Говори

У меня были способности к математике. Способности к любой монотонной усидчивой работе. К чему угодно, только не к общению с людьми. Я поддерживал относительные вербальные контакты, сводящиеся к да/нет, и то через большое и мучительное не могу, и в эти контакты входили редкие звонки родителей и вынужденное общение с преподавателями в вузе. Друзей у меня не было. С Жениными подружками я не блистал красноречием, да и вообще не блистал.

Журналистика – это последнее, чем бы я хотел заняться, и последнее, что у меня получилось бы хорошо, и он, конечно же, знал об этом.

Я смотрел на него умоляюще.

– Надо же поднимать ставки, – пожал плечами он. – Иначе все станет неинтересным, потеряет смысл, подумай об этом.

Я молчал и думал о том, что самое интересное в нашей игре то, что в нее играют двое – то есть два живых человека. Что никто не держит меня рядом с братом уже двадцать лет. Что я могу быть каким угодно, где и с кем угодно, и ничего мне за это не будет. Что я не обязан придумывать все более изощренные способы придать своей жизни определенный градус невыносимости. Я думал об этом и знал, что он, глядя сейчас на меня своими серыми непроницаемыми глазами, тоже об этом думает. И уголки его тонких губ подрагивают, тянутся вверх и будут тянуться до тех пор, пока он победно не усмехнется.

Конечно же, я стал журналистом.

ЖЕНЯ

Воистину скука – великий грех, ибо порочна она и нечестива. Приходится всматриваться во все очень внимательно, чтобы как-то убить время. Эта внимательность временами может сослужить хорошую службу. Как в случае с моей научницей. Когда наши представления о том, как должны выглядеть исследования, разошлись окончательно, пришлось просто выложить ей факты, отмеченные мною во время пристального рассмотрения. Набрав себе аж семь аспирантов, не ударяя палец о палец для их хотя бы теоретической защиты, она получила нехилую прибавку к окладу. Если прогнать ее старые и такие заслуженные работы, за которые она получила в свое время степень, через «автоплагиат», получится нечто весьма удручающее. Я мог бы продолжать еще долго, но ей хватило и этого начала списка. Мы расстались с ней друзьями – я продолжал воспевать автократию, она отныне стала закрывать на это глаза.

Я наблюдал дальше. Мои подопытные делали сальто. Таня постепенно и, как ей казалось, незаметно перетаскивала в квартиру свои вещи. Ей думалось, что это умно и романтично. Наверное, она хотела быть Леной из рассказов Довлатова – «Хотите чаю?» Когда Игорь терял дар речи от возмущения, ее разоблачали, бои случались из-за каждой зубной щетки и заколки. Игорь копил в себе ярость и забывал выдыхать. Приходилось иногда вмешиваться: «Дыши, дурак, посинел уже весь». В остальном я хранил нейтралитет. Мы ели суп с полусырой картошкой, который готовила Таня. Иногда мне становилось смешно, она принимала это за добрый знак, он – за прогрессирующее безумие. Я не мешал им обоим. Они боролись за внимание какого-то мифического человека, который на самом деле был – пустота.

Можно сказать, что антиутопия обращена к более сложным социальным моделям: одной из важнейших особенностей утопии является ее статичность, в то время как антиутопия, напротив, пытается рассмотреть потенциальные возможности развития тех социальных устройств, которые в ней описываются.

Одна из основ антиутопии – ее спор с утопией. Все описательное, нравоучительное, статическое в ней – от утопии.

Антиутопия – это такое ограничение внутренней свободы, при котором у личности нет права не только на критику, но даже на осмысление происходящего.

Антиутопия абсолютно непобедима – общество антиутопии освобождается от непредсказуемости будущего и любой (в том числе моральной) ответственности, взамен это общество согласно и обязано «играть по заявленным правилам». Это абсолютный диктат и контроль, влекущие за собой невозможность свободы, доносительство и страх, безнадежность любой борьбы и неизбежный финальный проигрыш.

