Химера: Проза. Лирика. Песни [Авторский сборник]

Правы они или не правы — не знаю. Вот верующие знают твердо, что верить можно только Богу, он точно не обманет. Ты нас все же обманул в наших надеждах и ожиданиях, хотел ты это или не хотел.

Многие считают, что каждый должен оставить свой след на Земле. Весьма спорное мнение. Уж так наследить, как ты, надо очень постараться. И не сотрешь твой след, песочком не засыплешь. Но все равно, мир праху твоему, лежи спокойно рядом с твоей любимой супругой. А мы как-нибудь исправим твои ошибки, ценой собственной крови во славу наших героических предков. Такие вот дела.

Разум человеческий

В интересное время мы живем, товарищи и господа, страшное, нервное, но интересное. Что ни день, то событие чуть ли не планетарного масштаба.

Вот на днях подорвали наши газовые трубы в Балтийском море. Все знают, чья это работа, но притворяются, что не в курсе дела, хотя и подозревают, что это Россия осуществила самоподрыв. Вот прямо легла брюхом эта подлая Рашка на свои же трубы и подорвалась, чтоб никому газ не достался. Смешно, если бы не было так грустно. Мне не смешно. А вам? Не смешно, потому что мы и ответить-то равноценно не в силах. «Сила в правде», — так у нас в последнее время модно стало повторять. А на Западе смеются в ответ и возражают, что сила в силе и во лжи. Время покажет, кто прав, хотя времени в обрез. Такие вот дела.

Завертелась всемирная карусель. Китай готовится вернуть Тайвань, Азербайджан мечтает уничтожить Армению, турки вознамерились возродить Оттоманскую империю. Америкосы Россию пожелали изничтожить, стереть с лица Земли, чтобы и духа ее не осталось.

О, какие времена настали! Всем осточертела мирная, сытая жизнь. Все вдруг захотели войны, не компьютерной, в которую досыта наигрались, а настоящей, с горами трупов и реками крови. Скучно жить без пистолета. Очумел народ. Напрочь забыли про страшные атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, про Чернобыльскую катастрофу забыли.

Англия, добрая Англия, пообещала нанести по России ядерный удар, Америка, как я уже упоминал, тоже не против. В Европе рассуждают, что ядерная война необходима, что не так она и страшна, как ее малюют, что погибнет только зловредная Россия с медвежьей головой и ядом гадюки, а они, светочи цивилизации и гендорного равноправия, отсидятся в бомбоубежищах, подвалах и погребах. А потом выйдут на свет божий и вдохнут полной грудью воздух свободы, очищенный от российской скверны.

Нет, друзья, не отсидитесь. Обезлюдит Земля. Солнце будет черным, воздух станет ядом. И свершится предсказание: «И встретит человек человека, и будет рад».

Счастливы, наверное, те, кто не дожил до наших времен. Они ушли в мир иной с уверенностью, что все люди братья, что полмира нас любит, что Россия — великая страна, что будущее будет все лучше и лучше, что нацизм, как чума, навеки уничтожен, что евреи благодарны русским, спасших их от уничтожения. Мир их памяти.

Все не так оказалось, как хотелось, и братья стали злейшими врагами русских. И евреев, оказывается, спасли не русские, а американцы. И европейцам, вот те новость, при Гитлере было очень хорошо, что он первый создал прообраз Единой Европы. И все сожалеют, что Адольф проиграл войну усатому русскому тирану. А японцы убеждены, что в той войне атомные бомбы на их страну сбросили злые русские. Такие вот дела.

Все живут одним днем, во злобе и ненависти, мечтая перегрызть друг другу глотки. Но особенно мечтают загрызть до смерти Россию. Поперек горла, как кость, она им встала. И молятся они Богу, чтобы помог он уничтожить Россию. Мы, конечно, тоже не отстаем и просим Его, чтобы он изничтожил Запад. А что делать Богу? Одним угодишь — другие обидятся. Что бы я сказал на его месте? А вот что: «Надоели все хуже горькой редьки. Создал же на свою голову злобное существо! И заповеди им дал, чтоб жили по-людски. Нет, не хотят. Пропадите вы все пропадом!» Так бы я сказал на Его месте. Но никогда мне не быть на Его месте. И не мне с моим разумом с горошину озвучивать мысли Бога.

А вот в Америке озвучивают. И говорят, что Господь возлюбил Соединенные Штаты Америки и отдал в их распоряжение все народы Земли. Что заповеди за тысячелетия устарели, и теперь они звучат совсем наоборот. Можно отныне убивать, грабить, обманывать, заниматься мужеложством, лесбиянством, и уж если целоваться, то непременно по-французски. И теперь возложена на Штаты миссия нести эти новые ценности всем народам Земли.

Сказано — сделано. И несут они эти ценности народам. И народы эти с благодарностью их принимают. Но не все. Ну против таких санкции можно ввести, а то и проутюжить ковровыми бомбардировками. Примут они эти ценности, как бы не трепыхались. Ну это я пишу для мало-мальски верующих, хоть в Иегову, хоть в Сатану.

Есть же еще и настоящие атеисты-материалисты, верующие в разум человеческий. Их много, и становится все больше и больше.

Вот и космонавты, наши и чужие, летали в Космос и не встретили Бога. Значит, Его нет. Логично. И вот летают они, Луну посещают, тайны мироздания раскрывают и очень гордятся, что они такие умные и разумные. И разум человеческий решил, причем не в первый раз, что Россию надо уничтожить. Потому что русские — это дефектная раса, недостойная жить. Так считают и англосаксы, и германцы, и французы, и шведы с финнами, и поляки с украми. Да много еще кто так считает. Они же все разумные, а разум им подсказывает, что Россию надо загрызть. И уже делят на картах наши земли. Делите, делите, только чем это все закончится… Сила в силе — так ли это? Может, и в самом деле сила в правде? Правда силу придает. И с этим не поспоришь. Поживем — увидим. Ложь — это зло. А зло должно быть побеждено. И это неизбежно. Аминь.

Такие дела.

С легким паром

Преподобный святой Серафим Саровский рассказывал, как его иногда смущали бесы.

Вот стоит он на коленях перед иконой Пресвятой Богородицы, молится, отвешивая поклоны, за свои грехи, за чужие грехи христиан. Лампадка горит, заполняя уединенную келью мягким светом. И вдруг чувствует святой Серафим, что не один в келье. Полуобернулся он и краем глаза увидел, что бес в мерзком своем виде стоит на коленях, крестится и лбом в пол ударяется. Короче, пародирует святого Серафима, смущает его, отвлекает от молитвы. Страха и удивления Серафим не испытал, потому что со многими молельщиками такое часто случается. По этому поводу он говорил, что бес кривляется, насмехается надо всем святым, но в то же время и в страхе трепещет, потому что знает, что Бог есть, что он всемогущ и вездесущ, что бесам в итоге туго придется.

А вот когда люди насмехаются над святынями — это совсем другое. Вот крестьянин в лаптях преклоненный крестится на церковь, не войдя еще в храм, а рядом смеха ради другой мужик передразнивает его, крестится тоже и с кривой рожей бьется о землю, вызывая хохот толпы — это беда. Местный доктор вправил им мозги, прояснив, что никакого Бога нет и не было, что не он создал человека, а произошли все от обезьяны, что великий Дарвин убедительно доказал. И многие поверили, отпали от Бога, признав свою обезьянью породу.

Ну что ж, получается, что народ разделился. Одни созданы Богом, другие обезьянами. Раз Бога нет, то и все эти святые заветы — филькина грамота. Делай, что в башку взбредет, воруй, грабь, убивай. Совесть — это атавизм. Главное, в полицию не попадайся, а попадешься — деньгами откупись. Это они так рассуждают, эти атеисты, произошедшие от обезьян. А верующие христиане считают иначе, уверены в незавидной судьбе этих рационалистов. Души их после смерти будут болтаться без пристанища, потому что не нужны они ни Богу ни Дьяволу, это неприкаянные души.

К чему я это все рассказываю? А вот к чему. На Крещение Господа нашего Христа принято на Руси окунаться в водные купели, будь то река, озеро или океан. Во льду вырубается крест, вода его заполняет, священник воду освящает, а люди окунаются туда три раза, крестятся. И все считают, что грехи их смыты святой водой. Народ тут всякий. И верующие, и неверующие, и сомневающиеся. Многие за компанию в прорубь лезут, приняв за воротник. В общем-то ничего плохого в этом нет. Традиция есть традиция. Глядишь, кто-то и поверит потом, почитав Евангелие, а крещенские купания — это первый шажок к вере. Бывает и такое.

Но вот услышал я, что в крещенских купаниях участвовал известный журналист, все время напоминающий, что он еврей, то есть верующий иудей, дай ему Бог здоровья и побольше денег. Иудеи утверждают, что Иисус Христос вовсе не сын Божий, да и вообще его на свете не было, это все сказки, наподобие «Тысячи и одной ночи». И вот тут в прорубь лезет иудей, окунается три раза, смывая грехи, может, и крестится смеха ради. Он говорит, что сделал это, чтобы быть солидарным с православными, чтобы поддержать их веру.

У меня, если честно, ум за разум заходит. Что это? Солидарность или кривляние, происки лукавого? Или насмешка над православными? Ты уж, мой милый, определись, кто ты есть. А я так думаю, что ни в Старый Завет, ни в Новый Завет он просто не верит, а играет определенную роль, известную только ему.

У каждого своя роль, своя судьба в этой жизни. Человек свободен в выборе этой судьбы. Но одно скажу, как верующий во Христа, что с Богом шутки шутить не лучшее занятие. Я вот про журналиста рассказал. Знаю, про кого вы подумали. Нет, я не про него, а совсем про другого, но тоже весьма популярного. Имя его не назову, а то еще обидится, да и в суд на меня подаст. А я судов наших, самых гуманных в мире, страсть как боюсь. Да и не особо я его осуждаю, с кем не бывает. Искупался — и молодец! С легким паром!

Воспоминания маргинала из прошлого века

Вождь

Сталина я видел на Первомайской демонстрации в Москве тысяча девятьсот пятидесятого года. Мне было пять лет, вернее, без трех дней пять лет. Я шел в колонне ЦАГИ с отцом, а если точнее, сидел у него на плечах, а может и на шее, если хотите. И орал что есть мочи «Ур-ра-а-а!», увидев на Мавзолее фигуру любимого вождя. Вождь помахивал мне рукой и улыбался сквозь усы. Восторг обуял меня. Я рванулся к Иосифу Виссарионовичу, но отец удержал меня за ноги. Зачем он это сделал!? Я бы прилетел по воздуху к вождю, обнял его, а он поцеловал бы меня и погладил по головке. Я видел только его, а стоявших рядом с ним малых вождей не замечал. Как будто их и не было вовсе. Все славили вождя, но я громче всех. Лишь мой папа почему-то молчал, чем меня страшно удивил и обидел. Ну это его дело. А я был так счастлив, так счастлив, что и не выразить словами. И запомнил эти счастливые минуты на всю жизнь. Такие вот дела.

А ведь я не просто так попал на демонстрацию. Рано утром папа заставил меня выпить натощак два сырых яйца. Не хотел я их пить, противны они мне были. Я ненавидел вареный лук и сырые яйца. Поначалу я заплакал, отказываясь от этой гадости. Но когда отец сказал, что в таком случае не пойду на демонстрацию. Что было делать? Если я не пойду на демонстрацию, то и не увижу товарища Сталина. Я сдался. И выпил, содрогаясь от гадости такой. Вот, дорогой Иосиф Виссарионович, какой подвиг я ради тебя совершил. Такие вот дела.

Через несколько дней мы вернулись с мамой и годовалой сестренкой Таней домой, в Воронеж. А папа через месяц вернулся, когда закончил свои работы в ЦАГИ. Это организация такая, где в огромной трубе продуваются разные детали самолетов и прочих ракет. Папа часто ездил в эти ЦАГИ. Наверное, так было нужно его Воронежскому авиационному заводу.

И вот когда я возвратился домой, то стал рассказывать всем ребятам из нашего дома и ребятам из заводских землянок про Москву. Что в магазинах там полно всяких вкусностей, которые я ел. И что покупай кто хочет, без талонов и продуктовых карточек. И никто мне не верил. Потому что в воронежских магазинах шаром покати, а то редкое, что ютилось на полках, продавалось только по продуктовым карточкам. И никто не представлял себе, что в Москве не так. Хотя слухи и ходили, но всерьез их никто не воспринимал. Эх, где эта Москва! Никто там не был. А я был. И когда я рассказывал, что был на Первомайской демонстрации и видел Иосифа Виссарионовича, а он помахал мне рукой и улыбнулся, ребята, выслушав, долго смеялись. И обозвали меня вруном. Я разозлился и сказал Мишке, соседу по лестничной площадке: «Пойдем и спросим у моей мамы, правду ли я говорю или вру». И Мишка пошел со мной и спросил мою маму про мои россказни. И мама сказала, что все правда. И про Москву, и про дорогого товарища Сталина.

И Мишка слушал, разинув рот и вытаращив глаза. И рассказал ребятам все, что узнал. И ему поверили. Потому что Мишке было восемь лет и он сломал ногу, выпрыгнув с балкона второго этажа на спор. А еще он умел ловить ворон, из которых его мама варила суп. Короче, Мишка был в авторитете. И я стал в авторитете, потому что взаправду был в Москве, и товарищ Сталин махал мне рукой с Мавзолея дедушки Ленина. Такие вот дела.

Такие дела

Хотите верьте, хотите нет, а далекое детство мое прошло под знаменем Сталина и Ленина. Как и многих моих друзей. Времена были такие. Из радио каждодневно гремели звуки Гимна Советского Союза. А там слова такие: «Нас вырастил Сталин на верность народу». А Ленин нас вдохновил. И в кино все время показывали великих Ленина и Сталина. Короче, это были наши боги.

И вот, знаете, я видел живого Сталина на Первомайской демонстрации. И Владимира Ильича видел. Правда, в гробу. Но Ильич скорей всего притворялся, что помер. А на самом деле был живее всех живых, как пелось потом в какой-то песне. И я завидовал ему, что вот приходят к нему люди со всего света и плачут, будто жалуясь вождю на свои невзгоды. Я бы охотно лег вместо него, а он встал и пошел к народу и к ученику своему, Иосифу Виссарионовичу. Но это только мечты. Никто мне не предложил поменяться местами с покойником. А я бы с радостью. Такие вот дела.

Я, между прочим, и подарок Сталину посылал. Дело было так. Мы с мамой посетили Музей Революции, где помещались подарки вождю от людей со всего света. Много, много там было всего интересного и красивого. Картины, скульптуры, ковры с изображением Сталина. Особенно понравилось мне рисовое зерно, на котором какой-то китаец вырезал текст Гимна Интернационала. Я смотрел в микроскоп на это зерно и восхищался. И запала мне мысль сделать любимому вождю свой подарок. Такие вот дела.

Когда мы вернулись домой, достал я карандаш и акварельные краски. И стал рисовать. В подарок Сталину. И нарисовал его таким, каким видел на Мавзолее. Улыбающимся мне сквозь усы и махавшего рукой. Нарисовал и раскрасил. Мама заглянула через мое плечо и удивленно сказала: «Вот это да! Почти живой». Я любовался рисунком и представлял, как обрадую Иосифа Виссарионовича своим подарком. И признался маме, что хочу послать этот портрет в подарок Сталину по почте. Мама подумала и сказала: «Интересная идея. Хотя, почему бы и нет». Такие вот дела.

А вечером с работы приехал папа. И я кинулся к нему, чтобы скорей показать портрет вождя. Он долго рассматривал, поворачивал рисунок и так, и этак. А потом говорит: «Удивил ты меня. Не ожидал, что ты, дошколенок этакий, рисуешь весьма неплохо». И когда узнал, что это подарок Сталину, не удивился, лишь брови и глаза к потолку возвел. А потом взял с меня страшную клятву, что я никому-никому не расскажу, что рисовал Сталина и послал ему подарок. И еще, что не буду впредь никогда рисовать ни Сталина, ни Ленина. Пришлось поклясться самой страшной клятвой, что не буду. Такие вот дела.

Взамен этих клятв папа обещал, что когда поедет на работу в Москву, опустит конверт с моим рисунком в почтовый ящик у самой кремлевской стены. Он взял рисунок, сложил вдвое, а потом вчетверо и вложил в конверт. А на конверте написал: «Москва, Кремль. Товарищу Сталину от Валерика». Послюнявил край конверта языком и заклеил. И положил во внутренний карман пиджака. Счастливый, я заснул. И снилось мне всякое: и Кремль, и Сталин, и даже сам дедушка Ленин. Ленин был живой и веселый. Вожди разговаривали со мной, много шутили, а Ленин все время совал мне в рот то ли пряник, то ли кусочек любительской колбасы.

Почти полтора года я с нетерпением ждал от вождя письма, но не дождался. Потому что Сталин взял и умер. Так и не успел он послать мне письмецо. А может, и успел, но оно где-то по дороге затерялось. Такие вот дела.

Много-много позже мама призналась, что папа ночью порвал письмо и выбросил в мусорное ведро, что стояло в коридоре. А потом, где-то через полчаса, вернулся в коридор, выбрал клочки бумаги из ведра и сжег в туалете. Опасался он соседа нашего по квартире, Александра Ивановича. Неплохой он был сосед, хотя пьяница и бабник. Но слишком уж патриотичные разговоры вел, восхваляя партию и Сталина без всякой меры.

И опасался отец, что вытащит из ведра сосед клочки, склеит и отнесет куда надо. Такие вот дела.

Да, чуть не забыл, за Сталина и Ленина я однажды подрался. Как-то собрались мы с ребятами из нашего двора с краю заводского стадиона, на маленькой полянке, окруженной со всех сторон кустами барбариса. Мы любили там собираться, вдали от взрослых. Здесь мы с аппетитом ели черный хлеб, посыпанный крупной солью, плитки жмыха и вкусный плиточный фруктово-ягодный чай, похрустывая вишневыми косточками. Играли в ножички на щелбаны, в расшибалку на копеечки и рассказывали страшные-престрашные истории. И вот разговор почему-то перешел на наших вождей. Я сказал, что Ленин и Сталин не совсем люди. А что-то намного выше. Многие согласились. А Колька, сын сапожника дяди Жени, вдруг и говорит: «Да обыкновенные они люди. И писают, и какают, как и все». У меня тут перед глазами красные пятна пошли. От возмущения. И вообще, я взбесился и кинулся на Кольку. Сбил его с ног и стал душить. И задушил бы. Ребята его спасли, с трудом оторвав от колькиного горла мои пальцы. Колька еле поднялся. Лицо его было буро-красного цвета, а глаза расширились как у филина. И хотя он был на два года старше и на целую голову выше, смотрел на меня то ли в недоумении, то ли с ужасом. И он ушел от нас, продираясь сквозь колючие кусты барбариса. Напоследок крикнув мне: «Чтоб ты сдох, Чайканши вонючий!» Это прозвище у меня такое было во дворе. И вот так я потерял друга. Колька же был до этого момента лучшим моим другом. Такие вот дела.

Колька, Колька, теперь-то я знаю, что вожди наши были обыкновенными людьми. Наверное, умней всех, это да. Хотя, кто его знает. И писали они, и какали, и даже пукали как и все мы. Ну, может быть, чуть получше.

Такие вот дела.

Шнурки

Ну так вот. Сижу я как-то на кухне, кофе с лимоном попиваю. И тут радио московское сообщает мне вдруг, что сегодня День учителя. Страна празднует и поздравляет всех учителей. И самое главное, президент наш от всего сердца поздравил. И так далее, и так далее.

А мне-то что до этого? Все мои училки, поди, перемерли, в райских садах яблоки грызут. Некого мне поздравлять. Подумал я так, а потом задумался. И пришел я к выводу: свинота я, каких еще поискать, свинота неблагодарная. Ведь много у меня было учителей. И хороших, и очень хороших. И плохих. Были и такие. Но все равно, каждый что-то да вложил в мою пустую голову. И то, что я сейчас умничаю и выпендриваюсь перед вами, читатели мои, это и их работа. Без них вырос бы я олух олухом, ни бе, ни ме, ни кукареку.

Была, была у меня, конечно, первая учительница. Самая первая. Седенькая, добрая Антонина Ивановна. Жил я в подмосковных Подлипках. Это в нескольких десятках километров от Москвы. Школа моя была рядом с домом. А еще ближе стояла деревянная детская библиотека. В нее я записался шестилетним. Стало быть до школы я целый год нырял в эту библиотеку и перечитал уйму книг. Мальчик я был довольно развитой, читал вполне серьезные книжки. Вроде «Таинственного острова» Жюля Верна и в «Дебрях Уссурийского края» Арсеньева. Знал наизусть много стихов Лермонтова и декламировал хорошо, особенно «Бородинскую битву». Всем нравилось. А я этим был доволен. Такие вот дела.

Сейчас я понимаю, что развитой такой я был потому, что мама со мной много занималась. Мама научила меня читать, писать, даже польку танцевать. А вот одеваться самостоятельно не научила. И еще не умел я завязывать шнурки на ботинках. Мама, собирая меня школу, натягивала на своего любимого сыночка чулки, напяливала брючки и завязывала шнурки на ботинках. Для меня это было обычно. Я только успевал ноги-руки подставлять. Такие вот дела.

Все бы хорошо, но в одно распрекрасное утро мама отказалась меня одевать. Поначалу я подумал, что она шутит. Но когда до меня дошло, что это совсем не шуточки, я, естественно, закатал истерику. Но все было бесполезно. Я получил крепкую затрещину, что привело меня в чувство. Пришлось самому, глотая слезы, снаряжаться. Такие вот дела.

Так бы и ничего. Одеться-то я оделся, с грехом пополам, но шнурки на ботинках, эти противные шнурки, не хотели завязываться. Они крутились, вертелись в пальцах, как подлые червяки, но не слушались меня. Наконец мамино сердце не выдержало. И она показала мне, как надо правильно завязывать шнурки. На два бантика. Это не так просто, как вы думаете. Многие до самой старости не любят туфли со шнуровкой, а признают единственно только с пряжками, резинками, и прочее. И я думаю, это оттого, что вовремя не научились завязывать шнурки. Не только на два бантика, а хотя бы на один. Я внимательно наблюдал за действиями мамы и запоминал. Не сразу, а где-то с третьей или четвертой попытки эти вредные шнурки завязались. И я сразу возгордился. С тех пор ношу туфли только со шнурками. И других не признаю. Такие вот дела.

И вот я, счастливый первоклассник, по дворовой кличке Чайканши, завязав шнурки и схватив портфель, побежал в школу. На первый урок я опоздал минут на десять-пятнадцать. Антонина Ивановна пожурила меня, но в класс пустила, сказав: «Больше никогда не опаздывай». При этом она почему-то хитро улыбнулась. Такие вот дела.

Лишь через несколько лет мама призналась, что как-то пожаловалась Антонине Ивановне, как ей тяжело приходится, собирая меня в школу. И Антонина Ивановна настоятельно посоветовала не делать этого. А мама ответила: «Как же, он тогда непременно опоздает». А Антонина Ивановна ответила: «Ну и пусть опоздает, сердобольная вы моя. Зато научится одеваться и завязывать шнурки. И станет самостоятельным мальчиком». Такие вот дела.

Спасибо Вам, Антонина Ивановна, я Вас люблю и часто вспоминаю, когда завязываю шнурки на ботинках. И это длится уже много-много лет, с детства до седых моих волос.

Печальный март пятьдесят третьего года

Когда-то кто-то говорил мне: «Если хочешь стать писателем, не пиши о себе. Пиши про других. А если можешь не писать, то и не пиши». Ну что ж, это не про меня. Я в писатели не рвался. Поэтому и про себя могу написать. Никто мне не указ. Хочу — пишу, хочу — не пишу.

