Помоги проекту - поделись книгой:
– Как-то не доводилось… Но у меня дома только сосиски, Анна Игоревна.
– Ты туда больше не вернешься. Поживешь пока у меня. Сонька обрадуется. А там что-нибудь придумаем. Я все равно пока не работаю.
– Как же так?
– Ну, как-то так…
Гуров, Брадвин и Юдин вошли в один из дворов по улице Большая Казачья, в глубине которого стоял деревянный, вросший в землю почти по окна дом. Гуров нажал на звонок. Ответом было только колыхание ситцевых занавесок за деревянной рамой над подоконником с резной накладкой в виде веера. В ржавой бочке для дождевой воды у входа плавали опавшие листья, у крыльца лежал втоптанный в грязь башмак. Юдин прочел горделивую надпись над низкой, заклеенной выцветшей клеенкой дверью:
– Творческий кластер «Харон».
– Чего надо-то? – лениво крикнул им пузатый, отечный детина, куривший у большого деревянного дома, нижняя часть которого была переделана в обувную мастерскую, расположившегося вдоль дороги.
– Мы костюмы хотели взять, – беззаботно откликнулся Брадвин. – Для школьной постановки Шекспира.
– Че-то не похожи вы на школьных учителей. – В голосе толстяка слышался презрительный скепсис.
– Мы родители. А ты кто будешь? – прорычал Гуров.
– Да я хозяин хибары, – залебезил детина. – Квартирант-то дома мой. Да вы заходите. – Он достал из трико ключи. – Он спит, поди. Но че ж ждать? На диванчике время скоротать можно. В ногах правды нет.
– И то правда! – обрадовался Брадвин, нащупав под пальто табельный пистолет.
В тесном, как гроб, предбаннике действительно стоял диванчик, и, убедившись, что гостеприимный хозяин ушел, мужчины дружно встали и, держа оружие наготове, двинулись вглубь дома. Юдин медленно вошел в спальню, Брадвин – в кухню, Гуров – в мастерскую.
Спальня почти равнялась полуторной детской кровати с продавленным матрасом и пахнущей кошкой застиранной простыней. На спинке видавшего виды стула с протертым до дыры с книгу сиденьем висела добротная, старая косуха. На полу стояли банки из-под помидоров в собственном соку. В каждой, как в лампаде, горела церковная свеча.
Илья попытался представить себя молящимся, чтобы понять, где установленный перед этими смиренными знаками преданности и веры находился иконостас. Его взгляд упал на настенный коврик, на котором гордый шварцвальдский олень сторожил стадо своих пьющих из ручья олених на фоне густо-синего неба.
Плюшевый ворс на широкой шее был слегка примят, другого цвета, потемнее. Юдин поднял ковер и под ним увидел то, чего не хотел знать. На фоне выцветших обоев на стенах висят фото изувеченных жертв Остряка и похищенные у них вещи. На помятый ударами манекен в углу надето бархатное платье нежно-голубого цвета, которое было на Саше в кофейне Coffee 3.
Из оцепенения перед этим святилищем его вывел свист чайника в кухне. Находившийся там Брадвин, напротив, не обратил на него внимания. Он осторожно подкрадывался к едва колыхавшейся занавеске. Резко отодвинув ее, он обнаружил там кладовку. Здесь стояли десятки банок с консервированными помидорами, несколько коробок с кусковым сахаром, пакет «Морских камушков», мешки с мукой и крупами, отодвинув которые полицейский увидел богатство, которому позавидовали бы опытные гримеры, работающие на киностудии или в театре. Легион стоящих, как оловянные солдатики, от золотистого до кофейного бронзаторов, стопки палеток сухих теней, батарея баночек с мерцающей базой под макияж, хайлайтеры, рассыпчатые пудры, кушоны, аквагрим, глиттеры – здесь было все, чтобы изменить внешность до неузнаваемости, создать цельный образ любого земного или потустороннего существа, в том числе убитой невесты, в которую превратили Ольгу Воронову.