3

Anti – Против

ТАНЯ

Маман искала поддержку в вере, но нашла как-то криво. Может, потому что сама мама всегда была непростительно простой, но нашла именно так, как если бы сказано было о горящем кусте, и значит, куст действительно горел. Не метафора и не фигура речи, и не символ, и не архетип. Горящий куст.

Я же тогда была больше озадачена тем, как распознать бога.

Мать страдала накопительством. Так две обеспеченные жильем женщины остались без жилплощади – завалы барахла занимали мастерскую отца, квартиру и дачу в Поселке художников.

Я честно выбрасывала вещи. Мать приносила новые. Слои липкой пыли покрывали только недавно отчищенные поверхности. Коробки, подшивки газет, сломанная и целая мебель, вышедшая из обихода электроника. Грязные детские игрушки. Одежда, кипы, горы, омерзительные гигантские медузы слежавшейся одежды.

И я снова, и снова, и снова пыталась разобрать завалы вещей. Мать ходила на собрания любителей Бога. Время шло.

До Жени я не встречала никого, кто мог хотя бы отдаленно тянуть на божество. Я думала о папиной смерти. Думала о папе. Ходила на вечера любителей поэзии и бесконечные вернисажи. В конце концов, положа руку на сердце, я могу признать: все, что когда-либо говорил мне о мире отец, приобрело в какой-то момент особый символизм, статус истины в последней инстанции. Когда мне исполнилось двадцать, я помнила отца мучеником, почти святым человеком, жертвой безжалостного государственного аппарата, надумавшего устроить перемены слишком дорогой для мало-мальски соображающих людей ценой.

Вконец задолбавшись выбрасывать вещи, я просто наблюдала, как мать все больше и больше абстрагируется от реальности. Я копила свою злобу, как счет в банке. Осколок стекла глубоко под ребрами бережно укутывался новыми и новыми травмами, большими и маленькими. Каждое слово, каждый удар, каждое несоответствие желаемого и действительного шло в счет. Так и вижу себя со стороны – мешки, полные битого стекла. Однажды узел развяжется и тот, кто протянет руки, поранится, маленькие осколки врежутся глубоко в кожу.

В конце концов я надумала умереть. Прожив где-то с полгода с этим решением, стала изо всех сил ждать какого-нибудь знака, отмашки. Обманывая при этом себя и тайно под этим ожиданием храня другое – ожидание индульгенции и решения всех проблем. Когда постоянно думаешь о суициде, не стоит надолго оставаться одному – можно и вправду вскрыться в какой-то момент от скуки и бессилия, забыв, что это все не понарошку. И я шаталась черт знает где и с кем.

* * *

Душным вечером я сидела на окне у подруги, в мансарде столь маленькой, что она напоминала больше кладовку, да и вещами была забита примерно так же – до отказа. Ее парень был в отъезде, и это, кажется, была его комната. Доступная цена объяснялась размером комнаты и шестым этажом без лифта. Подруга, счастливая в своей стабильности – у нее есть парень, у него – комната, вот и весь их мир, куда он придет уже довольно скоро и наполнит его всеми событиями, красками и звуками, выражала С – сочувствие. В жопу надо! Ж – жалость.

– Тебе нужно потрахаться, – сказала она.

Мы с ней как-то быстро организовали встречу с незнакомым мне парнем – она знала его: то ли они встречались, то ли она была с ним, покуда длилась ссора с ее настоящим парнем. После недолгих переговоров она дала мне номер, записанный на бумажке, и я поехала домой.

Дома я пыталась заснуть, но склад из вещей, окружающий меня со всех сторон и от пола до потолка, давил так, что начиналась мигрень и выступали слезы. Позвонить по незнакомому номеру я так и не решилась. Вся эта затея казалась мне странной и отталкивающей своей неестественностью. Телефон зазвонил сам, в два часа ночи. Мужской голос сообщил мне, что его зовут Илья и что он информирован о моем положении. Я уточнила, что за положение такое, в котором я нахожусь. Подруга описала меня как человека, который если сегодня не потрахается, то покончит с собой. Илью заинтересовал такой поворот событий, и он предложил встретиться вотпрямщас. Ему не терпелось взглянуть в лицо человека, который, в свою очередь, уже почти глядит в лицо смерти.

Он приехал за мной на мотоцикле спустя неполных десять минут, так что я не успела побрить вторую ногу, карауля его у окна.

А дальше мне было скучно и грустно.

Коммуналка была тихая, комната, в которой обитал Илья, была обставлена по-спартански, сам владелец комнаты – неразговорчивый. Как я понимаю, в перерывах между постельными упражнениями он все силился высмотреть в моих глазах тень приближающейся смерти. Хотя я по большому счету вовсе не собиралась по-настоящему умирать. Но все равно спросила его под утро:

– Если завтра меня не станет, что ты почувствуешь?

Он посмотрел на меня внимательно, на долю секунды, наверное, и сам перестав играть, и спокойно ответил:

– Что трахал дуру.

Я кивнула, ответ меня устроил. Когда открылось метро, я ушла из его комнаты, пустой, как он сам.

Так я потеряла девственность.

* * *

Сначала я была уверена, что, когда избавлюсь от матери и от бардака, жизнь изменится и наладится почти что сама собой. Решиться я не могла довольно долго. Ни с кем не советовалась, подбадривала себя словами мертвого отца – его проповедями о мясе и не мясе, о том, что слабым здесь места нет. Мне предстояло убедить власти в маминой невменяемости и недееспособности. Надо сказать, мне фактически не пришлось ничего преувеличивать. Сказала себе: «Так, это неприятно, поэтому это надо сделать быстро, как пластырь оторвать». Хорошенькое сравнение – оторванный пластырь и отправка матери в дурдом. Не отрицаю, что я чудовище. Мы все просто говорим, говорим, не спорим и ничего не отрицаем теперь.

Потом я принялась за вещи. Я их выбрасывала, наверное, часов по двадцать в сутки. Довыбрасывалась до того, что квартиру и дачу стало возможным привести в порядок и сдать. Так я и поступила в конце концов. На это ушло еще очень много времени, и вспоминать об этом неинтересно, мне никто не помогал, и я даже не хотела, чтобы кто-то помогал мне.

Хотя нет, хотела бы, наверное.

Сама я поселилась в папиной мастерской. Все пролетевшие с момента его самоубийства годы я боялась трогать даже тюбики на полу. Расчистила себе там угол, провела интернет. Больше мне было делать нечего.

Ничего не наладилось и не изменилось, просто пришло лето. Получалось, что я как-то хитро обыграла систему – мне не нужно было ни работать, потому что я действительно смогла сдать жилье и вполне свободно жить на эти деньги, ни учиться, потому что я так и не придумала, чем бы мне хотелось заняться. Выставки и концерты, знакомые до рвоты, проходили вереницей. Пьянки поражали одинаковостью. Вскоре я заметила, что даже компании неотличимы друг от друга, будто все вращается по одной и той же оговоренной и срежиссированной системе, большие и маленькие, закрытые и открытые группы. Есть свой лидер, и своя шлюха, и свой шут. Кто-то кого-то ждет, а его при этом уже не ждут. Кто-то обязательно никому не нужен или нужен, но не тому.

Мне было скучно. До того скучно, что я целыми днями шаталась по городу, пытаясь заинтересовать себя хоть чем-то. Одна знакомая сказала, что у нее в Университете до того интересный курс философии, что, мол, от лекций аж депрессия проходит. Однажды я пришла к ним на пары. Лекции оказались фуфлом, такое можно читать разве что покойникам, потому что им уже все равно. Я подумала вслух, сказала: мне скучно. Сосед разделил мою скуку, в отношении к этой паре мы были солидарны. Он был очень красив, его звали Евгений.

ИГОРЬ

Все наполняют избранников какими-то чертами и качествами. Это нормально. Только вот моего брата не наполнить, туда все проваливается и не вызывает ни смешения, ни осадка.

Таня хитра. Хочет быть хитрой, по крайней мере. Она думает, что обхитрила его, поимела и победила, ей хочется быть другой, нормальной – обед, поход в кино, она хочет свадьбу и детей. Она не любит Женю.