И вот, было мне без малого восемь лет. И жил я уже не в Воронеже, а в городе Калининграде. Но не в том, который на Балтике, в подмосковном. Здесь, оказывается, еще до революции жил и работал всесоюзный наш староста. Токарем в паровозном депо. Или еще где. А железнодорожная станция называлась почему-то, назло Калинину, Подлипки. Ну а сейчас, в наши времена, это город Королёв. Стало быть, поддали старосте под зад. И Подлипкам дали в то же место.

Королёв, конечно, человек великий. Отец советской космонавтики. А это вам не хухры-мухры. И он тоже, как и Калинин, жил и работал здесь. Но не каким-то там токарем, а создателем и руководителем центра ракетостроения. Так что правильно дали кой-кому под зад. Хотя…может, и нет. Такие вот дела.

Ну, значит, было мне без малого восемь лет, как я уже говорил. А оказались мы здесь потому, что отца переманили, как особо ценного специалиста, в фирму Мясищева. Мясищев был тоже выдающийся конструктор. В области авиастроения. Пока в Москве достраивали дом, в который нас обещали поселить, мы временно жили в Подлипках-Калининграде. Жили в комнате коммунальной квартиры. Жили — не тужили, шею наедали. Такие вот дела.

Ну вот, учился я в первом классе. Дело было в марте. Сидим мы на уроке, пишем под диктовку учительницы разные слова, — и вдруг ни с того ни с сего громко завыла заводская труба. И тут же загудели протяжно и тревожно паровозные гудки со стороны паровозного депо. Мы хотя и загалдели, но ничего не поняли. А наша учительница, седенькая Антонина Ивановна, быстренько выбежала из класса. Как потом выяснилось, бегала она в директорскую за разъяснением.

Вскоре она вернулась, бледная, какая-то съежившаяся, вся в слезах. И сказала дрожащим голосом: «Дети, сегодня умер наш любимый вождь Иосиф Виссарионович Сталин». И зарыдала.

И все мы зарыдали, заплакали, а некоторые девчонки завизжали. И во всех классах зарыдали. И от наших рыданий и визга задребезжали оконные стекла. А заводская труба и паровозы продолжали гудеть во всю мочь. И в домах, и в магазинах плакали люди. И дворники, касимовские татары, побросав лопаты и метлы, плакали, размазывая по щекам слезы. И инвалиды войны, без рук и ног, с пробитыми головами, плакали. И всех объял ужас: все пропало, конец всему!

Мама моя рыдала, соседи вопили. Лишь папа почему-то криво ухмылялся и тихо-тихо пробормотал: «Так-так». Такие вот дела.

Я вам не надоел еще? Я ж не писатель, а так, скорей просто балабол. Ну, если есть желание, читайте дальше.

Ну так вот, мама порыдала, порыдала и решила ехать на похороны вождя. И меня с трехгодовалой сестренкой Таней надумала прихватить. Чему я был несказанно рад. И я рассказывал ребятам, что поеду на похороны Иосифа Виссарионовича. Все мне завидовали и пересказывали другим, что Чайканши (это кличка моя была такая обидная за узкий разрез глаз) поедет хоронить Сталина. Такие вот дела.

Накануне похорон мама приготовила одежки для нас с Таней, все самое лучшее. И сама причепурилась, сделала завивку. Но тут с работы из Москвы приехал папа. Посмотрел на эти дела и отправил меня с сестренкой погулять. Когда мы подмерзли и вернулись, застали маму всю в слезах, а папу злого-презлого. И мама сказала, что мы не поедем на похороны, потому что очень холодно. Я стал кричать, что совсем не холодно. А папа сказал, что я глупый мальчишка, и не мне решать. Такие вот дела.

Лишь много позже я узнал, что отец запретил эту поездку под угрозой развода с мамой.

И что он ненавидел Сталина. А мама была ярой сталинисткой. И это несмотря на то, что большая половина ее родни погибла в сталинских лагерях. Она почти до конца своих дней уверяла всех, что Сталин не знал о репрессиях. А Ягода, Ежов и Берия орудовали за его спиной. И еще я узнал, что папа спас нас от неминуемой гибели. Потому что на тех похоронах погибло много народа. В том числе и детей. Они были раздавлены обезумевшей толпой. И лишь чудом покойный вождь не забрал нас с собой на небеса.

Такие вот дела.

Цыгане

Цыгане — древний народ — арии, изгнанные с Индии, их Родины. Изгнанные за веру, темную с точки зрения верующих в Вишну. Путь их лежал через Византию, где они покрестились, кресты на шеи понавесили. Стали христианами, но особенными христианами, — цыганскими. Все библейские заповеди они приняли, но эти заповеди действовали только внутри цыганского племени. По отношении к другим народам они могли не соблюдать никаких табу. Чужих можно было и обманывать, и обворовывать. Вечные бродяги, гуляющие где хотят, не признающие границ государств, законов этих государств. Знатоки лошадей, золота и человеческих душ.

История первая

Впервые я с ними столкнулся где-то в тысяча девятьсот сорок восьмом году, когда мне не было еще и четырех лет отроду. Но, хотите верьте, хотите нет, помню этот эпизод жизни четко, как-будто вчера это было.

В квартиру постучали. Мама открыла. На пороге стояла цыганка с младенцем на руках. Попросила мою матушку воды напиться и перепеленать младенчика. Мама впустила и провела на кухню.

Цыганка напилась, перепеленала цыганенка и предложила погадать.

Нехотя, с ухмылкой, мама согласилась. Позолотила мелочью ручку цыганке. Та взяла мамину руку, развернула ладонью кверху, поглядела на линии жизни, нарисованные на ладошке, и сказала:

— Судьба у тебя нелегкая: родственники твои пострадали, многие погибли, другие живы, но счастья не обрели. С мужем ты прошла огонь войны, много чего хлебнула. Позолоти еще ручку, да не скупись, дальше расскажу.

Мама достала из фартучного кармана несколько бумажных купюр и сунула цыганке. Та продолжила, не выпуская маминой ладошки:

— Мужчина твой тебя обожает, а ты его нет. Он умный очень, но не в твоем вкусе. Ты крупных любишь, а он мелковат для тебя, хотя сама-то ты не больно крупна. Позолоти еще ручку, дальше расскажу.

Мать почему-то сильно раскраснелась и сунула еще денежек. Не выпуская маминой руки и глядя жгуче-черными глазами в мамины серые, цыганка произнесла:

— Муж у тебя второй, от первого ты сбежала. Хочешь, на первого погадаю? — мама отрицательно помотала головой. — Как хочешь. Так, детей тебе Господь положил в семь душ. В живых останется двое.

Мама слушает и то бледнеет, то краснеет пятнами. Такой я ее никогда не видал. А я, как завороженный, слушаю все это, хотя не все понимаю. Для меня это сказка какая-то. А цыганка и говорит:

— Есть у тебя, красивая моя, сто рублей одной бумажкой? Есть, есть и не говори, что нет.

Мама нащупала сторублевку в кармане и подала. Ворожея посмотрела ее на свет, сложила вдвое, вчетверо, ввосьмеро, попросила спички и подожгла. И бросила на блюдце, что стояло на столе, рядом с младенцем, туго спеленатым. Тот скосил черные глаза на пламя и неожиданно засмеялся. Сто рублей сгорели дотла, пепел лишь остался.

— Дай еще сто рублей, — потребовала цыганка, — дальше жизнь твою распишу. Давай деньги, деньги — это тьфу в сравнении с судьбой.

Мама встряхнула головой, будто просыпаясь ото сна, лицом порозовела и говорит:

— Хватит, милая! Мне достаточно. Что будет потом — все равно не миновать, лучше и не знать об этом. А вот зачем ты мои деньги сожгла?! Я соседей сейчас позову и сдам тебя в милицию.

Цыганка не больно-то и испугалась, улыбнулась и сказала:

— Вот ты какая! Хотя я заранее знала, что ты смелая, с характером. Что, жалко денег?

Мама и говорит:

— А ты как думала, — жалко конечно. Я же их не печатаю.

Цыганка вынула из рукава бумажный квадратик, развернула, и оказалось, что это сторублевая банкнота с ликом Ленина, дедушки Ленина, который так любил маленьких детей, что угощал их в Новогодний праздник кусочками вареной колбасы.