Вырывавшийся со все более громким свистом пар заставил прислушаться ушедшего в дальнюю часть дома Гурова. Здесь, в большой комнате с голыми стенами, находилась мастерская кукольника. Стены были увешаны эскизами будущих человечков. На потемневшем от времени верстаке лежали острые стамески, ножи, пила, рубанок, напильники. Свет включенной настольной лампы падал на вырезанные из дерева и ждущие своего часа головы, кисти и ступни. Гуров приблизился к ним – и почувствовал удар молотком в затылок.
В полной уверенности, что он убит, кто-то пытался накрыть его пыльным занавесом. Стоило сыщику пошевелиться – ветхий бархат прорвал длинный и острый нож. Лезвие вошло в левое плечо, и, едва Гуров успел осознать, что ранен, второй клинок прошел рядом с его головой, оцарапав правое ухо.
Защищаться было нечем. Он, похоже, выронил пистолет в момент падения. Голова кружилась. Но и теряя сознание, Гуров продолжал сопротивляться: уворачиваться от ударов, отталкивать занесенную руку с холодным оружием, драться, как лев. Ведь именно об этом просила мать Аллы Сосновской. Где-то в Петровске еще существовали плов, восточная тарелка с виноградом, ждущая отмщения за дочь Алина Германовна. Где-то в кофейне в Москве ворчал на молодежь закадычный друг Крячко. И где-то, в таком далеком сейчас родном доме, скользила по кухне, зябко кутаясь в халат, тонкая, похожая на русалку Мария.
Новый удар ножа оцарапал шею. Совсем рядом, за трещавшей под лезвием, рвущейся тканью, продолжал оголтело свистеть чайник, слышалось дыхание убийцы. Когда Гуров изловчился, чтобы спихнуть его, оттолкнув ногами, все шумы перекрыл раздавшийся в доме выстрел. Кто-то сдернул с Гурова занавес – и над ним склонился Юдин. Комната плыла перед глазами, в тумане сыщик едва различил мертвеца с длинными черными кудрями, от руки которого машинально отшвырнул ножи Брадвин.
– Да выключите вы уже этот чайник! – слабо улыбаясь Юдину, пошутил Гуров.
Обработавшие раны Гурова медики прощались. Им оставалось погрузить в карету тело Якова Ивановича Грымова – поэта Якова Гримма, убийцы, помешавшегося на Средневековье, марионетках и шутах.
Брадвин и Юдин руководили командой приехавших к дому на Большой Казачьей криминалистов. Сейчас они тщательно соберут оставленные маньяком трофеи. Снимут со стен эскизы. Упакуют заготовки кукол, столярные инструменты. И история Остряка станет прозрачной и не такой пугающей. Сумасшедший, мстивший ни в чем не повинным людям за деспотичность матери человек.
Гуров позвонил по телефону:
– Анна Игоревна, у нас все в порядке.
Было слышно, как она выдохнула:
– Как вы? Как коллеги?
– Непобедимы. Целы и невредимы. Отоспимся – будем еще и красивы так, что словами не передать.
– А мы с Гришей половину «Читай-города» от нервов скупили. Он сейчас в «Красном и белом». Говорит, стыдно приходить к нам с пустыми руками. А я дочери конфеты «Волшебные бобы», как в «Гарри Поттере», несу. Купила себе настоящий костюм Мэйвис.
– Кого?
– Вампирши. Буду вурдалаком, раз научная карьера не удалась.
– Так уж и не удалась. Все наладится.
– Лев Иванович, а что тот человек?.. Остряк…
– Больше никому не причинит вреда.
– Главное, чтобы у этого панчмена не было боттлера, – улыбнулась она. – Простите, Лев Иванович. Вхожу в лифт.
– Кого не было, Анна Игоревна?
Связь прервалась.
– Анна Игоревна!
«Аппарат абонента временно недоступен», – процедил равнодушный голос. И Гуров набрал жену.
Беззаботно войдя в квартиру, Миль внезапно очутилась в непривычной темноте. Видимо, Соня переутомилась за день и уже спит. Вот только где мама? Уложив Соню, она обычно смотрит сериал в наушниках или варит суп на завтра. Может, по-прежнему обижается и просто не хочет выходить?
То, что предстало перед ее глазами в следующую секунду, сознание просто не могло вместить. Арина Юрьевна и Соня лежали на ледяном полу за прозрачной стеной между комнатой и балконом.
В кресле, стоявшем на пути к балконной двери, сидел давний друг семьи Ваня Фомин, который, направив пистолет на Миль, равнодушным голосом приказал ей:
– Садись.
Не отрывая глаз от родных, Анна опустилась в другое кресло.
– Хорошая девочка. Они еще живы. Но, если хочешь помочь им, поговорим.
Миль кивнула.
– Знаешь, почему я здесь?
– Нет, Ваня.
– Ян! – заорал он так, что она вздрогнула. – Я же просил! Анечка, соберись! Ты же не настолько плохой лингвист, как я о тебе думаю.
«Иван, Ян, Жан, Джованни, Джон, – вертелось у нее в голове. – Одно имя, фонетически изменившееся в испанском до далекого Хуана, а в эстонском – до неузнаваемого Юхана… Человек, уделяющий такое внимание этим соответствиям, наверняка ищет подобное везде. Английский Панч – тот же итальянский Поличинелло. Во Франции он стал…»
– Секрет Полишинеля – твое любимое выражение, потому что на самом деле ты Панч, маньяк, который воплощает древних шутов, в том числе марионетку с выпученными глазами и визгливым голосом, – наконец выдавила она.
– Не удержалась от гадости? – осклабился он. – За это тебя и выбрал. Язык как заточенная изувером бритва. Так похожа на мою мать – жалкую, обретавшую силу только в издевательствах надо мной школьную училку. Я прошел с ней все. Следы от ремня, метко брошенные окурки, вылитую на голову мочу, залитые капавшей из разбитого носа кровью тетрадки. Учись, не писайся, дай новый повод гордиться.
Гнев просочился на его лицо сквозь кожу. Рот скривился в улыбке готового заплакать ребенка.
– Мне очень жаль, – прошептала она.
– Тогда ты бы тоже ненавидела свою мать. Она деспот. И воспитывала бы дочь иначе, без ядовитых шуток, которые способны отравить жизнь другим.
– Ваня…
– Ян. Я исправил все номинации, которые моя дрянная мать мне дала. Ее фамилия была – Севина. Как, по-твоему, почему я втайне от нее поменял паспорт, придумав Фомина?
– Потому что в английском языке Фома – это Том. А тебя вдохновляет Том Скелтон, величайший острослов и маньяк.
– А ты не зря получила грант, смотри-ка!
– Это в большей степени заслуга студентов.
– Особенно Поповой. Жаль, ты не слышала, как она кричала. Как была готова отречься от тебя, сказать, что ты ничтожество, лишь бы больше не терпеть боль…
Лицо Миль исказилось горем.
– …которую я продолжал причинять.
– А как же Гримм?
– Яша учился в классе моей матери. Он был из неблагополучной семьи. Она его самозабвенно третировала. Вызывала к доске и спрашивала, пока он не начинал плакать. Высмеивала вложенные в старую тетрадь листочки, потому что новой нет. Стертые обложки. Давно короткие школьные куртку, штаны. Я использовал его как боттлера, который привлекает внимание тупых полицейских и обеспечивает музыкальное сопровождение. Его песни же неплохи, да? Как тебе баллады группы «Колпак»?
– Впечатлили. Спасибо. Я потому и решила, что он единственный преступник. Главный.
– Продолжаешь язвить? Такие, как Яшка, удобны присмотреть за безъязыкой пленницей, помочь сделать куклу из любопытной московской куклы, поджечь фермершу, которая возомнила себя папарацци из-за какой-то паршивой свадьбы… Как ты могла подумать, что он кукловод?
– Прости, панчмен, конечно же, ты. Его же еще называли «профессор».
– Ай, молодца! Прирожденный лингвист! А я вот всегда ненавидел филологию. Отсюда и убийства по фразеологизмам, которые мать заставляла учить. Сколько у меня еще идей было, знала бы ты! Я хотел заставить женщину стиснуть зубы, выдавить из нее улыбку, довести до кипения… И все это с тобой. Жаль, времени маловато. Мне надо уезжать в Англию. Сама знаешь, – он деловито поднялся, указав пистолетом на дверь ванной, – гранты, книги. Но в ванну кипяток я уже налил… Поторопись. Чем раньше я уйду, тем больше у пленниц балкона шансов очнуться от снотворного и остаться в живых.
Миль бессильно поднялась и на негнущихся ногах пошла к ванной. Когда они с Остряком проходили мимо входной двери, она распахнулась и, нагруженный пакетами из «Красного и белого», в квартиру беззаботно ввалился Гриша:
– Анна Игоревна! Соня! Смотрите, что у меня есть!
Мгновенно сориентировавшийся Фомин выстрелил. И вскрикнул. Потому что Анна Миль без колебаний бросилась на пистолет.
Где-то внутри обожгло, и боль растеклась по груди к рукам. Она перебирала ногами по полу, как по песку, понимая, что дышать очень нужно, но будто нет сил.
Совсем рядом, отраженные в зеркале шкафа-купе, боролись Фомин и Гриша. Остряк прижимал парня к полу, давя на шею железной ложкой для обуви. Гриша хрипел, пытаясь нащупать упавший рядом с Миль пистолет.
– Тише, мальчик, тише, – змеился голос мучителя. – Передай привет Поповой, говнюк.
Миль казалось, их тела сплелись в меркнущем зеркале и она сама уходит в какое-то зазеркалье. То ли Оля, то ли Алиса, то ли Яло. Главное – чтобы там не было мамы, Сони и Гриши. Чтобы человек, искалечивший их жизни, ушел…
Ей казалось, угасающее сознание будто услышало ее и стерло его из зазеркалья, потому что там вдруг появился надежный Гуров, который, придерживая ухом трубку, вызывал «Скорую помощь»:
– Женщина средних лет, пулевое ранение в грудь… Юноша, множественные удары, приходит в себя…
– А как же я? – прохрипел где-то в углу скорчившийся от боли Фомин.
– А у вас, дорогой мой, травмы, которые только украшают в изоляторе.
– Сука… Не докажешь ничего.
– Даже с уцелевшим ноутбуком Софьи Чубакиной, где есть ваши фото с Ольгой Вороновой, например? Мой коллега нашел его в единственном не тронутом пожаром месте. Ирония судьбы, не правда ли?
– Обхохочешься.
– Вы еще оцените, сколько шутников в полиции. И тюрьме.
Глава 7
«Анну Игоревну прооперировали. Арина Юрьевна и Соня в порядке. Смотрим мультики». Гуров прочел сообщение от Гриши Долгова и вышел из вагона. На перроне его давно ждал одетый в зимнюю куртку Крячко.
– Холодает, старина?
– Не говори! Зима на дворе, а этот хеллоуинский шабаш все не заканчивается.
– Ну, потерпи до завтра. Нам бы только день простоять. Да ночь продержаться.
– Значит, готов к труду и обороне?
– Всегда готов. Особенно если место боевых действий – дом. Ну, или наш кабинет с заначкой из Наташиных пирогов.
– Может, сразу в ресторан?
– Неожиданно! Тогда почему не полный комплект ликования по поводу моего приезда? Красная дорожка, каравай, ты в кокошнике…
– В сарафане неудобно протокол осмотра места происшествия писать.
– Началось в деревне утро!
Поделиться книгой: