Игра на одевание

Миль подняла дочь, вытянув руки, и та запарила в воздухе, расправив тряпочные «крылья».

– Что думаете о Шекспире, Софья Алексеевна?

– Он чума!

– Да ну вас! – Арина Юрьевна махнула рукой и ушла в комнату, откуда крикнула: – Аня, подойди, когда закончишь валяться. И Ване позвони, поблагодари, что предупредил нас.

Анна Миль подмигнула дочери и заговорщицки прошептала:

– Щаз-з-з!

* * *

В духовке выпекалась очередная партия печенья. Арина Юрьевна продолжала покрывать уже готовое угощение глазурью из тюбика и посыпать его миндальными лепестками, купая дочь в океане напряженного молчания.

Анна открыла стоявшую на столе коробку со специями, вынула пакетик с посыпкой в виде крошечных привидений и потрясла ими, как маракасом. Арина Юрьевна не отреагировала, и дочь сдалась, прошептав:

– Ну, что?

Арина Юрьевна оглянулась на дверь, боясь, что рисовавшая сухой пастелью в комнате Соня услышит:

– На развивашке в музее чаепитие было. Мамы других детей принесли домашнюю выпечку, шоколадные лягушки, как в «Гарри Поттере», оделись ведьмами…

– Эти мамы и есть ведьмы. Они не работают, – пробубнила Анна.

– Опять этот твой университетский снобизм! Некоторые работают. Юристами, менеджерами, маникюршами…

– Маникюршами?

– Да, представь себе, маникюршами! Делать людей красивее куда полезнее, чем рассказывать про маньяков, как по мне! Тебе не понять, конечно! Ты все шутишь. И ребенка научила. Чума, черви – вот что это?!

– «Ромео и Джульетта». Реплика умирающего Меркуцио.

– Я спрашиваю, что этот умирающий Меркуцио делает в речи моей пятилетней внучки! И вся эта языковая игра, которую ты практикуешь…

– Практикую? – Миль отщипнула кусочек стоявшего на столе кекса в форме тыквы.

– Практикуешь. «Старородящая», «многоимущая»… Дети в группе по рисованию не понимают выдуманных ею слов!..

– Окказионализмов. С ними всегда оказия.

– Опять эта твоя макаронная речь…

– Макароническая. Но вообще-то это был каламбур.

Арина Юрьевна взяла из ведра для сладостей конфету в виде глазного яблока с расширенными кровеносными сосудами.

– А то, что мы принесли на детский праздник мармелад и Соня назвала его «Глостером», поскольку жидкая кислая начинка там – вырви глаз, тоже каламбур?

Миль рассмеялась:

– Да. Причем очень хороший.

Арина Юрьевна посмотрела на нее в упор:

– Мамы из развивашки так не думают.

– К следующему занятию отойдут, – оптимистично откликнулась Миль. – Или сгинут, как нечисть, к исходу недели. – Она протянула матери мармеладный глаз. – Может, глостерку?

Арина Юрьевна потянулась за конфетой, но осеклась:

– Тьфу! Ладно. Уже почти семь. Я не одобряю это мероприятие – тоже мне популяризация науки! – но считаю, что опаздывать нельзя. И просто необходимо хорошо выглядеть. Только, пожалуйста, не на вкус современников Шекспира. И маньяка.

– И ты туда же?

– В этом я твоей Насте Корсаровой верю. Хоть и на дух ее не переношу.

* * *

Арина Юрьевна Миль была довольна в своей жизни всем, кроме дочери. У нее было много сил, и ей нравилось поддерживать идеальный порядок в огромной квартире с террасой, которая досталась после пусть не сразу, но оптимистично воспринятого развода с мужем.

Выбравшись из депрессии, приобретенной еще в браке, Арина Юрьевна вдруг обнаружила, что жизнь со взрослой дочерью и ласковой внучкой куда приятнее отжившего замужества, в котором она давно стала вечно хмурым громоотводом. Маленькая и стойкая, она со временем взяла на себя большую часть домашних хлопот, превратив жизнь соседей по этажу в кошмар умопомрачительными запахами свежесваренных супов из-под внушительной железной двери с выкованным в виде волшебного глаза Аластора Грюма глазком.

Она без преувеличения боготворила свою маленькую золотоволосую, поразительно красивую внучку Соню, которую мать иногда звала Сонетом. Каждый день малышки она уверенно превращала в праздник с шумными играми, долгими прогулками по музеям, рукоделием и танцами в тончайших шалях, которые ей годами привозил со всего света муж.

Дочь же была лишней деталью пазла под названием «Зрелая женщина живет свою насыщенную жизнь». Анна Миль казалась матери выскочкой – женщиной, старательно делающей хорошую мину при невероятно плохой игре. Мать-одиночка, работающая в провинциальном вузе, известная в узких кругах одной монографией о смехе и средневековом карнавале. Не таким успешная домохозяйка Арина Юрьевна Миль, чья лимонная меренга была поистине брендом в районе и в архитектурном бюро мужа, видела свое потомство. Не для этого возила через полгорода во Дворец творчества. Не для этого таскалась в музыкальную школу. Не для этого перешивала привезенное из Испании платье на выпускной.

Единственное, в чем Арина Юрьевна отдавала должное дочери, – так это ее бешеной работоспособности при абсолютно безынициативном пренебрежении к быту. Ей было комфортно не играть первую скрипку ни на кухне, ни в вопросах воспитания дочери. Соня была ей скорее младшей сестрой.

Вот и сейчас она рисовала маму, которая собиралась на публичную лекцию, интересуясь только платьем. Никаких типичных детских вопросов в стиле «а куда?», «а зачем?». Что за глупые вопросы, когда остаешься дома с бабушкой, под ее мягкой властью и защитой. А мама… Мама – так. В голове наверняка опять какой-нибудь очередной шут или маньяк.

Наряд, выбранный дочерью для публичной лекции, ее ожидаемо не впечатлил.

– Обязательно идти в черном пиджаке и джинсах? Кафедру в похоронном бюро поставили?

– Почти. У меня еще рубище.

– Может, это и к лучшему. Оно, в отличие от пиджака, не в обтяжку. Съеденное в обед пирожное – не отпирайся – тебя полнит.

Хмурая Миль обула тяжелые ботинки и теперь пыталась запихнуть в сумку все книги с тумбочки.

– Все свое ношу с собой? – Арина Юрьевна снова окинула дочь придирчивым взглядом. – Челночница в трауре. Так замуж не выйдешь.

– А я не замуж. Я на улицу.

– А тебе кто-нибудь говорил, что шутить не всегда уместно?

– Нет, мам. Но я вроде бы что-то читала об этом за двадцать лет изучения языковой игры.

Арина Юрьевна решительно шагнула к дочери и одним движением уложила книги в сумку.

– Твой отец тоже был рассеян, – примирительно сказала она. – И, кстати, тоже носил черт знает что. Но шутил лучше.

– Что поделать? Видимо, тут я в тебя. Пока!

Опасаясь ответного выпада, Анна вжала голову в плечи и выскочила за дверь, пока мать не опомнилась и не пошла в очередную вербальную атаку. Надо было настроиться на лекцию. И как-то успокоиться после смерти этой девушки, которая подходила к ней и спрашивала про пособие, которое Анна издала для членов своего семинара «Слово трикстера». Как там она сказала? «Я хочу быть как вы. Но жить иначе». Что ж. У нее, увы, не получилось даже просто жить. Будь проклят этот Остряк!

Как только дверь за ней закрылась, Арина Юрьевна подошла к раковине и принялась мыть посуду. В телевизоре за ее спиной появились студия канала «Мост» и гневно раздувающая ноздри Настя Корсарова:

– Добрый вечер, саратовцы! С вами новости городского телеканала «Мост» и я, Анастасия Корсарова. Мы начинаем с печального известия. Алла Сосновская, числившаяся в розыске в течение года, была найдена сегодня в Парке Победы на Соколовой горе. Тело двадцатишестилетней девушки обнаружил сотрудник открытого мемориального комплекса. Оно находилось у подножия символа нашего города – памятника «Журавли». Территория парка сейчас закрыта для посещения. Там еще работает полиция. Ее представители не сообщают подробности и версии смерти девушки. А город уже полон слухов. Жители уверены: Алла стала очередной жертвой маньяка, который уже полгода третирует город. Напомню, что еще несколько молодых женщин погибли от рук человека, который несколько месяцев назад связался со мной через редакцию, представившись Остряком.

За ее спиной появились фото предполагаемых жертв маньяка. Сходство между ними не заметил бы разве что слепой. И да, обнаруженная в Парке Победы девушка прекрасно вписывалась в этот ряд.

– Чтобы привлечь внимание федеральных властей и страны к бездействию местной полиции в лице Виктора Павловича Брадвина и преступлениям, потрясшим город, многие саратовцы надевают сегодня костюмы и наносят на лица грим клоунов, – продолжала Настя. – Я готова поддержать эту акцию.

Она сняла кофту, под которой оказалась серая рубаха-туника Пеннивайза с жабо и помпонами.

– Как на мой поступок отреагируют представители МВД, смотрите позже, в нашем прямом включении с пресс-конференции в Главном управлении МВД России по Саратовской области. А сейчас встречайте моего коллегу Ивана Климова, который мерзнет на Театральной площади, где проходит учрежденный губернатором в честь Дня Всех Святых фестиваль «Тыквенный спас». Похоже, в этом спасе больше силы, чем в действиях местной полиции.

* * *

В городе моросил дождь, постепенно переходящий в снег. Полуснежинки таяли на пурпурном берете герцога Корнуола, в котором Гриша сидел на подоконнике, готовясь спрыгнуть на асфальт. Благо квартира, которую он снимал на окраине Заводского района, находилась на первом этаже.

Хлипкая дверь в его комнату дрожала. Из коридора в нее летели пустые бутылки и матерные проклятия. Соседи снова напились и осаждали скромную обитель квартиранта, как викинги в Средние века Париж.

Стараясь не порвать бархатные панталоны, Гриша перекинул ноги и весьма неаристократично выпал из окна хрущевки в тот момент, когда дверь в комнату распахнулась и на пороге появился сосед, мгновенно сосредоточивший свое внимание на Гришином костюме и оценив его весьма нелестным для героя «Короля Лира» словом «пидор».

Убегая по двору к автобусной остановке, Гриша позвонил Ване:

– Скачу во весь опор!

Из последних сил нащупавший на полу ванной телефон Сеня прошелестел на другом конце:

– Пришпорь коня! Я с Сашкой и Викой тебя ждать не стану. Они друг друга сожрут от ревности с потрохами. И мной закусят еще до того, как Анна Игоревна лекцию начнет.

Он сидел в костюме герцога Альбани на плетеном коврике, делая себе укол инсулина:

– И – будь другом. Бомбер на панталоны ниже натяни.

В дверь забарабанила мама:

– У тебя там все в порядке?! Сеня, ответь! Если ты сейчас же не выйдешь, я тебя ни в какую кофейню не пущу! Что это ваша Миль за просвещение жующих устраивает вообще?

Сеня прикрыл трубку, чтобы Гриша не слышал ее слов. У него на лбу выступила испарина. Тело обмякло. Лекарство начинало действовать. Глубоко вдохнув, он ответил обоим твердо:

– Я выхожу.

Уже через минуту Сеня поцеловал маму, дав ей возможность сделать селфи с ним в настоящем карнавальном костюме, которое та подписала: «Ничто так не украшает взрослую женщину, как стоящий рядом взрослый красавец-сын!»

* * *

Пресс-секретарь областного МВД, бывшая финалистка конкурса «Краса полиции» Айна Меджидова увидела это фото, когда листала посты в соцсетях, чтобы унять нервы перед предстоящим мероприятием. На пресс-конференцию, посвященную поимке Остряка, собрались представители всех региональных СМИ.

Красный, потный Брадвин сидел рядом с ней и ерзал в кресле. Виктор Павлович грыз третий леденец Strepsils, чтобы голос казался чище и звучнее. Однако ни лимонный вкус, ни прохладное дуновение ментола не могло скрыть его сиплой ненависти к сидящей в первом ряду Анастасии Корсаровой в костюме клоуна-маньяка Пеннивайза из ужастика «Оно».

Не успела Айна представить спикеров, как Корсарова завладела микрофоном, и Брадвин злобно смял пластиковый стакан.

– Может ли полиция подтвердить или опровергнуть городские слухи о том, что саратовчанка, обнаруженная мертвой у подножия памятника «Журавли», стала жертвой Остряка? – Журналистка переводила взгляд с одного полицейского чиновника на другого, но стояла, развернув корпус к Брадвину.

– Вот вы журналистка, – он произнес это слово с плохо скрытым отвращением, – а не знаете. Эту, как вы говорите, девушку звали Аллой Сосновской. И никакая она не саратовчанка. А из Петровска. И следствие пока не готово назвать подозреваемых в преступлении. – Он елейно осклабился. – Или согласиться с версией о маньяке, действующем в городе.

Корсарова оглянулась на коллег. Взметнувшие вверх телефоны, камеры и фотоаппараты журналисты загалдели.

– Виктор Павлович, – Корсарова понизила голос и посмотрела Брадвину в глаза, – пятая женщина убита, а вы все не готовы?! Какие еще доказательства вам нужны?

Брадвин оттянул воротник:

– Такие, Анастасия, которые получают в ходе следствия. А наши эксперты пока не готовы…

– Ваши эксперты с уверенностью только на трупы выезжают!.. Я понимаю, что вам без разницы, что творят с женщинами в Саратове, Петровске, Москве!.. Жители города уже клоунами готовы нарядиться, чтобы их дочери и жены не пропадали и не возвращались в виде искалеченных, искромсанных тел.

Журналисты одобрительно гудели, бесшумно вскакивали со своих мест, чтобы сфотографировать крупным планом Корсарову. Подкрадывались к трибуне и снимали на глазах багровеющего Брадвина с бычьим взглядом, сфокусированным на Насте и красноречиво блуждающим по узкой полоске кожи между покрытой белилами линией скул и смугловатой шеей, спрятанной в волнах бликующего в отсветах вспышек фотоаппаратов жабо.

– Пусть вам плевать на это… Но неужели вы, как-никак офицер, не испытываете стыда за то, что не предотвратили осквернение памятника Великой Победы, которой так щедро торгуете? Будь у вас хоть малейшее желание поймать Остряка до убийств Сосновской и Мельниковой, у обелиска павшим воинам не было бы привязанного женского тела…

Настя говорила так горячо, что не заметила, как Брадвин начал подниматься на ноги, тяжело опираясь о широкий стол. Как задел бутылку с минералкой и та пролилась на синюю юбку Айны.

– Ты мне еще, моль из костюмерной, про честь офицера будешь говорить? Память павших тревожить хайпо… жопством своим?!

– Жорством, – шепотом уточнила Айна. Она попыталась отключить его микрофон, но Брадвин сам отодвинул его от себя, перейдя с гневливого рычания на крик.

– Здесь вам цирк, что ли? – Он обвел прессу тяжелым, выжидательным взглядом. Люди в зале поежились. – Тут люди работают, понимаете? Смерть видят, как тебя вот в твоем тряпье сейчас! Женщин мертвых с потолка или памятника снимают! А она – «вам не стыдно»! Мне за тебя стыдно.

Он почти вырвал стаканчик с минеральной водой у соседа и, нервно отхлебнув, продолжил:

– «Я-я-я, Анастасия Корсарова!» Ты ж Иванова по паспорту! А по жизни – клоун! Я твою судимость по малолетке за школьную драку стенка на стенку помню! Уже лейтенантом выезжал на нее.

– Ну, судимость с меня, положим, сняли. – Настя поджала накрашенные красным губы.

– А лучше б это тряпье! – устало махнул рукой Брадвин, опускаясь в кресло. И заговорил тихо: – Сосновскую эту, из Петровска, в решето превратили. Эта девчонка из книжного тоже замучена вся… А ты, тля из телика, вырядилась! Ты не меня, ты девочек этих… семьи их маскарадом оскорбила своим.

Кое-то из журналистов закивал. Настя поежилась от осуждающих взглядов в спину, но не отступила.

– Виктор Павлович, – она говорила низко и медленно, – это Остряк убил девушек, о которых вы говорите, и девушку из Москвы, про которую рассказали на ютьюб-канале «Злой город», – Ольгу Воронову?

– Не знаю, Иванова, – вяло огрызнулся Брадвин. – Идет следствие!

Он устало отхлебнул воды из отвоеванного стаканчика: