувствуя, как горят уши.

– Какая разница. – Если бы у Мерпессы были руки, она бы определённо отмахнулась от дочери. – Я вижу, что твоё сердце болит и рвётся. Забирай себе то, что тебе принадлежит по праву. Горгонам не отказывают.

– Но… – Солунай растерялась и огляделась. Однако все эти чешуйчатые, лысые, с перьями согласно кивали, мол, так оно и есть, слушай маму, Кето! Будь умницей, Кето! Будь наконец горгоной!

– Но я ядовитая!

– Конечно, ядовитая, – согласилась Мерпесса. – Тебе нужно выпить крови своего избранника, а потом дать ему испить своей. Старый ритуал. Действенный. Только не торопись: если ошибёшься, повторить не сможешь долго.

– А если я уже пила его кровь? – совсем тихо спросила Солунай, обмирая от ужаса и восторга.

– Если ты не была влюблена, это не в счёт, – наморщила нос Мерпесса. – Не связывать же жизнь с каждым, кого не доел.

Солунай не успела ответить.

Стукнула дверь. Это Александр Николаевич деликатно давал понять, что вернулся.

Он заметил диск в руках Солунай.

– Вот поэтому я и знаю, что Васса жива, – пояснил он. – Если с ней произойдёт что-то непоправимое, её голова и дух моментально привяжутся к этому месту. И мы хотя бы сумеем отомстить. Хотя лучше, если мы её найдём.

Помявшись, он добавил:

– Я давно никого сюда не приводил. Просто Мерпессе я обещал показать тебя. Наверное, ты считаешь меня чудовищем. С моей-то коллекцией. Но поклянись никому не говорить о ней. Они на первый взгляд все милые существа, конечно, но действительно опасны.

И снова поднялась волна негодования, хотя… Солунай прислушалась к тональности. Её чуткие уши уловили – чудовища лишь делают вид, что возмущены. Они горды тем, что остаются опасны после смерти. Что могут говорить, общаться. Пусть в коллекции охотника, но оставаться частью себя.

– Вовсе вы не чудовище. – Солунай нахмурилась. – Но я не понимаю. Вы, получается, продолжаете уходить в мир за пределами заповедника. Один?

– Да. – Александр Николаевич поморщился. – Иногда дети и правда сами уходят из заповедника, но таким, как Васса или ты, там делать нечего. Лучше бы нутро мира было вовсе закрыто для людей. Потому что из большого мира к нам приходит зло.

– Не понимаю, – призналась Солунай. – Разве не чудовища – зло?

Смеялись все, кроме неё и директора. Кто-то в углу досмеялся до вспыхнувшего стола, и Александр Николаевич бросился его тушить.

– Кето, Кето, ты у меня такая наивная, – отсмеявшись, ласково произнесла Мерпесса. – Конечно нет, милая. Чудовища просто чудовища. Настоящее зло – люди. Не все, конечно, но их так много, что и зла в мире всё больше. Это они придумали охотников.

– Между прочим, люди же придумали и заповедник, – не удержался Александр Николаевич.

– Всё так, – не стала спорить Мерпесса. – Люди так любят – уничтожить что-то под корень, а потом сохранять обрывки. С чувствами у людей так же, Александрос, ты в курсе?

Солунай побелела от ужаса, что директор всё поймёт, но тот не повёл и бровью, продолжая препираться с Мерпессой по поводу всех людей, внешнего мира и их заповедника.

Солунай аккуратно подвинулась к двери, ещё шаг, ещё… и выскользнула наружу. У подножия лестницы она поймала ближайший сквозняк и рванула прочь от башни. К себе, смыть наконец вонючую грязь и тину, переодеться и обдумать всё, что произошло. Она увидела свою маму – вот что самое главное. А все эти разговоры про чувства и зло – просто разговоры. И просить пить кровь директора она не собиралась – есть и более простые способы умереть. Утонуть в болоте, например.

Когда же она чистая вернулась в комнату, её уже ждал Бануш. Он нагло расселся на кровати Катеньки, прекрасно зная, что та больше никогда не перешагнёт порога приюта. Раньше Солунай делила комнату с Катенькой и Кристи, а после того как Кристи совсем недавно встретила своё дерево и вросла в него, ждала новых соседок. Но пока здесь с утра до вечера постоянно околачивался Бануш, из желающих к ней переехать была одна Жылдыс.

