Песок

Владислав Булахтин

ПЕСОК

Часть I. Лемур

Дневник Лесси. На Омегу и обратно.

Сколько необыкновенных случаев обнаружения людей, полностью потерявших память? По обрывочным данным из Интернета я специально веду эту статистику. США, Европа, Россия, Япония, Южная Америка — свыше 20 человек каждый год.

Этих людей лечат. Им внушают, что у них было прошлое. Что необычные навыки, например, способность говорить на древних языках, имеют научное объяснение.

А сколько тех, кто приходит незаметно? Подселяется в наше сознание и живет там наблюдателем — тихо и неназойливо. Всю жизнь или до какого-нибудь нерядового случая, когда чужое внезапно проявляется.

Есть хорошое объяснение — шизофрения.

Но есть и другое — Омега.

Выходцы оттуда, тени живущих, прибывают на Землю и ищут возможности сосуществования с людьми.

Сюда возвращаются те, кого я хорошо знаю, те, с кем мне пришлось долгое время быть рядом, те, кто отыскал Омегу.

Сколько стоит песок?

Ляпа превратила двухкомнатный хрущик в неплохую студию, и теперь с ужасом ждет, когда московское правительство пришлет черную метку о сносе дома, придёт БТИ или другая напасть, составленная из заглавных букв.

Пространство квартиры произрастает словно из сказок тысячи одной ночи. Плодятся диковинки из дальних и очень дальних путешествий, валяются экзотические сувениры стран, надежно отдаленных от Центрально — Европейской равнины. Здесь водятся чудесные безделушки. Любые, кроме мужа.

Миниатюрные невесомые шкафчики полностью закрывают стену Ляпиной квартиры.

Обычно стеклянные дверцы-витражи скромно прикрыты тюлевыми занавесками. Сегодня алтарь дальним странствиям торжественно обнажен.

Содержимое туманится как от слез. Отвожу взгляд, моргаю, вновь натыкаюсь на изумленные зенки Ляпы. Хозяйка ободряюще кивает — «дивись!».

И я продолжаю смотреть.

Впервые вижу Коллекцию целиком. Сколько себя помню, она регулярно умножалась, полнела, стремительно хорошела.

— Всего лишь песок, — пытаюсь спорить я, понимая — дудки: ряды одинаковых пузырьков за стеклом не «всего лишь». Взгляд как намагниченный снова притягивается к содержимому алтарей. Коричневый, желтый, белый, красный, черный, зеленый, фиолетовый, розовый и пурпурный…

Песок с гавайских пляжей Кайхалулу, Пуналуу, Папаколеа, калифорнийского Пфайффера[1], австралийский «жаркий снег»[2], гремучие смеси с острова Ланцароте и фьорда Тарнэген[3].

Глаза щурятся, разбирая надписи на одинаковых склянках. Их по заказу выдувает древний осетин Вано, давно не покидающий подвал на Тимирязевской. Уверен — на бутылочках есть названия, о которых я никогда не слышал, а я неплохо разбираюсь в географии и порнографии.

Это не просто песок! Здесь десятки рук, собиравших, наслаждавшихся течением времени сквозь пальцы. Несколько экспедиций, вернувшихся не в полном составе. Здесь, внутри шкафчиков, такие истории, которых не изобрести.

Ляпа понимает, что я понимаю, улыбается и молчит в ответ. Продолжаю:

— Золотко, ты рехнулось. То, что ты предлагаешь, стоит уйму звонких монет. Авиабилеты, визы, гостиница, командировочные.

— Наплевать. Я посредник. Те, с кем я работаю, посредники тоже. Возможно, в этой цепочке еще десяток мелких рыбок. Все они платят деньги.

— Почему? — я знаю, на любой вопрос Ляпа отвечает правдой. Или молчит.

Девушка молчит. Молчит снова. Когда тишина между нами закручивается непроходимой воронкой, Ляпа признается:

— Я договорилась о продаже Коллекции.

На наших лицах вежливые улыбки, но воздуха не хватает ни мне, ни ей. Коллекция песка — самое дорогое из того, что у нее есть. Дороже мужа, появись он здесь.

У меня не хватает решительности уточнить — почему и зачем золотко скидывает свой бесценный музей.

Любому исследователю Ляпиной сущности я бы растолковал ее содержимое:

30 % Ляпы — это мысли и чувства, связанные с Коллекцией,

25 % — планы новых путешествий,

15 % — переживания об отсутствии мужа и детей,

10 % — бытового хлама, к которому я отношу заботу о хлебе насущном,

20 % — зловещая тайна, недоступная даже старому другу.

Каково это — взять и отрезать треть себя?

Я же процентов на пятьдесят состою из Ляпы.

— Сколько здесь, беспредельщица? — только и решаюсь поинтересоваться я.

— 9132 экземпляра, — голос Ляпы становится наигранно спокойным и бесцветным. Я боюсь представить, какая картина предстала бы передо мной, если сковырнуть маску с ее лица.

Перевожу взгляд. Крупные песчинки соседствуют с мукой, блестящие антрацитовые с матовыми, туманные с колючими хризолитовыми. Серый безжизненный песок на одной полке с песком — хамелеоном, играющим оттенками средиземноморских закатов. Речной, океанический, морской, озерный.

— Если в день окучивать один пляж, получается почти 30 лет непрерывной игры в песочницу, — произвел я нехитрые вычисления.

— Коллекцию собирали 284 года.

Повисает пауза.

О, святые бродяги! Клянусь светлыми очами Афанасия Никитина[4], изворотливостью Магеллана, неистощимой жестокостью де Гамы и Кортеса, мурашки побежали по моему встрепенувшемуся сердцу. Кажется, по изразцовым стеклам шкафов мелькают тени каравелл. Или это июльское солнце захлебывается в Ляпиной цитадели странствий?

— Ты согласен? — Ляпа театрально щурится — на мгновение оживает маленькая розовая бабочка, вытатуированная у левого глаза.

Пожимаю плечами.

Моя боевая подруга наклоняет голову, словно желая боднуть огромной крылатой заколкой, которая очень ненадежно пришпилена к русой макушке:

— Покрышкин (в целом мире только Ляпа зовет меня по фамилии)! Что тебя останавливает? Ты когда-нибудь отказывался от халявного путешествия?

— Почему не сорвешься сама? — вопросом на вопрос отвечаю я — Ляпа тоже никогда не отказалась бы от подобного приключения.

— Не могу, — а эти слова не из ее репертуара. Провалиться мне на месте, если я не доверяю Ляпе. Мало кому удается проверить на прочность жену, друга, учителя. Моменты истины выпадают нам реже, чем один раз на одну среднестатистическую судьбу. Что бы ни говорили коллеги — туристы, разведчики и прочие адреналиновые вампиры, число роковых событий в их жизни вряд ли больше, чем у Штирлица за полчаса экранного времени.

Мне с Ляпой посчастливилось — прошло пять лет, прежде чем я перестал брать в кавычки это утверждение.

В довершение всех бед, преследовавших наше восхождение на Памир, мы профукали еду, антибиотики и часть снаряжения. Каждый в нашей группе был так или иначе болен либо поломан. Рация сдохла. В какое бы направление мы ни вгрызались, начинался оползень. Или лавина. Погодные условия складывались так, что после 11-ти утра нельзя приподнять голову — снежная метель властвовала, слепила и оглушала.

Мы с Ляпой тащили друг друга по очереди. У нее были сломаны два ребра, у меня — правая рука. В отчаянных попытках спасти друг друга мы рвали перчатки, мясо на ладонях, насквозь прокусывали мясо на губах.

Ляпа до сих пор считает — это я ее спас. Я уверен — мы вышли только благодаря ей. Я верил Ляпе больше, чем самому себе.

— Значит, Лемур, — соглашаюсь я. — Там что лемуры водятся? Стерегут песок?

— Не знаю, почему его так назвали, — «вот так — так… пусть будут двести раз воспеты исследователи физиономий, Теофраст и Лафатер![5] Ляпа врет!», — догадываюсь я, хотя на моей собеседнице не покраснели ни лицо, ни ослепительно белое платье в маленький пестрый цветочек. Лишь легкая рябь прошла по поверхности Ляпы словно от прикосновения к идеально ровной поверхности высокогорного озера.

«Девушка, отчего Вы во всем белом? — Сдаюсь».

— Аборигены не смогут прислать тебе чемоданчик родной земли?

— Надурят, — собравшись с силами, Ляпа вновь становится непроницаемой. — К тому же Заказчик просил лично убедиться в идентичности.

Я тискаю конверт с задатком:

— Ничего подписывать не надо?

— Ты же не просил меня что-то подписывать, когда сгружал с Конгура?[6]

Ну, вот опять! Славься Махатма, щедрый на благодарность! Славься все его несчастное семейство!

Я выкладываю на стол загранпаспорт, ожидая — Ляпа мутирует, наконец, в приветливую домохозяйку, мою бессменную подругу, предложит чая, и мне удастся подробнее расспросить о предстоящем.

— Билеты и документы тебе передадут в аэропорту, — Ляпа вежливо направляет меня в прихожую. Тело под легким платьем дышит с волнением, несоразмерным ситуации (чего — то я точно не знаю!). Пестрые цветочки вот — вот взлетят как мотыльки.

Невольно фиксирую знакомые бугорки и впадины юркой извилистости Ляпы (в один из самых лихих дней на Памире я умудрился втиснуть девушку к себе под майку). Судя по холодному взгляду, мне не удалось отогреть ее до конца — той беспросветной метели все-таки удалось вклиниться между нами.

Пусть медитирует со своим дремучим песком. Я не стал распалять любопытство. Сколько может стоить коллекция? Точно больше тридцати тысяч евро, потому что примерно в такую сумму обойдутся мои накладные расходы.

«Бабки — жабки — шмабки. Где же натырить деньги, чтобы спасти Коллекцию, Ляпу и себя любимого? Именно в такой неразрывной последовательности».

Вы можете указать белые пятна на карте планеты?

— Три тысячи плешивых чертей и один нераскаявшийся ваххабит! Ляпа, там нет никакого Лемура, — я перебираю выданные в задаток евро, смотрю на экран монитора, на котором Гугл упорно показывал мне океан, океан и ничего кроме океана. — Ты часом не перепутала с Мадагаскаром?

— Есть. Нет, — уверенно отвечает Ляпа. Трубка трещит, словно Ляпа пребывает на расстоянии нескольких парсеков, а не двух остановок метро.

— Ляпа, ты обезумела! Если больна не ты, чокнулись твои посредники! (я не осмелился подозревать, что спятил Гугл) Я перерыл все исходники. В библиотеку ходил. В библиотеку! Это учреждение, где мудрость все еще пребывает в бумаге. Нет острова Лемур в заданных координатах! Толкиен и Желязны тебе в дышло!

— Есть. И в библиотеке Лемур хер найдешь. Он появляется примерно раз в 5 лет.

— Чтоооо? — ору я. — Пусть будут непорочны оставшиеся тайны мироздания! Сама понимаешь, что говоришь?!

— Покрышкин! Ты едешь или нет? Перелет, аренда катера у местных негритосов, трехчасовая прогулка по океану, отдых на пляже. И премия в 5 тысяч евро. Ушам не верю — мой друг Покрышкин никогда бы не отказался! Даже если бы 20 тысяч евро не лежали бы сейчас перед ним!

«Ляпа прозывалась Ляпой оттого, что могла ляпнуть самое невообразимое. От нее можно ожидать непривычного коленца. Ляпа человек нестандартной сборки. Но ТАКОЕ!!!».

— Ляпа, я не отказываюсь, — пытаюсь успокоиться я. — Но — как — я — соберу — песок — с — этого — Богом — забытого — Лемура — если — Лемура — не — существует? Природа — матушка — засранка, пока не расщедрилась!

— Слушай, Покрышкин, я устала. Умоляю, вали в этот рай для толстосумов. Бамбук покури, искупайся. Между делом съезди на двадцатую с хвостиком параллель, порыскай насчет песочка. И возвращайся. Пожалуйста, возвращайся!

С ужасом понимаю — Ляпа пьяна. И по известным мне причинам неизвестно в какой стадии.

— Твои спонсоры часом не элитные турагентства? — осторожно интересуюсь я. — По прилету не раскулачат меня на стоимость отдыха? Если песочком им головы не попудрю.

Ляпа долго ржет как лошадь, вместо Эпсомского Дерби[7] выигравшая ралли Париж — Дакар. Мне живо представляется, как из глаз у нее текут две ровные струйки слез:

— Попудри, — она задыхается от хохота. — Попудри чертей. Это бы им здорово помогло.

Она внезапно умолкает и говорит совершенно серьезно:

— Не дрейфь, Покрышкин. Поезжай. Все самое страшное с тобой уже произошло, — я ожидаю, что она бросит трубку, но, переждав километровую паузу, Ляпа добавляет. — И на всякий случай, прости меня.

Только потом отключается. Я еще долго смотрю на океан, мирно бушующий за экраном монитора. Я в шоке. Не от того, что через шесть часов буду в Домодедово, через десять — в аэропорту Орли (Париж), через двадцать пять — в аэропорту Ролан Гаррос (о. Реюньон). И все это для того, чтобы собрать грамм триста песка с пляжа несуществующего острова.

Я в шоке от более немыслимых обстоятельств — моя старая знакомая Ляпа ни разу не произносила ругательств, страшнее, чем дятел и лунатик. Пребывая в радужном настроении, моя боевая подруга Ляпа улыбалась и лишь в крайне уморительных случаях разряжалась чуть слышным, деликатным смешком. Но не ржала как лошадь!

Моя несостоявшаяся возлюбленная Ляпа ни разу не выпила ничего крепче кефира. Даже когда спасатели, прибывшие на взрытый нашими телами склон, трясли перед ней флягой, а ее глаза застилала бесконечная усталость, она оттолкнула руку со спиртом и опустила голову в снег. Она вытащила на себе парня тяжелее ее в полтора раза. По дороге, такой же бесконечной как ее усталость.

Наивность располагает к приключениям?

Заранее отрепетированную фразу «плевать на дублоны! летим вместе!» произнести не удалось. Ну что ж, я утаивал и более сокровенное — «Ляпа, я тысячу лет тебя люблю! Не знаю, что с этим делать! Как бесследно переварить эту заразу?».

Моя неслучившаяся искренность все еще пересыхала в горле, когда я вылетал из Домодедово. Если в ближайшем будущем не смогу преодолеть немоту, пусть признания утратят пыл, остынут, расколются на буквы и навсегда осыплются песком. Я добавлю их в Коллекцию или развею по ветру.

— Пока. До встречи, — я сухо попрощался с Ляпой и по просьбе экипажа выключил телефон. Моя тревога с большей вероятностью нарушит работу авиаприборов, чем сигналы сотовой связи.

Самолет удалялся от Ляпы со скоростью 780 км/ч. Так сообщил мне капитан аэробуса Лампочкин — весьма и весьма неосторожная фамилия для человека, от которого зависит безопасность полета.

Конечно, мне не следовало искать свое счастье в тысячах миль от места его прописки, но уж таково свойство человека — искать всевозможные смыслы жизни там, где их нет.

Впереди у меня восемнадцать часов мыслей о счастье, Реюньоне, Лемуре, таинственных покупателях песка и, конечно, о Ляпе — самой загадочной компоненте будущей бессонницы.

Даже если размолоть меня на кусочки как неоправдавший надежд гайдаровский горячий камень, уверен — каждый из них продолжит по — своему любить Ляпу, будет добиваться ее расположения, не прекратит страдать — сомневаться — надеяться.

Мы с ней две точки точнее два множества, которые непременно перемешаются, станут едины. Но у этой нематематической задачи не существует простого решения — слишком много неизвестных.

По логике развития избитых любовных комбинаций после Памира мы имели неплохие шансы вернуться как минимум Ромео и Джульеттой. Мы не стали даже Эсмеральдой и Квазимодо. Это я не к тому, что выгляжу как крокодил — просто моя завидная осанка и отчаянная влюбленность в беспросветную блондинку категорически не напоминают трагических героев не столь далекого прошлого.