Игра на одевание

– Вы часто ее цитируете?

– Ну, я этот фильм люблю. И нет-нет да скажу: «А кто у нас муж?» Или: «Предупреждать надо!»

– Значит, вы цитируете фильм, потому что в пьесе жена волшебника обещает администратору пожаловаться мужу, чтобы он превратил наглеца в крысу. А администратор сразу догадывается: «Позвольте, он волшебник?» – и, получив подтверждение, восклицает: «Предупреждать надо!»

– Допустим.

– Вы фильм часто пересматриваете? – Миль стояла у полицейской доски, как у обычной доски в университетской аудитории.

– Если натыкаюсь, никогда не пропускаю. У меня кабельное. Смотрим с женой, потому что фильм молодости. – Он вдруг спохватился, осознав, что откровенно рассказывает о себе. – Мне начинает нравиться, что у нас лингвист в команде.

– Спасибо. – Анна повернулась к фотографиям. – Здесь у вас тоже много приемов типовой языковой игры. По той же модели, что и «Остряк» или «мужчина с шармом», созданы…

– Убийственный подкаст, – подсказал Юдин, как прилежный ученик.

– Садись, пять! – прошипел Брадвин.

– Название подкаста, которое нравилось Мельниковой, – пояснил Гуров. – Думаете, ее он тоже выбрал, потому что она шутила, как он?

– Каламбур – тонкий вид языковой игры. Нужно понимать, как связаны между собой значения конкретного многозначного слова, уметь создавать, по сути, аномальный для языка контекст, где реализуются сразу два значения. А тут это еще и цитата. Если она, скажем, смотрела любимый сериал на телефоне, когда в магазине было пусто, и убийца заговорил с ней, выяснив про использованную в названии и оцененную девушкой языковую игру…

– Он себе жертв или остроумных собеседниц ищет? – Брадвин положил в крепкий чай сахар.

– И то и другое, – мрачно заметил Гуров.

– Верно, – согласилась Миль. – Ведь они нужны ему для воплощения в убийстве очень изощренной языковой игры.

– А можно поподробнее для нефилологов? – Брадвин указал на Юдина.

– А что я? – пожал плечами тот. – У меня по русскому в школе пять было. И я все понимаю!

– Посмотрите внимательно на девушек, – попросила Анна. – Что вы видите?

– Результат пыток, – сказал Гуров.

– Это понятно. Но что убийца заставляет делать тела?

Мужчины недоуменно молчали.

– Он заставляет их воплощать известные всем со школы фразеологизмы.

– Это которые неделимые выражения? – неуверенно спросил Юдин.

– Они самые. Смотрите. – Миль остановилась у фотографии подвешенной вверх ногами к крюкам от качелей Агеенко. – Она бегает по потолку. Здесь, – сыщики перевели взгляды на сидевшую в ржавой бочке посреди полыньи Женю Насечкину, – жертва плачет кровавыми слезами.

– А я все думал, – сказал Гуров, – к чему эти кровавые полосы на щеках.

– А здесь? – Брадвин указал на снимок, сделанный на месте убийства Ули Головань.

– Она откинула копыта, – догадался Юдин. – Видимо, шел за ней от самого рынка, где ей заказ для доставки клиенту дали. Вот гад!

– Зато понятно, где он живет, – задумался Брадвин. – Все вертится вокруг вашего университета, Анна Игоревна. Вокзал, Сенной рынок, «Читай-город»…

– Агеенко нашли в Заводском, – покачал головой Юдин.

– Возможно, для первого убийства он выбрал место подальше от жилья, – предположил Гуров. – Или не такое памятное. Как годы учебы, например. Это не может быть бывший студент вашего факультета, Анна Игоревна?

– Я тоже к этому склоняюсь. Потому что дальше языковая игра будет еще сложнее.

Она подошла к фотографии Кати Мельниковой:

– У девушки нет волос, а руки лежат так, будто она сама их вырвала.

– Рвет на себе волосы? – спросил Брадвин.

– Верно. И фразеологизма уже два.

– А расстояние между убийствами сократилось, – заметил Гуров.

– Да, – согласилась Миль. – Усложнение языковой игры и эскалация насилия. Здесь, – она указала на привязанную к столбам обелиска Аллу Сосновскую, – рука поднята к птицам, как будто девушка их считает.

– Считать ворон? – поморщился Юдин.

– Журавлей, – поправил Брадвин.

– И то и то работает. Ведь лучше синица в руках…

– Чем журавль в небе, – закончил Гуров.

– Иначе, – Юдин указал на смертельную травму Аллы, – свернешь шею.

– С Сашей, – Анна печально подошла к фото погибшей ученицы, – все еще сложнее. Здесь языковая игра многоуровневая. Она, – Миль показала на вывернутые руки и локоть во рту жертвы, – заламывает руки, кусает локти и – обратите внимание, куда тянется вторая рука – хватается за голову.

В комнате повисла зловещая тишина.

– Важно, что фразеологизмы, которые воплощает Остряк, в основном связаны с состоянием истерики, переживанием неудачи, растерянности.

– Это то, что у него внутри, – почесал подбородок Брадвин.

– И то, как он видит женщину. – Гуров достал из папки еще одно фото. – А что об этом скажете? – Сыщик повесил на доску фотографию пожилой пациентки из Саратовской областной психиатрической больницы Святой Софии. – К ней приезжала эта жертва. – Он показал на фото Вороновой. – Составляла при ней слова и кроссворды. Врач говорит: пациентка была нема из-за отрезанного языка, но ей нравилось наблюдать, как разгадывают кроссворды, слушать стихи.

– «Отрезать язык» тоже устойчивое выражение. Как и «язык проглотить». А интересы этой несчастной выдают в ней мою коллегу, – пояснила Миль.

– Лингвиста?

– Скорее учителя русского языка и литературы. Школьных педагогов в равной степени интересует и то, и то.

– Вы говорили, что приемы языковой игры часто идут из семьи, – сказал Гуров. – Мать, которая преподает в школе, может заложить в сыне привычку такими каламбурами шутить?

– Даже будет поощрять, – Миль стало не по себе: она вспомнила, чему учила Соню, несмотря на опасения матери, – чтобы сделать речь ребенка более изысканной, а его самого – сообразительнее.

– Значит, – вступил Брадвин, – этот гад свою мать сначала удерживал в плену и пытал, а потом пробрался в клинику и убил?

– К гадалке не ходи, – сказал Гуров. – Интересно только, как о его матери узнала Воронова.

– Рассказал поди.

– А почему, – подал голос Юдин, – ее убийство так выделяется из остальных?

– Здесь как будто другая эстетика, – растерялась Миль. – Итальянский средневековый театр, – она, кивая, пролистала материалы Гурова, – с его пупи, технологией создания марионеток, и внезапно современный мультфильм. Это скорее игра с прецедентным текстом. Совершенно другая модель…

– Может, Воронову убил другой человек? – спросил Юдин. – Другой почерк, локация…

– А приезд Вороновой сюда, выходит, случайность? – Брадвин насупился.

– Может, это мама московского маньяка? – не унимался Юдин.

– Но тоже любителя языковых игр, да? – не удержавшись, вступил в перепалку Гуров.

– А Сашино платье нашли? – вдруг спросила Анна Игоревна, и мужчины одновременно повернулись в ее сторону. – Вика брала для ребят костюмы из ТЮЗа, чтобы они выглядели как герои Шекспира. В кофейне Саша была старшей дочерью Лира, отравительницей Гонерильей, женой герцога Олбанского. Просто, – она обернулась на магнитную доску, – у всех девушек этот Остряк что-то забрал. А что он взял у Саши? Ее рюкзак и пуховик же нашли с ней рядом. Может, для убийцы важны не только фразеологизмы, но и тема театра. Здесь, – она указала на Воронову, – грим и марионетка. Остальные места преступлений тоже выглядят как… какие-то безумные декорации!

– Тогда при чем тут шуты? – Гуров показал материалы, связанные с Панчем, Шико и Пеннивайзом. – Работа медиков однозначно указывает, что связь с ними существует.

– Конечно, – кивнула Миль. – Особенно с Панчем, ведь он из Англии. А значимый персонаж произведения английской литературы «Король Лир», чей костюм мы не выбрали, – это Шут. Остряк как бы сыграл его роль, использовав нас как марионеток в своем спектакле. У Шекспира Шут так и говорит о себе: «Я злой дурак – и в знак того ношу колпак».

Анна Игоревна взволнованно заходила по комнате.

– Есть еще кое-что. Прототипом шекспировского Шута считается Том Скелтон, средневековый шут-маньяк, служивший крупному феодалу Пеннингтону. Лев Иванович, когда вы приходили ко мне в университет, у вас была фотография Вороновой на фоне английского замка Манкастер. Он является родовым поместьем Пеннингтонов с 1208 года.

– Хорошо, она была там как туристка, – вмешался Брадвин, – допустим. Но, видит бог, этот пазл слишком большой. И мы как-то совсем далеко ушли от каламбуров.

Миль торжествующе улыбнулась:

– Нет. Наливайте чай. Расскажу вам одну историю.

Мужчины переглянулись, но послушались.

– История гласит, что у одного из видных представителей клана – сэра Алана Пеннингтона – была отчаянная и смелая незамужняя дочь Хелвайз, которая ночами переодевалась простолюдинкой и сбегала на танцы в соседнюю деревню. Так она влюбилась в местного плотника – простоватого и доброго юношу, который, конечно, ответил тем же. Нежность Хелвайз к нему была столь сильна, что она отвергла ухаживания и богатого соседа-рыцаря, и местного оторвяги Уитбека по прозвищу Дикий Уил. Тот посвятил товарища по несчастью в тайну похождений девушки, и рыцарь отправился искать справедливости к ее могущественному отцу. Разобраться с плотником Алан Пеннингтон поручил как раз своему шуту. Том Скелтон отправился в деревенский кабак и, пообещав помочь ему сбежать с возлюбленной, подпоил юношу так, что тот не мог стоять. «Добрый» Том заботливо вызвался проводить его, а в мастерской пустил в ход плотничьи инструменты и отрубил парню голову. О том, кто совершил преступление, вскоре узнали все, ведь Том шутил, что плотник потерял голову от любви.

Гуров сделал глоток чая:

– Как Воронова.

– Вот именно.

– Очень интересно, – согласился Брадвин. – Анна Игоревна, вы прекрасный рассказчик. Сожалею, что пропустил лекцию. – Он поклонился. – Коллеги, дело за нами! Где нам этого Остряка искать?

– В сказке, – улыбнулся Гуров.

– Еще один шутник на мою голову! – Брадвин хлопнул себя ладонью по бедру.

– Я про этого Сказочника, о котором говорила мать Сосновской, – объяснил Гуров. – Анна Игоревна, посмотрите на его стихи.

Миль прочла тексты на протянутых листах:

– Языковая игра, шут, невеста, Харон… В целом все сходится. Только как-то путано и совсем эклектично.

– Он состоит на учете в психдиспансере. – Гуров открыл документ на компьютере. – Вот медкарта. И лицо. Тот же человек. – Он вывел на экран фото, которое получила у солистки «Колпака» Армине. – Разрешите представить. Яков Иванович Грымов. Бывший студент романо-германского отделения тогда еще филологического факультета СГУ имени Николая Гавриловича Чернышевского. Сведений об отце нет. Зато, судя по сведениям в карте, Надежда Ремировна Грымова работала учительницей в МОУ «Средняя общеобразовательная школа № 67 имени О. И. Янковского».

– Как раз возле университета, – сказала Миль.

– Ну да.

– Такие персонажи обычно бродяжничают, – сказал Брадвин. – Дайте угадаю: звонок родственникам ничего, кроме «век бы его не видеть», не дал?

– Так точно, – вздохнул Юдин, который этот звонок и делал.

– А если так? – Гуров сел за компьютер. – Ваши ребята, Анна Игоревна, брали костюмы здесь. – Он отметил точку на карте и обратился к саратовским коллегам, но Анна Игоревна опередила их:

– Странное местечко под названием «Харон».

– Как в песне Якова Гримма, которую играли в день смерти Вороновой, – подтвердил Гуров.

– Там всегда закрыто, – сказала Миль. – То ли кафе с переодеваниями, то ли экспериментальный театр, то ли затхлый квест.

– Зато там точно есть грим и костюмы. – Юдин нетерпеливо дотронулся до табельного оружия. – Коллеги! Предлагаю нагрянуть к этому Остряку со своими шутками. Без ОМОНа.

– Да куда тут до ОМОНа? – с готовностью поднялся Брадвин. – Надо сначала осмотреться.

Гуров согласно кивнул:

– Познакомиться с живым классиком – сказочником Яковом Гриммом.

* * *

Когда мужчины уехали на машине Брадвина, Анна Игоревна купила в палатке у управления шаурму и вернулась ждать на крыльце. Вскоре тугая дверь открылась, и к Миль вышел Гриша Долгов. Анна увидела первую морщину на его лице. Увидев своего преподавателя, он просветлел:

– Анна Игоревна, вы как здесь? Вас тоже допрашивали?

– Нет, Гришенька.

– Гришенька?

– Дай хоть раз побыть мягкой. У тебя был тяжелый день. – Она протянула ему шаурму. – Давай есть.

– Да я дома, Анна Игоревна.

– Дома нас ждут борщ, винегрет, песочное печенье и много сладостей. Надеюсь, ты любишь сахарных червей?