Песок

— Мы ведь обязательно будем вместе? Обречены? — полушутя спросил я, когда мы бродили по паркам первопрестольной. Это был период моих первых осторожных ухаживаний — месяц спустя после того, как заросли наши кости, ровно в тот день, когда нам захотелось новых приключений.

— Нет, — так же полушутя ответила Ляпа. — Мы с тобой герои, Покрышкин. Герои должны безоглядно мчаться в сторону заката.

— Ну и что? Помчимся рядом. Лошадки синхронно машут хвостами и покачивают задницами. Потертые седла опять заскрипят. Впереди будет вставать огромное солнце. Во весь горизонт. Как в «Неуловимых мстителях» Кеосаяна[8] старшего.

— Увы, Покрышкин, за линию горизонта герои отправляются поодиночке, — в тот раз она осторожно высвободила ладошку из моей руки. Пошла рядом, совершенно и очень болезненно не касаясь меня.

Я никогда не мог собрать все свои мысли о Ляпе в кучу. Из них не получилось бы связного повествования. Может от того, что Ляпа по своей природе неуловима? Иногда я думаю, эта миниатюрная ореада[9] с кукольными глазами и татуировкой на виске — как раз то чудо, которое я ищу всю жизнь.

У вас есть Тайны?

Она носила огромные заколки, но походила скорее не на Мальвину, а на безумную девочку с пропеллером на голове. Иногда казалось — ее отделяет несколько взмахов кисти от превращения в белокурую анимешку или девочку — эмо.

Она напоминала матрешку с секретом, в которой, раскрыв изрядное количество полостей, не обнаруживаешь цельного ядра. Кругом скорлупки — ничего настоящего.

Она бывала вызывающе откровенной, дерзкой, даже порочной. Речь с поволокой, томные жесты — маленькая Ляпа охотно надевала на себя стиль женщины — вамп. При этом оставалась обжигающе холодна, как жидкий азот. Все это не добавляло мне шансов.

В нашу первую встречу я ловко раскусил ее — она не интересовалась ни женщинами, ни мужчинами. Плохо скрываемое равнодушие не было ее тайной. Секрет Ляпы все время ускользал от меня — поэтому я продолжал надеяться.

Нынешнее приключение давало мне очередную возможность. Получив деньги, я помогу спасти Коллекцию. Чем не ключик к сердцу, когда вокруг почти все вопросы разрешаются толщиной кошелька?

В эпоху перемен даже у состоятельных людей свободная наличность ушла словно вода в песок. Я четко не отсек момент, когда все стали должны всем. Долги простых смертных оказались возмутительными, долги богатых — катастрофическими, долги зажиточных стран — неисчислимыми. В этой ситуации каждый скрупулезно решает, чем он жертвует, чтобы остаться на плаву.

Остаться на плаву да еще с трофеем в виде любви всей жизни — когда всё трещит по швам, задача соизмеримая с подвигами бойцов прошлого. Я готов был биться до последнего, лишь бы Ляпа не лишилась Коллекции.

Она тонула — значит, ее требовалось спасать. Простая логика. Всех этих мыслей мне вполне хватило до Парижа.

Вы путешествуете, не выходя из-за компьютера?

Полагаю — вы бывали в Орли. Мне не приходилось. Я бы с удовольствием рассказал о нем, но боюсь — заскучаете. В нашем глобализумном мире перелет в дыру любой степени отдаленности от пенатов кажется теперь отвратительно прозаическим.

Наивно пытаться удивить перечислением широт и стран, над которыми я пролетел в течение суток. Или рассказами о сотне неоригинальных мелочей, случившихся в полете. В Инете воз таких историй. Набейте в поисковике «фото бортпроводниц», «стюардессы», «чем занимаются пилоты в полете».

Скучный аэропорт Ролан Гаррос (о. Реюньон) встретил меня равнодушно и тут же накрыл курортным колпаком плотного влажного воздуха, в котором хотелось передвигаться неторопливо и одергивать любые суетливые мысли.

Здание аэропорта выглядело как менее ухоженный брат — близнец европейских воздушных гаваней, от Римини до Ларнаки. Как специалист по промышленной безопасности уверенно заявляю — оно нуждалось в диагностировании и реконструкции.

С гордостью добавляю — на Реюньоне не отыщется экспертов моего уровня, но я не стал предлагать свои услуги администрации… закинул на плечо 80-ти литровый рюкзак и окунулся в липкую тропическую жару с непоколебимым намерением прибыть в тесный зал вылетов не позднее, чем через трое суток.

Я был гораздо более наивным, чем Владислав Жигимонтович[10], двадцать четыре года кряду считавший себя Великим князем московским.

Что может быть лучше умиротворения, тишины и одиночества?

Русский турист последних посткризисных созывов, в отличии прежнего, вымирающего от комплексов, уверен в своих силах и возможностях. Оказавшись в незнакомом, иноземном городе, он чувствует, что открывает terra incognito не только себе, но и всему цивилизованному миру.

При этом он всегда озабочен как бы вместе с собой поместить на осваиваемую территорию и сотню российских брэндов, которые непременно нужно тиражировать и внедрять в массы. Иначе аборигены продолжат влачить свое существование, не познав отблесков прекрасного — Достоевский, Михалков, Бондарчук и Бондарчук, Путин, Ксения Раппопорт, энергорубль и Сочи—2014.

Со своим неплохим английским я смог договориться с поголовно франкоговорящими. Последовавшая комбинация добавила множество курортных впечатлений: такси, аккуратный портовый городок Сен — Дени, забегаловка «Луи-Лу», в которой я устроился из экономии денсредств — конечно, я не собирался возвращать накладные расходы.

Два часа я провалялся в душной комнатенке, способной взлететь в небо, если прибавить оборотов ленивому вентилятору надо мной. Но увеличить его скорость не удавалось — кнопки на пульте управления были выломаны с корнем. кто-то уже пытался воспарить?

Когда солнце уверенно покатилось к горизонту, я отправился в порт Сан-Желе ле Вайнс. Получилось примерно тридцать неторопливых минут шагом. Еще полчаса понадобилось на объяснения с аборигенами:

— Любой, любой! Any! Vedette![11]

Абрамович! «Пелорус» (жест рыбака, демонстрирующего полутораметровую щуку)

Просто покажи, как на нем гонять.

Вот балда!

Пожалуйста, мой паспорт, водительское удостоверение.

На машину, дятел. На катер нет у меня прав.

Я тебе залог оставлю.

Pledge! Garant![12] 5000 евро, five thousand euro, ok?

Ok. Еще бы не окей.

Хочу выйти в море без сопровождения… один uno, you see?

С пожилым негром, раздобревшим от европейских дотаций, мы выехали тренироваться в акваторию.

Катер оказался резвым, но элементарным в управлении. Лонг (так я стал обращаться к хозяину посудины, не вполне поняв его самоидентификацию) тыкал пальцами, неадекватно жестикулировал, неожиданно вскрикивал, давал множество противоречивых команд. При этом, не переставая улыбаться. По всему следовало — ему нравится все происходящее в этом мире. Мне тоже бы нравилось, если бы не…

Я сделал пару неплохих виражей и смог аккуратно припарковать катер к деревянным стапелям. Еще пять минут мы тыкали друг другу в часы, намечая завтрашнюю встречу.

Время я рассчитал с запасом. Три часа туда, час поисков, три обратно. У меня и мысли не было, чтобы накинуть час, полтора на прогулку по несуществующему острову, сбор песка и удивленное покачивание головой.

Мы пожали друг другу руки. Не желая расставаться со мной, негр несколько минут шел рядом и увлеченно чесал языком, возможно, пересказывая мне все сплетни Реюньона. Я лишь пожимал плечами.

В «Луи-Лу» меня неплохо покормили сладкой свининой и плоскими как блины фруктами. До постели я еле дополз.

Вентилятор в моей комнате крутился намного живее, чем днем. На верхний этаж отовсюду заползали ароматы цветов, живительная прохлада. За окном возбужденно трещала тропическая ночь. Я не ответил на ее призывы и накинул на голову тоненький плед.

Мне удалось освоиться с гнетущей мыслью, что я за тысячу миль от дома и, если сейчас в мою темную конуру заползет, ну например, лепрекон, и сожрет меня, мало кто из родных — близких примется разыскивать здесь Ивана Владимировича Покрышкина.

Перелетом через пятьдесят широт я выключил себя из московской суеты. Она связывала меня не только со словом «жизнь», но и являлась единственной корневой системой для моего произрастания на голубой планете.

Теперь я объединен с тысячью привычных мне мелочей единственным словом «Ляпа», наличностью в евро и мобильником под рукой. Но и эта связь стала ненадежной. Почему?

Хм. Я шепчу кромешной тропической темноте, не привыкшей к звукам русской речи: «Потому что я слышал пьяный истерический смех Ляпы и видел темную синеву океана как раз в том месте, на котором, по мнению Ляпы, я должен найти остров».

Мне бы нравилось все происходящее под луной, если бы не ляпины метаморфозы.

И, тем не менее, когда на телефоне пропищал будильник, первым делом я сунул в рюкзак склянку для песка — одну из тех, что выдувает дремучий осетин Вано с Тимирязевской.

Вы когда-нибудь были совсем одни?

Лонг бросил мне ключи и равнодушно удалился. Я специально наблюдал, не обернется ли — проверить, насколько неуклюже я выхожу из акватории. Дудки — пенсу по барабану. Сегодня его ждет сотня интересных занятий, к которым отнес бы и поплевывание в экологически чистый тропический воздух.

В течение часа я не расставался с навигатором — минуты, секунды координат ползли лениво, несмотря на предельную скорость, которую я выжимал из юркой посудины.

из-за отсутствия морских навыков я поминутно сбивался с курса и как пьяный петлял по сверкающему океану.

— Феличита! Па-па-па-па-бааааа-ба, па-па-па-па-бааааа! Феличита, — во всю глотку орал я. Заданная точка неумолимо приближалась. Это нисколько не беспокоило — я не сомневался в исходе операции: выйду в нужные координаты, покружу и домой в вечнодремлющий Сен-Дени.

Я все реже прикладывал ладонь к навигатору, чтобы рассмотреть цифры на бликующем экране. Когда в гордом одиночестве наблюдаешь вокруг себя волны, начинается казаться — ничего кроме них нет. Океан грандиозен и вполне может обойтись без нас. К такому неутешительному выводу я пришел на исходе третьего часа плавания.

Минут через 20 я изменил мнение. Новая аксиома звучала так: если после изматывающего морского путешествия ты видишь сушу (даже ту, которой по расчетам и быть не могло) тебе кажется — из всего, что вокруг, только суша закономерна. Только суша начало отсчета. Пока не достиг ее — ты как фантом, все еще не начатая рассказчиком история.

— Лемур, — выдохнул я и что есть силы нажал на педаль газа. Координаты я проверил только тогда, когда незыблемость суши утвердил вид лижущих ее волн и шум вздыхающей на ней растительности.

— Лемур, — восхищенно повторил я. — Ну, Ляпа! Ну, номер! Твою маму и всех ее песчаных родственников.

Я не переставал увлеченно сквернословить, пока приближался к острову, кидал якорь, щурился в наплывающую зелень пальм, скидывал майку и плавки.

Я чувствовал себя абсолютно свободным Колумбом в абсолютном робинзонкрузовском одиночестве.

Сама мысль, что здесь может оказаться кто-то кроме меня, подумай я ее в тот момент, показалась бы дичью.

Я прыгнул в изумрудную воду. Волны раскачивали меня, нашептывая свою бесконечную историю. Я не стал плыть. Побрел к берегу, как невыносимо уставший путник, наконец-то достигший цели своего путешествия длинною в жизнь. До ровной линии прибоя оставалось метров тридцать.

— Лемур, — восхищенно подытожил я, когда вода плескалась ниже колен.

Пусть именами Тарантино, Эйзенштейна и Фелинни назовут чипсы и тампоны, если окружающее выглядело бледнее, чем реинкарнация Голубой лагуны.

Моя натура, уже потертая разнокалиберными земными красотами, вновь оказалась способной на самое искреннее, самое безоговорочное изумление увиденным. Идеальная рекламная картинка. Баунти. Рай среди волн.

Сверкающий белый песок («коралловый, высшей категории»), лазоревая вода, ослепительно зеленые пальмы. Склонившись, приветствуют меня. Разная степень покорности.

Вышагивая на берег аки Афродита, я впервые подумал:

— Наверняка, это не Лемур, а l’amour. Ляпа ошиблась только в этом.

И еще я подумал — сравнение моей персоны с богиней красоты и любви весьма приблизительно. Сходству очень мешают чуть напрягшийся детородный орган и склянка для песка в правой руке.

А если Гугл, Яндекс и kremlin.org что-то недоговаривают?

Лемур представлял собой песчаную косу. Мягкий песок у острия заворачивал ее в сторону экватора. В утолщении — там, где коса должна крепиться к древку, поднималась небольшая зеленая возвышенность, которую со всех сторон окружал пляж: лилипутские барханчики песка на причесанных ветром лилипутских дюнах.

Свобода, сказка, одиночество — длинною в пятьсот метров, шириною не менее тридцати.

Индийский океан, поблескивающий сквозь заросли пальм, казался более таинственным, чем океан вблизи. Словно остров, перехитривший Гугл, всплывший из морских глубин — линза, делающая знакомые предметы сверхъестественными.

Именно здесь на обжигающем песке на меня нахлынуло гнетущее ощущение эфемерности происходящего. Чуда. Словно я попал в эпицентр вымысла и никогда не выберусь обратно в мир чистогана. Видимо, одиночество даже длинною всего в несколько часов нарушает связь с реальностью?

Чтобы не задаваться пошлыми вопросами о плотности бытия, я двинул обследовать узенькую полосу земли. Через пятнадцать шагов я увидел бунгало. Оно пряталось среди пальм на лилипутской возвышенности в самой широкой части лилипутского острова.

Я сорвал лист пальмы и, приложив его к чреслам, бодренько засеменил к холму.

Каков обычный сценарий вашей мастурбации?

— Эге-гей. Есть кто живой? — я основательно охрип, повторяя призывы. Сначала снаружи, потом внутри несмотря на то, что во втором случае невозможность утвердительного ответа стала вполне очевидна.

Ремонт в «хижине» делали лучшие в Москве молдаване либо некто столь же искусный. Студия на пятьдесят квадратных метров сверкала не только оттого, что имела окна от пола до потолка. Здесь все носило печать чистоты, ухоженности и функциональности.

Низенькая, но широкая кушетка, стол, маленький овальный коврик с пестрой абракадаброй, небольшая технокухня, на которой имелось ВСЁ, от посудомоечной машинки до минихлепопекарни… даже горячая пресная вода в кране!

Я не стал задумываться о феномене пресной воды посреди Индийского океана, и устало вытянулся на кушетке. Ворс приятно защекотал спину.

Бездумно бегая глазами по окружающему меня чуду, я тревожно сжимал член, словно он единственный связывал меня с обратным маршрутом — броситься к катеру, вытравить якорь, забрать залог у Лонга, обменять в аэропорту билеты — и завтра я буду в Москве, откуда произрастает моя реальность, зачахшая на этом острове, обитаемом неизвестно кем и почему.

«Елки — иголки — пресная вода!».

Ах да, песок.

Сковывающую движения склянку я поставил на пол, отбросил пальмовый лист и от души отвлекся, вложив в нехитрое дело все недовольство и непонимание происходящего.

Из-за не покидавшей меня тревоги облегчения не наступало. Я извертелся, прижимаясь к ворсу чувствительными эпицентрами кожи, приподнимаясь над кушеткой на корточках, складываясь в калач, не переставая. Я словно добывал из себя невозможное в подобных условиях успокоение.

Если все мои прошлые опыты рукоблудия и умеренного гетеросексуального разврата сравнить с прыжком на месте, то взрыв, настигший меня на таинственном острове посреди Индийского океана, был подобен прыжку с парашютом.

Я еще долго лежал на кушетке, хватая ртом воздух как кит, давно и безнадежно выброшенный на берег.

Потом я увидел дверь. Наружу. Другую, не ту, в которую я вошел. Совершенно нерациональную даже для молдаван. Она была врезана в стену, за которой не могло быть комнаты. Там находилось пространство Лемура. Казалось, дверь и раньше всплывала на периферии зрения, но теперь она заняла весь обзор, стала единственным существенным предметом в моем сегодняшнем приключении.

Удивительно быстро я превратился в пульсирующую мысль — не приближаться, не открывать.

Почему? Снаружи прячется хозяин бунгало? Всё это время он ускользал от моего взгляда, ловко перемещаясь вокруг дома?

Эти вопросы вызвали в расслабившемся теле немотивированный, вгрызающийся внутрь ужас. Мысль пульсировала все болезненнее и лихорадочнее — вдруг хозяин войдет? Ну и что? Что он может мне сделать?

Может!

Я бросился к катеру.

Слетел с возвышенности, проскакал над барханами, на берегу дрожащей рукой зачерпнул песка (склянка взмокла от вспотевших ладоней) и, шатаясь, побрел по мелководью.

Кожу после купания щипало. Хорошо предусмотрительный Лонг закинул в катер две пятилитровые канистры с водой. Я смыл соль и от души напился. С груди словно свалился груз, весом в сто сизифовых каменюг.

Лемур не иллюзия. Я вырвался из его трясины. Из двери никто не вышел. Песок в склянке реален. Задание выполнено!

Вы можете рассчитать плотность своих обманов на десять тысяч произносимых слов?

Путь назад коротал расчетами. Лишь бы не сушить голову тупиковыми размышлениями о природе возникновения островов на пустом месте.