– Ну давай, рассказывай. – Бануш едва не подпрыгивал от нетерпения. – Куда это директор тебя увёл, после того как отрубил голову?

– Ох, Бануш, ты не поверишь, – вздохнула Солунай. – Но только ты никому об этом не должен рассказывать, понял?

– Понял, давай! – заёрзал друг.

«Я запомнила твой урок, мама, – усмехнулась Солунай мысленно. – Горгоны делают что хотят и всех бесят. Что же, пожалуй, я справлюсь».

Но на душе у неё было тяжело. Стать как мама казалось ей совсем не простой задачей, а быть другой… тогда кто она вообще?

Глава 21. Любовь и гаруды

Наверное, мама была права. Солунай не торопилась снова повидаться с ней, но в голове постоянно прокручивала каждое сказанное ею слово. Смаковала.

Александр Николаевич, такой близкий и почти что признавшийся в ответных чувствах – разве он не держал её в объятиях, не гладил нежно по волосам? – снова стал далёким и чужим директором. Солунай даже не успела набраться храбрости и назвать его Александросом, с хриплым материнским «р». Это звучало куда лучше, чем длинное имя-отчество. Но стало поздно.

Бануш, отчаянно болевший за неё, тоже ходил хмурый.

«Я говорил, отрубит голову и потеряет интерес», – только и сказал он ей. Ещё Васса никак не находилась. То, что её голова не появлялась в башне, совсем не успокаивало. Хозяйки – существа живучие. Как и большинство чудовищ. Это не значит, что им нельзя сделать больно.

Солунай дошла до такого отчаяния, что начала ещё больше возиться с гарпией Аэллой. Несмотря на их взаимную неприязнь из-за видов, девочка была рада дополнительной няньке. Из-за крыльев ей тяжело давались простые вещи, которые ровесники умели давным-давно. Солунай терпеливо учила её пользоваться ложкой и карандашом, за что была вознаграждена короткими встречами с директором. Тот всё ещё кормил Аэллу своей кровью, вызывая каждый раз бурю ревности в груди внешне остающейся спокойной Солунай.

Но в этот день он превзошёл самого себя. Ввалился в детскую – Аэлла, несмотря на свой возраст, оставалась довольно невысокой, а отсутствие простых умений не давало и шанса перейти в другую группу, – неся на руках какую-то изодранную тушку в перьях.

– Ках-то? – проверещала Аэлла, прячась за Солунай. Говорить ей тоже было тяжело. Солунай же терпеливо обучала её словам, вспоминая гарпию в коллекции голов – она говорила превосходно, чего бы и Аэлле не научиться? У неё же точно такое же лицо, как у человека!

– Солунай, – кивнул директор, увидев её. Впервые за несколько дней соизволил заметить, что она тут находится!

Вслед за ним злобной фурией влетела Айару.

– Что вы делаете, директор Амыр! Мало нам было… – понизила она голос. – Мало нам было гарпии, а теперь ещё это. Она не выживет в неволе. А если выживет, что мы будем с ней делать? Учить писать и читать?

Не слушая её, директор расположил на свободной койке свою ношу, и заглянувшая через плечо Солунай увидела детское личико с раскосыми глазками и клювом-ртом. Гаруда тяжело дышала, но страха на её личике не было.

– Этот… стрелок перебил всё гнездо, осталась только эта малышка. – Александр Николаевич привычно рванул рукав вверх и надрезал кожу. – Её мать улетела в горы залечивать боль потери. Птенец умрёт без нас.

– Она умрёт без нас! – передразнила его ничуть не впечатлённая Айару. – А с нами будет как сыр в масле кататься, так, что ли? Вы бы хоть про Вассу и Солунай подумали! Каково им с птичками этими жить!

Солунай поймала взгляд директора. Нет, он был не умоляющим, охотник не умел умолять. Но ей захотелось поддержать его.

– Вообще-то, мы с Банушем навещали это гнездо много раз, птенцы меня не боятся… не боялись. Я их тоже.

– Да делайте что хотите, неслухи, – сплюнула Айару. – Спелись, охотник со змеюкой.

И ушла.

– В нашем приюте могут жить любые разумные существа, нуждающиеся в защите. Хорошо, что ты это понимаешь, – произнёс директор. Будто поблагодарил.

А потом, убедившись, что гаруда пришла в себя и больше не пытается умереть, он просто оставил их втроём! Нет, Солунай понимала, что, ослабевший от потери крови, он отправился к Марте за обедом, а позже пришлёт Елену Васильевну, чтобы принимала новую подопечную, но как это выглядело!

– Давай, Аэлла, тащи воду и тряпку, будем отмывать твою новую подружку, – бодро произнесла Солунай, мысленно посылая все кары на вероломного директора, который беззастенчиво пользуется её добротой.

Она осторожно очистила перья от спёкшейся крови и с радостью обнаружила, что большая часть её была не этой гаруды и самих повреждений у хищной птички не так уж много. Второй отличной новостью было то, что змеи Найки своим угрожающим шипением удерживали гаруду от того, чтобы цапнуть невольную няньку за руку. Делиться своей кровью с пернатыми горгона вовсе не собиралась.

Хуже всего ей пришлось, когда умытая и уже сытая гаруда наконец достаточно успокоилась, чтобы вдруг расплакаться. Слёзы у неё катились огромными сверкающими бусинами, и Солунай растерялась, пытаясь понять, как утешить птенца, потерявшего всю свою семью, голодавшего в лесу в одиночестве, как объяснить, что всё будет хорошо, когда даже Аэлла понимала, что хорошо уже не будет.

И надо же было вернуться Александру Николаевичу с Еленой Васильевной именно в этот момент!

– Солунай, я тебя совсем ненадолго оставил с ребёнком, а она уже плачет! – возмутился он.

И Найка даже не нашлась что ответить, так растерялась, а потом и разозлилась. Её недовольство немедленно почувствовали змеи и взвились над головой.

– Иди, Солунай, нечего тут детей пугать своей причёской, – хмуро добавил он. И дверь за ней закрыл.

Солунай поняла, что терпеть больше нельзя. И вместо того чтобы уйти, осталась стоять у двери. Её расчёт оказался верным. Объяснив воспитательнице особенности работы с новой подопечной, директор вышел в коридор.

– Что ещё, Солунай? – устало спросил он.

Найка шагнула ближе, но тут отвага окончательно ей изменила, и она лишь открывала и закрывала рот, не в силах заговорить.

Но он её и так понял.

– Солунай, я сразу предупреждал, что слушать мать тебе не стоит. Она прекрасное чудовище и, вероятно, была бы тебе неплохой матерью, но не в реалиях этого мира. Если ты не понимаешь намёков и того, что я уже устал в собственном приюте избегать одну из воспитанниц, скажу прямо – ничего не получится.

– П-потому что я чудовище? – прошептала Солунай, чувствуя как никогда желание самостоятельно броситься в болото. Пальцы и челюсти зачесались, значит, снова подросли клыки и когти. Да уж, красотка!

– Нет, потому что тебе, Солунай, не сорок пять, а семнадцать, – отрубил Александр Николаевич. – И я директор в этом приюте, понятно тебе, глупая ты девчонка? Все твои мечты и желания видны как на ладони, и не только мне. Прекрати делать посмешище из себя и из меня заодно. У нас и без того сложилась непростая ситуация. Васса пропала, в заповедник повадились браконьеры. Не до ерунды!

Солунай даже не расплакалась, такая её охватила злость. Она прошипела в ответ ругательства на неизвестном директору наречии и ногами, а не сквозняком рванула в свою комнату. Как назло, когда это было нужно ей, Бануша в комнате не оказалось.

Пришлось идти в мужскую половину и искать его там. Когда приют строили, было много больших комнат для групп по возрасту. Младшие и средние до сих пор так жили. Так за детьми было удобнее присматривать. Но создатели приюта не учли характер чудовищ. И старшие предпочитали хоть крошечное, но личное пространство, да и делить с ними комнату желающих часто не находилось.

Так что вскоре комнаты внутри превратились в целые лабиринты из закутков и каморок. Стены были хлипкими, но зато были. Только вот найти комнатку Бануша из-за этого было непросто.

Сирен спал, трогательно подложив ладонь под щёку. В приоткрытом рту виднелись острые зубы.