Она не любит Женю.

Она любит не Женю, а свою цель, которая с ним связана – косвенно и напрямую тоже.

Эра убывающих песчинок. Помню, Женя читал вслух рассказ в детстве, Брэдбери написал о мертвеце, который восстал из могилы, и сердце его не билось – им двигала ярость. Он пришел в город, который ненавидел, – каждого человека в нем, каждый дорожный знак.

Эта женщина – вечный подросток, заколдованный ребенок, который не может расти, озлобленный протестующий мальчишка. Протестующий ради протеста, но это не так. Их споры продолжались до рассвета и всегда кончались примирением, потому что ни у одного не было цели переделать друг друга, хоть что-то изменить в себе или в оппоненте.

Моя жизнь стала еще более невыносимой. Каждый раз, чтобы выйти на улицу, мне приходилось уговаривать себя. Причем все дольше и дольше.

Но в целом, как ни странно, из конкурентов мы в конце концов превратились в союзников. Мы так отчаянно боялись даже представить себе, что его рядом с – стоп, об этом думать нельзя! – что даже приходили друг другу на помощь.

Таня говорила что-то об отпуске, в который неплохо бы отправиться без меня. Меня спасло то, что Жене не надо было в отпуск. Он ни от чего особенно не устал.

Он заканчивал учебу, и у него возникла мысль в качестве эксперимента пойти в армию. Тут меня спасла Таня. Не знаю, что она ему наплела и чем убедила, но он не стал развивать свою экспериментальную идею. Полагаю, Таня делала упор на потере времени. Они оба были помешаны на этом. Дурдом, только представьте: «Милый, мы теряем время, оно так быстро идет, каждый день приближает нас к смерти», «О да, дорогая, к тому же мы все так легко ломаемся».

К тому времени тайная мечта о стабильности глубоко пустила корни в ее воспаленном сознании. Как Арахна, которая не умела довольствоваться малым, она посмела потребовать у мира компенсацию за годы мучений, спокойную тихую жизнь. Такого даже я себе не позволял. Будучи здесь, не получится быть нигде. И Таня стала пауком.

* * *

А потом Женя встретил этого препода. У него были проблемы с научниками, они часто сменялись. Так, методом тыка и перебора, пока все, кто был не в силах отчислить его, передавали его из рук в руки, он встретил этого извращенца и очухался. В аду снег пошел – Женя очнулся, проснулся и живо чем-то заинтересовался.

Любил он этого старикана гораздо больше, чем меня, или Таню, или нас вместе взятых и помноженных друг на друга, если уж на то пошло. Он мало говорил о нем, пояснил только что Константин Владиславович, видите ли, не мясо. И все. Понеслась душа в рай.

Я знаю только, что он очень долго добивался расположения этого мужика. Снизошел до заискиваний, информационных поводов для разговора, чего-то еще. Мне было больно на это смотреть. Таня была слишком занята в своем воображаемом мире, где она гражданская жена очень классного парня и вынуждена делить квартиру с бедным родственником этого своего классного парня. Я упоминал: она была хитрой, но никогда не была достаточно умной, чтобы разобраться во всем этом. В какой-то момент Женя успокоил ее, отрезюмировал: мало того, что препод не мясо, он еще и такой же настоящий, как Танин отец (они оба, и мой брат, и эта женщина, были склонны постоянно оберегать, взращивать и лелеять глюки друг друга).

Все это напоминало «Способного ученика» Стивена Кинга. Они засиживались дома у Константина Владиславовича и упивались пространными рассуждениями о времени как валюте, власти как потребности и садомазохизме как идеальной базе построения общества.

Пока Жени не было дома, я бродил по квартире и трогал его разбросанные здесь и там вещи.

* * *

Мне не верилось, что такой, как мой брат, мог попасть под чье-то влияние. Таня в силу своего узкомыслия записала его оживший вид на свой счет. Еще немного – и можно будет стать такими, как все, – так, я полагаю, она рассуждала.

У меня в груди не умещаются выдох-вдох, пощади, – говорит Ахилл, – потому что я практически на пределе, пощади, дай мне день на роздых, день без одышки, день говорить с утра о малостях, жаться к твоей подушке, день отвезти тебя к стоматологу, прикупить одежки, день ухватиться за руки, когда лифт качнется, день не бояться, что плохо кончится то, что хорошо начнется.

Женя сидел на бортике ванной, она стояла перед ним на коленях, я видел только ее стриженную макушку, она делала ему минет, Женя смотрел мне в глаза, я стоял на пороге ванной, он смотрел мне в глаза, и его взгляд был спокоен.

Когда он кончил, на его лице не дрогнул ни один мускул.

4

Kakos – Плохой

ЖЕНЯ

– Норма в общепринятом смысле не добродетель, скорее отсутствие мужества, – говорит мне Константин Владиславович.

Мы сидим с ним на его кухне и едим тосты с непереносимо жгучей пастой – перец и немного томатов. Другой еды он не признает. Не признает он и постели: в его маленькой однушке расположен рабочий кабинет, там же ютится небольшая кушетка, больше годящаяся для сеансов психоанализа, чем для здорового сна.

– Понимаете, я никак не могу состыковать мозаику, что-то допонять о том, как лучше сложить свое бытие, чтобы оно стало чуть более выносимым и чуть более продуктивным. Почти постоянно меня подгоняет по ночам паника по поводу того, как быстро движется время и что его остается все меньше, – говорю я.

– Вам страшно? – спрашивает он.

Я смеюсь.

– Удивительно, но нет! Совсем не страшно. Я просто не могу спать. Еще немного, и это перейдет в нарколепсию, но даже это мне не особенно мешает. Мне не мешает практически ничего, в том-то и проблема.

– Могу вам только позавидовать, – он тоже смеется. – В таком случае, Женя, вам следует быть палачом. Палач – это легализованный убийца, подумайте об этом.

Он шутил, но я не засмеялся.

Одно из последствий антиутопии для личности, существующей в ее рамках, – отдаление и отвлечение от духовных и нравственных проблем, от вопросов о смысле жизни. В подобное «бегство от свободы», по Эриху Фромму, входят зависимость – отказ от независимости в угоду слияния с кем-то (или чем-то) внешним, чтобы обрести таким образом недостающую силу и значимость; разрушительность – где разрушение окружающего мира дает возможность избавиться от чувства собственного бессилия; и автоматизирующий конформизм – уравнивание и усреднение личности согласно предлагаемым, общепринятым шаблонам.

* * *

В моей маленькой стае верных оруженосцев и союзников меня не поняли, что совсем не удивило. Брат в ужасе лупал глазами, Таня спорила и пыталась что-то мне доказать.

После присвоения мне степени кандидата наук я подал заявления о приеме на работу сразу в несколько исправительных учреждений строгого режима. У работодателей возникали вопросы, но я хотел там оказаться, потому бодро и старательно вешал такую душистую лапшу, что сердца озверевших госслужащих таяли, как леденцы на солнце. Это мой долг перед обществом. Эти люди никому не нужны. Кто-то же должен. Я прошел большой курс углубленной психологии. Я хочу быть с ними в их последнем пути. Меня устраивает маленький оклад. Меня устраивает должность младшего надзирателя. Мне было предписано принести справку из ПНД, доказывающую мою вменяемость, наподобие тех, что запрашивают, когда люди хотят получить права.

Таня осознала, что ходит по тонкому льду в своих уговорах и скандалах, когда я после долгого отмалчиванья спросил ее, какое ей, собственно, дело до того, чем я занимаюсь. Ты же не я. С таким простым и четким аргументом сложно не согласиться, пусть и звучит он с оттенком хамства. Но я так редко что-то говорю, что могу позволить себе и клоунаду, и хамство. Я себе это разрешаю.

Тема смерти – ключевая для антиутопии на уровне всего жанра. Антиутопическое общество – это общество садомазохизма, где смерть трансформируется и модифицируется во множество вариаций, от сцен казни до умерщвления плоти или, напротив, превращения телесной сферы жизни граждан в социальную функцию. Влечение к смерти направляется либо вовне – превращаясь в садизм, либо внутрь личности – становясь мазохизмом.

Страх смерти вытесняется сознанием, и в конечном счете человек получает удовольствие «от страха, порожденного страхом».

ТАНЯ

Впервые я увидела человека, который должен умереть, когда Женя уже проработал там больше года. Устроить это было легко – я просто сказала, что мне нужно это увидеть. До определенного момента он всегда заинтересован в том, чтобы люди делали то, что им, как они считают, следует делать. Если это ему не мешает. Я не мешала – тогда.

Я помню, что меня поразило то, что это был просто человек – из плоти и крови, такой обычный, что мне стало даже смешно. Если стереть окружающую нас обстановку и нарисовать новые предлагаемые обстоятельства – вот он, посреди оживленной улицы, например, – это будет обычный прохожий, ничто в нем не будет выдавать живое существо, проживающее последние дни на земле, существо, у которого кончается время.

Я видела его казнь. Так, в этом наблюдении, сбывалась из раза в раз Женина мечта: лучше один раз увидеть, чем сто раз представить. Иди и смотри. Процедура казни поразила меня много больше, чем вид подсудимого. «Так просто» – вот что звенело у меня в голове, возмущалось на разные голоса, то срываясь на фальцет, то искрясь истеричным смехом. И это все? Просто, это так просто.

Если посмотреть на происходящее в комнате за стеклом другими глазами – совсем чужими глазами, глазами не с Земли, как если бы в эту комнату залетел вдруг скитающийся по просторам вселенной инопланетянин. Или – если бы видеозапись происходящего показали по кабельному каналу мультфильмов, и на это видео смотрели бы другие глаза – глаза ребенка. Если попробовать представить это в таком свете. То. Так я смотрела на это. Люди за стеклом смотрят в комнату, где лежит на кушетке мужчина, лежит и ждет, а над ним стоит человек, который набирает в шприц лекарство от жизни. Рядом стоит врач. За ними – двое охранников. Это какая-то неправильная больница! Мужчина на кушетке зажмуривается так крепко, что мне видны наливающиеся кровью синие жилки на его мокрых висках.

Я представляла, что смотрю на него чужими глазами ребенка-инопланетянина. Я представляла, что на его месте лежу я сама. О чем думают сидящие за стеклом люди? Что чувствует вводящий шприц человек? Вряд ли они играют в ту же игру, что и Женя, вряд ли они вообще сейчас играют. А я, стоя у стенки слева от стекла, следила, как он наслаждается медленно сменяющими друг друга секундами, как впитывает каждое движение, каждый шорох и каждый звук, преломление света на предметах в комнате казни, цвета радужных оболочек собравшихся в комнате людей. Я смотрела, как он смотрит. Если все мы лишь эхо друг друга, помноженное на себя самое, то давай я буду тем, кто умирает, а ты будешь меня убивать.

Чувство страха, слившееся в эти минуты с чувством глубокого удовлетворения, ощущение подсмотренной краем глаза тайны, завершившаяся победой удачная попытка подсмотреть краем глаза нечто бóльшее, что есть в мире, – он переполнялся этим чувством, светился им, он просто стоял там, за стеклом, и ел это чувство.

– Цари Вавилона, совокупляющиеся на вершине пирамиды со жрицей Иштар, избранные, прекрасно понимающие сейчас, во время эрекции, что сразу после их принесут в жертву великим всеобъемлющим богам, – шепчет Женя. Его лихорадит.

Он никогда не допускал мысли о том, что с ним что-то не так. Нормальность не есть добродетель, это лишь банальное отсутствие мужества. Воля есть способность самостоятельно принимать решения и совершать действия в строгом соответствии с принятым в результате мыслительного процесса решением. Одна из высших психических функций.

У меня в голове, наверное, тогда в первый и последний раз мелькнула где-то в гулкой теплой темноте мысль: как кошка в темной комнате, краем глаза ты видишь какое-то движение, но не успеваешь даже идентифицировать то, что именно ты увидел. И я подумала: «Ты выбрала не того». А еще: «Еще не поздно, не поздно совсем уйти отсюда». А совсем уже потом: «Боже, ну это ведь так тяжело и страшно – начинать все сначала, с кем-то где-то не здесь».

И больше я об этом никогда не думала.

* * *

Игорь был самым дрянным студентом журфака на свете, но по иронии судьбы этого никто не замечал. Наоборот, от него за километр веяло такой загадочностью и таинственностью, он так выразительно молчал. Молчал он все время, и только я знала, что это не признак острого ума и недюжинного интеллекта – он просто все больше и больше уходил к нам, под воду, на глубину, где давление такое высокое, что уже совсем не до разговоров: больше волнуют вопросы, как дышать, чем, да и вообще зачем это делать. Он ходил в Жениных рубашках и свитерах, рукава были ему коротки и не к месту выставляли напоказ голые запястья. Он бы и штаны Женины на себя напялил, совпади они по размеру. Это было ужасно. Со стороны казалось, что он пишет если не диссертацию, то как минимум роман.

Я читала книги по кулинарии и энциклопедии для маленьких принцесс. Потому что у меня хотя бы хватало ума признавать, что мы трое не справляемся с бытом. Стирали, только когда не оставалось ни одной пары носок. Ели не глядя то, что подворачивалось под руку, Женя не всегда при этом смотрел на срок годности. Мне казалось, если подсунуть ему вместо куска хлеба пробковую подставку под пиво, он и ее съест и не заметит. Уборка случалась тогда, когда я решала, что хлам вокруг разросся до критической отметки. У них даже в коридоре были книги! Нет, не полки книг, не тумбочки и не антресоли. Они складывали книги прямо на пол, высокими стопками, эти хрупкие конструкции возвышались, кое-как втиснувшись между начинающим вонять обувным складом и скелетами вешалок, укрытыми тем, что можно было худо-бедно назвать верхней одеждой. Бардак опять настигал меня, не через маму, так здесь. Я устраивала уборку сама, потому что боялась, что если сказать Жене о том, что нас сожрал бардак, он может совершенно серьезно предложить нам всем переехать.

Когда мне все это надоедало вконец, я снова начинала ходить на выставки старых знакомых. Пока Игорь страдал в университете, а его брат упивался сомнительным счастьем в тюрьме, получалось, что я оставалась в этой квартире одна. Мне становилось неуютно, забывались все недовольства и обиды, и казалось, что если Жени сегодня не будет рядом, когда стемнеет и наступит вечер, скорее всего, я умру. Я рассуждала уже совсем как Игорь. Это было ужасно.

Иногда я становилась совсем бабой и начинала ненавидеть их мать. В такие минуты мне почему-то начинало казаться, что это она сделала сына таким. Что если бы она его не боялась, она смогла бы его любить. И тогда он бы не был охранником в СИЗО и мы поехали бы с ним в отпуск.

5

Topos – Место

ИГОРЬ

Вечер – самое выносимое время суток. Люблю вечер, когда знаешь, что до того, как пойти спать, тебе осталось уже совсем немного, это очень бодрит и успокаивает. Не сравнить, конечно, с тем счастьем, когда ты закрываешь глаза и понимаешь, что все кончилось и сейчас уже не надо никуда идти и ничего говорить, и, как в детстве, наивно веришь в глупую мечту – что этот сон, который тебя сейчас ожидает, будет долгим, а наутро ты проснешься в другом месте, и может быть даже другим человеком. Или, на худой конец, ты не проснешься больше совсем.

Вечером мы с этой женщиной, две верные жены в гареме сумасшедшего султана, начинаем ждать Женю с работы так, как в детстве дети ждут со службы отца. Мы уже давно не соревнуемся, теперь, когда в Жениной жизни для нас появился еще один конкурент, мы почти что сплотились перед лицом опасности – в отличие от его заключенных, мы не можем постоянно для него умирать. Хотя, конечно же, мы это для него делаем.

Мы играем в его игру, всегда. Тане легче, она в привилегированном положении человека, который все еще может уйти. Только она ничего не понимает и не слышит.