Помоги проекту - поделись книгой:
— Я здесь, капита-аан!
Радужины разворачивались строем, пузырились одна над другой, колыхались, словно медузы, и Галя догадалась, что не отцовский катер, а большой теплоход проплывает рядом.
— Люди-ии-иии! — закричала она обретённым от отчаяния голосом.
Было слышно, как работают двигатели, как теплоход дышит. Пахло щами и масляной краской.
— Я зде-ее-ееесь!
На теплоходе зажигались прожектора. Они высвечивали ноздреватую толщу тумана, ощупывали её короткими лучами. Их свет удалялся вместе с шумом двигателей, пока не погас совсем.
В этот полночный час Кама замерла, и все суда, какие были на ней, большие и малые, от судоходных истоков и до устья зажгли огни, прижались к берегам, пережидая туман, и, жалуясь на него, подавали голоса. Приплёскивая на стрежне вместе с рыбами, вода бежала вольно и яростно: никто не мешал ей отдышаться и поразмяться на свободе, как в былые времена.
Течением баржу стащило с галечной отмели, и теперь она тихо плыла в неизведанное среди запаха нефти. Наверное, недалеко на берегу были нефтяные вышки или баки с горючим. Потянуло чайным запахом костра, и от него сжалось сердце: рыбацких костров в Галиной жизни было немало. Время от времени девочка кричала:
— Люди-ии… Я зде-еесь…
Галя прислушивалась к плеску вольной воды и думала об отце. Где он сейчас?
Он только что стоял за штурвалом, голый до пояса, широко расставив босые ноги. От него всегда пахло чистым промытым телом, потому что на дню отец купался несколько раз, и за лето с него, как и с Гали, сходило не меньше двух загаров, пока не устанавливался самый прочный — третий загар, что держался всю зиму до ранней весны, и если зимой лицом уткнуться в отца, то можно уловить запах лета.
«Папа, где ты?» — мысленно позвала его Галя.
Воспоминания одно ярче другого нахлынули на неё, и она про себя продолжила беседу с отцом:
«Помнишь, как ты учил меня плавать? Я боялась воды, и ты меня спрашивал:
«Ты живёшь у Камы?»
«Да».
«Ты Каму любишь?»
«Да».
«Так чего же ты её боишься? Любимых любят, а не боятся. Пойдём, будем плавать сперва на мели по дну руками, а там видно будет…»
А потом, когда я училась в четвёртом классе, мы вместе переплывали Каму, и ты всю дорогу рассказывал мне сказку за сказкой, как маленькой, чтобы я не боялась глубины и не думала о ней. Мы переплыли на тот берег, отлежались на горячем песке, отогрелись, отдышались, и от радости за меня ты на руках прошёлся колесом по берегу! Какой ты хороший, папа! Тогда я поняла, что теперь я ни за что не утону, какие бы волны не обрушились на меня… Милый, где ты?»
Рядом на воде кто-то приглушённо выругался:
— Тихо ты, дьявол! Не греми вёслами.
— Девчонка кричала. Не слыхал?
— Нет.
— А я слыхал… Может, тонет кто?
— Откуда? Выбирай сеть… Попало маленько рыбёшки?
— Не видать.
— Не глаза разувай, а руками шарь! Что у тебя руки как крюки?
Голоса были недобрые, и девочка затаилась. Во тьме шла иная — воровская — жизнь: браконьеры ловили рыбу запретными снастями. Нельзя звать этих людей на помощь. Никак нельзя.
Один из них задел веслом о борт баржи. Баржа зазвенела. Овцы, молчавшие дотоле, заревели.
А Галя затопала и, зажав нос, закричала басом:
— Отца позову!
— Помешали, — метался внизу перепуганный голос.
Лодка вслепую рванулась прочь от баржи, и долго было слышно, как трещит мотор. Видать, браконьеры не могли сообразить, куда ехать.
Галя про себя пережила происшедшее, и ей стало жарко.
«Может, мне не стоило кричать? — думала она. — Без меня бы всё обошлось. Хорошо, что они ничего не поняли».
Туман слабел, а течение усилилось. С хрустом подминая под себя тальники, баржа протаранила носом пологий берег и остановилась. Стало слышно, как за кормой, завиваясь воронками, булькает вода. И сразу запахло зеленью, окроплённой росой.
В тальниках защёлкал соловей: сначала однозвучно, прислушиваясь к себе и миру, а потом всё разнообразнее и звонче, так, как никому не спеть, кроме него одного. Галя представила себе рыжую, не по голосу крошечную птицу-соловушку, что сидит на самой нижней ветке над весенней грязью и пульсирует всем тельцем, готовая, кажется, без сожаления умереть ради песни своей, но прежде допеть её до конца, до последнего коленца.
Соловушка, соловушка! Весёлая головушка.
Весёлая…
Есть татарское поверье о ветке, на которой поёт соловей. Если её сорвать и подарить любому человеку, он станет добрее. Галя вспомнила это поверье, выпрямилась и повела плечами. Надо только не ошибиться и сорвать ту самую ветку — соловьиную, а не какую другую, и тогда… О, если бы было светло, она не ошиблась бы, наломала бы много соловьиных ветвей и раздарила бы их всем людям! Ни одного человека не обнесла бы — и самого доброго, и самого злого.
От собственного великодушия ей стало хорошо, покойно. Вот только хватит ли соловьиных ветвей на всех? Народу-то на Земле вон сколько.
«Не хватит, так останется», — вспомнила Галя слова мамы своей и со взрослой печалью повторила их вслух:
— Не хватит, так останется.
Глава четвёртая. Галим и Василий
Соловей утих, и стало слышно, как внизу за грядой тумана потрескивает костёр. В пещере, вырытой в черноте его пламенем, колыхались тени и слышались мальчишеские голоса.
По обрывку троса, свисающему с кнехтов, девочка на руках спустилась на берег, и её окатил крупный проливень — роса, что таилась в ветвях.
Раздвигая ветви, сгруженные влагой, девочка пробиралась на огонь. Глина налипала на ноги, отчего поверх резиновых сапожек образовались глиняные сапожища. На слух было похоже, что идёт великан, и дети у костра с испугом прислушивались к его шагам.
Хлоп-хлоп! Хлоп-хлоп!
Их было двое — два мальчика класса на три младше её. Они походили друг на друга, как братья. Только один был посветлее, а другой потемнее.
Галя остановилась у костра, где из земли, из камушков вытекал родник. Она сдержалась изо всех сил, чтобы не упасть на колени и не напиться воды, сколько душе угодно. Трудно шевеля сухими губами, девочка поздоровалась:
— Здравствуйте, ребята…
Мальчик посветлее ответил:
— Здоро́во.
И улыбнулся, показав нехватку передних зубов — по крайней молодости или по какой другой причине.
Мальчик потемнее — с открытой мокрой грудью под стёганкой (купался, видно, и теперь согревается) — сказал:
— Здравствуйте!
— Здравствуйте, коли не хвастаете, — улыбнулась Галя.
— Мы никогда не хвастаем, — заявил мальчик потемнее.
А его приятель усомнился:
— Ну да, никогда!
— Знакомиться надо, — сказал мальчик потемнее. — Меня зовут Галим. Его зовут Василий. А как вот вас-то зовут?
— Галина.
— А по отчеству? — допытывался Галим. — Больно нам ваше отчество знать-то охота!
А Василий спрашивал с уважением:
— Вы, наверное, пионервожатой работаете?
— Сейчас.
Галя опустилась на колени перед родником и припала к нему. Она пила, как пьют птицы: нагибалась, откидывалась, и влага, пахнущая подземельем, проясняла сознание. Из-под камушков влага вытекала сильно, нетерпеливо, толчками, словно там, в глубине земли, билось её светлое сердце. Обеими руками Галя погладила шероховатую землю, и ей подумалось, что она слышит, как в земляной толще толкается родниковое сердце, и от него, светясь, ветвятся жилы, чтобы дать жизнь людям, животным и растениям. И подземное это сердце будет стучать всегда, даже если бураны заметут деревню Котловку по наличники, а Кама на перекатах промёрзнет до дна.
Ниже по ручью Галя соскоблила глину с сапожек, вымыла их до блеска и услышала голос Василия:
— Вы по Каме путешествуете?
— По Каме.
Галя подошла к костру и спросила:
— Это какое место?
— Чёртово городище, — ответили ребята в два голоса.
«Вот где я! Недалеко до Челнов осталось, — соображала девочка. — Сейчас меня отец не найдёт. Рассветёт, туман растает — мы и встретимся».
Василий поставил перед ней чугунок с картошкой, лохматый от сажи, и сказал:
— Угощайтесь.
— Ой, спасибо! — Галя окунула лицо в горячий картофельный пар, желанней которого трудно было что-либо придумать, и, разламывая картофелину, предложила: — Давайте со мной, ребята!
— По второму разу? — удивился Галим и рассудил: — За компанию можно и по второму.
— Тебе бы только есть с утра до ночи, — упрекнул Василий и пожаловался Гале: — Он конину ест!
— Ну и что? — Галим пожал плечами. — Умные люди все едят конину.
— «Умные люди», — передразнил Василий. — Пришли рыбачить, а он венок сплёл.
— Не показывай! — умоляюще попросил татарчонок. Василий извлёк на свет венок из болотных белых цветов и доложил Гале:
— Из-за него на ту сторону плавал. В грязи цветы собирал.
От стыда Галим закрыл лицо ладонями.
Василий понюхал венок и сообщил:
— Болотом пахнет.
— Ой, не говори! — стонал татарчонок.
Галя доела картошку, сполоснула руки, надела венок на голову и увидела, как сквозь растопыренные пальцы за ней наблюдает чёрный, с белым белком, восторженный глаз татарчонка.
На реке зазвонил колокольчик. Ребята вскочили на ноги и умчались в темноту. Там долго раздавались их голоса — раскатистые от близости высокой воды. Наконец дети вышли на свет. Галим нёс на леске огромного рака.
— Я поймал! — объявил он и положил добычу к ногам девочки.
— Добытчик! — похвалила Галима Галя, а Василий продекламировал насмешливо:
И в насмешке его слышалась зависть.
Поделиться книгой: