Говори

Они тогда смотрели на волны, волны гасят ветер. Они так играли друг с другом: конструировали фразы из названий любимых книг или книг, подходящих по смыслу к происходящему.

Смотри, снег. Сейчас, перед самой войной с эскимосами. Тебе так трудно быть богом, ты – повелитель мух. Но мне не страшно сегодня, и не страшно вчера, и третьего дня не страшно тоже, потому что я люблю тебя, такая, знаешь ли, любовь, любовь во время холеры.

– Это не настоящее море, – говорила Таня. – Я хочу увидеть море, настоящее, хочу, чтобы ты был рядом, когда я рано или поздно его увижу, хочу, чтобы ты был со мной.

– Так людям всегда недостаточно того, что они имеют, и именно поэтому рано или поздно они теряют все, – подмечал тогда Игорь.

Он уже знал, что скоро брат их оставит. Потому что это было логично – поднимать ставки всякий раз, когда все становится слишком выносимым. Дна нет, есть только бесконечное падение.

– Дыши, дурак, задохнешься ведь. Посинел уже весь, – заинтересованно, почти заботливо говорит ему Таня, его жена. Ее не очень интересуют Игоревы переживания. Новая Таня – человек цельный, с таким четким стержнем внутри, что его можно было бы использовать как эталон для других стержней.

Официально последний десяток лет жизни она не делает ничего. Но это только вершина айсберга. Таня живет яростью. Десять лет она борется с миром, который забрал у нее отца, а потом забрал Женю. Образ всего, что она ненавидит, – смертная казнь. Она борется со смертью десять лет. В конце концов на определенной точке невозврата становится неважно, вернет это Женю или нет. Главное – бороться.

Все эти годы молча, не в силах вмешаться, Игорь наблюдал, как эта женщина посвятила себя околокультурной деятельности: она развивала и наполняла сердца перформансов и выставок, заставляла их биться. В конце концов это заметили за границей, их деятельность была освещена в заграничной прессе. К ним присоединялись все новые и новые люди – независимые художники, писатели, поэты.

Так они оба стали легендами. Десять лет по СИЗО бродит призрак – самый красивый призрак на свете. Десять лет по квартирникам и галереям, митингам и мастерским ходит женщина, чье присутствие гарантирует успех в любом начинании. Лишь бы в глубине начинания была борьба.

Импульсы, исходившие от Тани, были заразительны. Двадцатипятилетняя Инга готова была молиться силе Таниного гнева и энтузиазма. Больше всего на свете Таня ненавидит тот мир, в котором им приходится жить, который забирает и забирает, и ничего не дает взамен.

Игорь знает, что она готовится к переезду и продолжению своей деятельности за рубежом. Город закрыт, но деньги, поступающие из пугающей и непонятной «заграницы», помогут, конечно помогут.

Только Тане нужно прощание. С городом, с яростью, с Женей. А еще ей нужна помощь Игоря – вот что важно.

* * *

Великий дар человеку – сон. Мужчина и женщина неподвижно лежат в постели. Может быть, они уже давно мертвые? Может быть, неправильно говорят французы и не оргазм есть маленькая смерть, но сон? Как можно дальше друг от друга лежат измученные своими ошибками дети. Перед тем как лечь в постель, она тщательно смыла косметику, потому что теперь, когда ей уже минуло тридцать лет, она знает, что если не смыть, наутро на коже будет раздражение, может быть даже сыпь. А еще ей теперь приходится тщательно следить за кремами и тониками, потому что ее лицо уже покрывается трещинками – предвестьем морщин. У мужчины тоже будет сыпь наутро, но у него это нервное, это совсем не лечится, она даже водила к дерматологу его, своего мужа. У него это нервное, это его аллергия на его совсем неправильную жизнь.

Ему снится врач – женщина со светлыми волосами, лет тридцати пяти, высокая, строгая. Она делает ему укол, и он умирает.

Ей снится революция, она шевелит пальцами во сне – так она сжимает руку человека, которому не надо больше никого убивать, потому что нет больше смертной казни в этой сонной стране. И в том заслуга одного только человека – ее, Тани. Вот на что она способна ради любви, вот она, ее утопия: во сне, а не в жизни все происходит по-честному, по правильному – тут не умирает отец и не сходит с ума Евгений, а Игоря в этом сне нет совсем, он тут не жил и даже не рождался. Во сне она счастлива, потому что ей есть за что сражаться и кому служить и, конечно же, она побеждает.

Спит в родительском доме юная Инга. Во сне ей видится кто-то, похожий на Таню, но это мужчина, конечно мужчина, и они вместе идут на митинг и целуются в губы, во сне у Инги все правильно и просто, и совсем не зря. Спящая Инга и наяву полагает, что жизнь ее будет счастливой и долгой, честной и справедливой, и она успеет застать перемены в своей стране. И конечно, она совсем не знает, что этот год станет для нее последним, потому что уже очень скоро Инге суждено умереть.

Спит в съемной комнате худощавый Влад, и сон его столь глубок, что, наверное, спят вместе с ним все его светлые веснушки. Спит и совсем не знает, что в этом городе в квартале от него живет Инга, и тем более не догадывается, что, встреться они однажды, они могли бы быть вместе очень долго, и каждый был бы уверен, что все песни, стихи и книги написаны о них, о, они бы могли быть так счастливы вместе, эти юные революционеры, но они никогда не узнают о существовании друг друга. Влад спит и не знает, кто такая Инга, и не знает, что скоро Инга умрет. Перед сном Влад долго читал книгу, книга так нравится, что он боится дочитывать ее до конца. Оставив страниц тридцать до финала, Влад принялся читать ее сначала, его начальник, красивый и умный Евгений, конечно же, не будет ее читать, но может быть, Влад сумеет ему пересказать ее? Влад еще только учится управлять своей реальностью, но Евгений – хороший учитель, он такого даже и не заслуживает, так полагает Влад. Влад уверен, что если долго, до рези в глазах читать, подавляя зевоту и желание заснуть, то книга ему приснится. Он делал так уже много раз, но пока ему так и не удается увидеть ее во сне.

Спит в своей камере бедный испуганный Стас. Его сон беспокоен, на лбу проступает испарина. Смерть – это когда ты проснулся, а тебя уже нет, думает Стас перед тем, как заснуть окончательно. Он гонит страшные мысли простым и древним методом, он полагает, что метод этот только его, Стаса, и совсем не понимает, что тысячи тысяч людей делают то же самое для того, чтобы более выносимой стала смерть: Стас умоляет Евгения побыть в камере, пока он не заснет.

И Евгений добросовестно сидит на стуле, пододвинутом вплотную к металлическому ребру койки. Угрюмый часовой вечности, чья обязанность на сегодня – отгонять от своего подопечного смерть, если она вдруг надумает явиться раньше срока. В глубине души он знает, что смерть лишнего не возьмет, она только свое возьмет, но поди объясни это Стасу. Он не думает о том, заслуживает ли этот заключенный смерти, потому что ему все равно, а он привык не делать лишнего даже в мыслях. Если бы его волновали такие вопросы, как погода, возможно сейчас он подумал бы о том, что зима в этом году будет суровой, а весенняя оттепель – внезапной. Но погода его не интересует. И торжественный гимн над столом гудит, кроме мертвых этой ночью никто не спит.

Спит Влад, и спит Игорь, спит Инга, и даже яростная Татьяна спит тоже. И каждому что-то снится, у каждого что-то свое, и все они такие одинокие. А вот Евгений не спит, поэтому ему вообще ничего не снится. Но и мертвым под снегом не грустно, но очень тепло, легко, им положены хлеб, и печенье, и теплое молоко.

5

Действие в антиутопии театрализовано, и хотя в его основе псевдокарнавал, в ней используются так же и классические карнавальные элементы, где происходящее с героями – всего лишь модель ситуации, автор даже может напрямую свести все к розыгрышу, указав, что описываемые события являются лишь одним из вариантов развития.

Аттракцион в антиутопии является стимулом раскрытия характеров на пределах их духовных возможностей.

* * *

– Сознание живет еще пятнадцать секунд после инъекции, – говорит Анна. – Это правда?

– Не думайте об этом, – говорит Евгений.

– Хорошо, я не буду об этом думать, – кивает Анна.

За все время пребывания в камере она ни разу не спросила о том, что случилось со Стасом.

– Какой завтра день недели? – говорит Анна.

Воскресенье.

– Завтра воскресенье, – говорит Евгений.

Ночь. До завтра остается целое утро.

В воскресенье Анне сделают инъекцию – кажется, в полдень.

Как мало времени осталось. Евгений вздрагивает, несмотря на утепленную форму, как от невесть откуда взявшегося сквозняка. Подается вперед и шепчет ей, не понимая, кто сидит сейчас перед ним, и не придавая этому значения. Евгений горячечно пытается ей что-то сказать, так отчаянно, что это становится почти интимным.

– …вы знаете легенду о Поедателе грехов? В Средние века перед похоронами проводили специальный ритуал, куда приглашали Поедателя грехов – такую же уважаемую фигуру, как царь или жрец, и Поедатель съедал хлеб, зажатый в руках покойника, забирая тем самым его грехи себе. И человек умирал безгрешным.

…когда они приходят сюда, на самое дно, те, кто не справляется со своей жизнью настолько, что их приходится убирать из жизни, когда вы все рано или поздно попадаете сюда – я проживаю ваши жизни и смерти за компанию с вами, пока вы прощаетесь с ними, семь дней, небо и землю, и всяких тварей, и это было хорошо. На седьмой день, пока Он отдыхал, происходит инъекция. Я умру вместе с вами завтра. Я хочу, чтобы вы были живы, Анна, как сделать так, чтобы вы оставались живой?

Она молчит, Анна – молчит и смотрит на него так, словно никогда больше не будет страшно, неправильно и плохо, так, словно она никогда не умрет, потому что в глазах ее – милосердие. Ее кожа бледная, почти серая, а пальцы наверняка очень холодные, когда она тянется с жестом искупления к нему, палачу и садисту, но так и не касается его щеки.

Ее улыбка полна милосердия, и доверия, и того, что называют иногда «благодать», потому что это и есть дарующий благо.

– Знаете, это совсем не больно – не дышать, – признается Анна.

* * *

Экстатически влюбленный в своего кумира Влад переживет этой ночью библейский конец света, языческий конец света, конец света человеческого. Он смотрит, как его персональный бог говорит с пустотой, трогает пальцами пустоту, потому что нет никакой Анны, потому что Анна – мертвая совсем.

* * *

В соседнем отсеке ее убийца, Стас, смотрит сухими горячими глазами в низкий потолок, а потолок все ниже, ниже, потому что недолго Стасу осталось жить, и дышать, и думать, и говорить.

Потому что Игорь очень хотел помочь ей. Он поджидал Стаса у дома.

Потому что Игорь молил, угрожал, уговаривал. Требовал отпустить ее. Тогда, там, не здесь и не сейчас, Стас держал двумя руками подушку и готовился накрыть этой подушкой ее лицо, а она не возражала совсем, лежала меж его коленями навзничь и смотрела, внимательно и молча, и даже когда он накрыл синтепоновым мякишем ее лицо, ее руки сжимались на простынях, она широко развела руки, чтобы и в этом не помешать ему, Стасу.

Потому что Стас убил Анну.

Потому что Анна мертвая.

* * *

Утро. Пока они втроем идут по длинному коридору, кажется, что все хорошо. Но уже на пороге врачебного кабинета Стаса начинает трясти. Его трясет так, что он не может стоять ровно. Надо двигаться вперед, но они вынуждены стоять втроем, тесно примыкающим друг к другу строем – две статуи и один трясущийся Стас. Влад смотрит на Евгения так, как будто видит впервые, смотрит и все никак наглядеться не может, а Евгений хмурится и пытается удержать Стаса в вертикальном положении. И если постепенно дотолкать заключенного до весов еще хоть как-то удается, то устоять на них Стас не способен. Остается только взывать к его благоразумию.

Ведь если неправильно рассчитать вес, умирать будет больно.

– Если неправильно рассчитать вес, умирать будет больно, – жестко говорит Евгений.

Стас сгибается пополам и блюет ему на ботинки.

Влад охает и бежит за тряпкой, и они остаются наедине.

– Все пройдет очень быстро, – уже мягче начинает Евгений. – Восемь секунд, если нормально взвесимся и зафиксируем подсчеты. Почти не больно. Я говорил, что это плохая идея, но раз уж ты пожелал вешаться, значит, будет повешение. Встань на весы, Стас, и стой нормально. Это. Очень. Важно.

Стас спрашивает, кому это важно. Но в ответ получает лишь усталое качание головой и руку, помогающую ему ровно стоять на весах.

* * *

После взвешивания вдруг доходит – это уже сейчас. Почти сейчас. И это так ужасно несправедливо, что Стас начинает плакать. Он ведь живой, с живыми нельзя так. Убирать. Умерщвлять. А до того он никогда не думал о смерти. Все, что приходило ему в голову, – жизнь, как простой путь от А до Б, где А – начало пути, а Б – финальная ленточка. А дальше там что – совершенно не важно, пока ты молод и проходишь эту самую дорогу. Некоторые люди живут как в порядке эксперимента. Такое можно было бы сказать и о Стасе.

Стас совершенно не думает об Анне, о том, как отнял у нее жизнь – так получилось. Но нельзя же насильно отнимать теперь жизнь у него. Он молод, он здоров, ему совсем не пора. Это так нечестно и несправедливо, что плач его становится простым и наивным, почти детским.

– Никакой справедливости, – доносится из-за стенки.

Это сосед, которого Стас никогда не видел, человек, которого не любит охранник Евгений. Стас вслушивается в хриплый невидимый голос и отвлекается от плача.

…В раю нет правых и виноватых. В раю нет шишек и деревьев. Время теперь идет так медленно, каждое слово – камешек, падающий на дно колодца, в котором совсем не вода. Можно ли таким образом засы́пать весь колодец?

Всего два слова, они, как ключ от всех дверей, они отопрут любую камеру. Прости меня – вложить в уши и рот Богу, и все, все. Истинный праведник – тот, кто, опустившись на самое дно, потянется затем наверх. Есть ли дно ниже, чем то, где они оказались? Сама земля уже не в силах их носить, их убирают из этой реальности насильно. Но это не страшно, ничего не страшно, если в последнюю минуту вскочить на подножку несущегося поезда, если поменять лагерь, сменить легион на ангельский сонм.

Мы все – живые. Чем отличается жизнь Стаса от жизни той, кого он умертвил? Не хочешь – заставим, не знаешь – научим. «Покайся», – шепчет голос, и Стас честно пытается это сделать.

* * *

Эти встречи похожи на подачки, никогда до конца не ясно, когда произойдет следующая. Когда он уходил, он оставил брату и Тане квартиру. Теперь он живет здесь, и Таня здесь не бывает никогда. Игорь – бывает.

Большую темную квартиру ему выдали на службе, Женя же приравнивается к военным. Его библиотека огромна. Стоимость подобного собрания колоссальна – книги на русском языке, есть экземпляры не только нулевых и даже девяностых, но и шестидесятых годов. Она занимает целую комнату. Еще комната – кухня. Ванна и туалет. Спальни нет, Женя почти не спит, иногда присаживается в кресло в углу библиотеки и прикрывает глаза. Так и сидит после отбоя до начала нового рабочего дня. Ему хватает.

Игорь думает, что если бы он мог кого-то любить, то есть – если бы был способен на это чувство, он любил бы брата. Есть люди, живущие на такой глубине реальности, что им становится видно изнанку мира. А есть те, кто плавает на поверхности, душа, которая видит солнце сквозь чистую воду.

Взрослый мужчина смотрит на библиотеку, дотрагивается пальцами до корешков книг так, будто он мальчик, будто мама потеряла их где-то в глубинах магазина, и это – непоправимая катастрофа, вся надежда на брата, на то, что он знает, как теперь им добраться до дома или где им ждать мать.

Игорю никогда не приходило в голову, что можно просто жить в этих книгах, проживать тысячу жизней, и все – не здесь. Ему не дано понять, что можно быть всем и никем одновременно, достаточно просто жить в своей голове, выходить иногда, совершать какие-то действия, но надолго не покидать ее границ.

Это похоже на предчувствие срыва, первого за его жизнь. Судорожный блеск глаз, подвижная мимика. Женя усмехается. Речь пойдет о Тане, конечно о Тане, не потому что она – то единственное общее что есть у них на земле, а потому что у Игоря нет больше ничего, брат да Таня. Брат никогда не говорит о себе. Так что остается она, самопровозглашенная героиня, освободительница узников, разрушительница тюрем, которые никто не охраняет.

И Игорь говорит. Тане нужна помощь с митингом. Нужно, чтобы были СМИ. Нужен прямой эфир. Нужна подпись Игоря, нужна его ответственность.

– …Это обязательно надо освятить в прессе. Пустить в эфир, понимаешь, – говорила Игорю Таня. – Ничего противозаконного, мы готовили этот перформанс почти год. А потом мы уедем, уедем насовсем. Весной, мы уедем отсюда весной. Нам помогут. Все уже почти готово. Пусть мертвые сами хоронят своих мертвецов, Игорь, ты ничего не мог сделать для этой женщины. Не помни, не помни, не помни, забудь. Выбей разрешение. Поговори с кем надо на работе. Игорь, слушай мой голос, слушай то, что я тебе говорю. По задумке перформанса, действо актеров должно заставить зрителей задуматься о чудовищности казни.

И снова он спросит обо всем у Жени. Но уголки Жениных губ неудержимо ползут вверх.

Женя скажет: новый круг боли – принимать решения самому. Новый круг быть без брата, совсем, скажет он.

Сегодня пошел снег, потому что его ждали. Парашютный десант, группа высадки «с дуба».

Игорь надоел ему. Разве Игорь забыл, что надо всегда поднимать ставки, чтобы игра оставалась интересной?

Не люблю я рабов, скажет Женя. О, ты тот еще раб, скажет Женя. Ты еще в тюрьму сядь, чтобы быть со мной рядом.

Я лежу у стены – представляешь – меня расстреляли. И я не смогу тебе позвонить. Как глупо!

Игорь, который не может быть один, потому что когда он один – он мертвый, то есть его совсем нет, – сделает то, что хочет Таня. Каждый хочет выжить, это закон.

* * *

В камере рыхлый мужчина на грани срыва просит закурить. Евгений достает из кармана початую пачку сигарет. Толстяк прикуривает, у него трясутся руки. Евгений смотрит куда-то поверх его головы и думает о своем.

– Это будет больно?

– Нет, это не будет больно.

– Это будет как наркоз?

– Да, это будет как наркоз.

– Но сами-то вы не пробовали!

– Я пробовал… – запинка. – Я пробовал вводить.

У толстяка начинается паника, а одышка переходит во влажные пугающие хрипы. Евгений наклоняется к нему и начинает говорить – внятно, безэмоционально, доходчиво.

– Послушайте, вам за пятьдесят. Средняя продолжительность жизни – шестьдесят лет, вы же знаете. Вы много курите, у вас одышка. Семьи нет, детей тоже. Перспектив карьерного роста нет. За что держаться? Что терять?

Не важно, что ты говоришь, важно, как ты это произносишь.

6

Героя делает героем его попытка противостоять действительности, и чаще всего герой обречен на крах.

* * *

Cтас – на коленях посреди одинаковых стен. И нет рядом Евгения, он, мучимый смутным предчувствием предчувствия, предоставил Стаса самому себе. Ненадолго, конечно, но этого хватило на то, чтобы научиться молитвам. И сейчас Стас не один, никто не может быть один – вот в чем суть, поэтому его, коленопреклоненного, ведет из-за стены невидимый голос. Истинный праведник равен фениксу, возродившемуся из пепла. А казнь – уже завтра. И Стас признается. Признается, что совсем не умеет рисовать, да что там – писать картины. Убил, да, убил, потому что не знал, как все это прекратить иначе.

Он говорит и говорит, и вдруг, сумев произнести вслух самое страшное, сказать словами то, чему названия не было и нет, в ответ слышит не прощение, но хохот.

Это хохочет человек за стеной, искренне, с наслаждением.

– Я сломал тебя, – говорит он. – О, все так легко ломаются. Тот, первый, сломался быстрее всего, так быстро он согласился на суицид.

Стас затыкает уши ладонями, но все равно слышит смех – шакалий, гиений.

– Здесь маловато развлечений, не находишь? Приходится выкручиваться, ура-ура, голь на выдумки хитра. Чего только стоило уговорить тебя на повешение! Потому что это больно. Потому что это долго. Потому что это страшно. Ты будешь висеть, как туша свиньи в мясной лавке. Как туша, висеть, как туша, как груша, как чертова туша. Я король мира! – хохочет сосед.

Горько плачет Стас. Казнь случится завтра утром.