Помоги проекту - поделись книгой:
— Я такого-то внучка взяла бы! Ох, я бы тебя и любила-аа! А я слыхала: в Челнах родная бабушка отказалась водиться…
Женщины ахали, осудительно качали головами.
А бабушка Матрёна рассказывала:
— У меня крыса жила. Микки звать. Так-то она ничего. Но везде лазит. По постели. По столу. Я подумала: «Надо бы её кому-нибудь отдать». Вышла на улицу и спрашиваю:
«Ребятишки! Вам надо крысу?»
«Ой, баушка, как ещё надо-то!»
«Вот берите. Она ничего худого не сделает. Но шустрая! Лазит везде».
«А имя-то у неё есть?»
«Имя есть: Микки звать».
Радости-то сколько было у ребятишек! Нынче я её проведала. Она загордилася: меня не признаёт.
Женщина с бирюзовыми серьгами спросила:
— Это, наверное, морская свинка была?
— Она, — согласилась бабушка Матрёна. — Мне её в Челнах дали по знакомству. Говорят: «Свинка морская». Я смотрю: на свинку вроде не походит. Только что белая.
С воды потянуло сыростью, и бабушка Матрёна наказала малышу:
— Шапку удевай!
Сама натянула на голову малыша пуховую шапочку с длинными ушками и пропела:
— Ласкун какой! В шапке-то ты как заинька. Только что уши опущены. Дак, он, поди, тоже их опускает, когда холодно. Заинька-то!
В сторонке Галя послушала разговоры, поулыбалась и, никем не замеченная перешла на баржу, что пеньковым тросом была привязана к кнехтам катера.
Баржа выглядела островом из железа с ямой посредине. На дне ямы грудилось стадо овец. Они поглядывали наверх, где белело небо и по краю пропасти, громыхая железом, ходила Галя. В глазах животных не было ни горя, ни радости, одно ожидание: «Что-то будет?»
Девочка попыталась запомнить их, но животные походили друг на друга, не запоминались, кроме барана с закрученными в кольца рогами, который сказал ей с вызовом: «Ме-ее!»
В душе Галя старалась вызвать жалость к пленницам, но из железной ямы пахло аммиаком, и девочка отошла на корму и села в копну прошлогоднего сена.
Низко над Камой между тучами прорезалась заря. Тонкой восточной стрелой она насквозь прожигала небо и, раскаляясь добела и остывая докрасна, туманясь, летела дальше на запад. Этот резкий скифский закат тревогой отозвался в душе девочки. Она зарылась в сено и уловила в нём запахи дикой рябинки, таволги и василька.
— Васильки ещё пахнут, — удивилась она. — Зиму пролежали в сене. Мы с мамой ходили по васильки…
Припоминания себя маленькой смежали ей веки, и девочка крепко заснула.
Глава третья. Ау!
Ближе к полуночи ей приснился кот Веденей. Он попросил разрешения курить. Так и сказал: «Курить можно?»
Галя не очень удивилась, почему он свободно говорит по-русски. Только напомнила:
«Ты же не куришь».
Кот Веденей пожал плечами, закурил сигару, похвалил её:
«Гаванская».
И с укором выговорил:
«Где ваше достоинство?»
«Чего?..»
«Вас оскорбляют. На вас клевещут. Вам кричат несусветную ложь: «Капитан «Ориона»! Закусывать надо!» Вы же в рот не берёте спиртного!»
«Нет, конечно», — подтвердила Галя.
«Тогда почему снесли оскорбление?»
Девочка пробормотала виновато:
«Что надо было делать?»
«Идти на абордаж! — рявкнул кот Веденей, и глаза его загорелись жёлтым боевым огнём. Пеплом сигары он начертил на полу план сражения: — Сначала — борт в борт. Потом в ход багры. На катере «Орион» их два — лесосплавной и противопожарный. Даёшь лайнер! В трюме и буфете выставить охрану: там запасы рома и провианта. На лайнере поднять наш флаг: череп и скрещенные кости. К пассажирам — строго индивидуальный подход. Красивых женщин — в жёны пиратам. Труху — за борт или на реи. Только и забот! Разве это было так трудно?»
«Но у меня нет опыта, — оправдывалась Галя. — Я не умею… К тому же… Зачем обязательно нападать? Вот сегодня вы напали на беззащитного голубя…»
Шерсть на коте Веденее встала дыбом.
«Без-за-щит-но-го? — прошипел он. — Ха-ха! Этот «беззащитный» спит, а кому хочешь глаз выклюет. Ему мы когда-то сбывали товар, и он нагло обсчитывал нас. Вдобавок голубок приторговывал рабами».
«И вы небось приторговывали?» — прошептала Галя.
«Никогда! Во-первых, хлопотно. Надо везти живой товар из Африки в Америку, а это, знаете ли, на любителя. Я не мог! Я не выносил стонов бедных рабов и, положа лапу на сердце, жалел их».
«Так вы были добрым пиратом?» — обрадовалась девочка.
«Не скажите, — охладил её кот Веденей. — Однажды я вздёрнул на рее испанского священника за то, что он отказался обвенчать меня с очаровательной гречанкой и заодно тут же на палубе отпустить мне грехи. А сейчас я всё чаще начинаю думать… Может быть, он не понял, чего я от него хочу? Ведь бедняга не знал английского языка».
«Вы знаете английский? — с уважением спросила девочка. — Вы — настоящий англичанин?»
Кот Веденей откусил конец сигары и выплюнул его.
«Англичанин корсиканского происхождения, — сказал он. — А почему моя родословная вас интересует?»
«Ну… мы с вами… не совсем чужие…» — напомнила Галя.
«Да? — кот Веденей грустно усмехнулся. — А благодарность? Подарок мог вам не понравиться. Но дама из общества должна уметь скрывать свои чувства. Нельзя же так, извините, визжать. Вы могли бы мне сказать: «Благодарю вас за усердие». И я был бы счастлив».
Девочка покаянно пообещала:
«Я вас всегда буду благодарить за такие поступки».
«Ну, это мы ещё посмотрим».
И кот Веденей окутался облаком сигарного дыма. Галя спросила:
«Вам нравится у нас в России?»
«Летом».
«А зимой?»
«Гм. Зимой… Вопрос — в лоб. Снег — это очень красиво, но о-оочень холодно! Если бы не русская печь, я бы совсем пал духом. Кстати, вы не помните фамилию изобретателя русской печи? Если он жив, я бы не поскупился на подарки».
«Я не знаю, и, наверное, никто не знает. Изобретателей было много, — сказала девочка. — У вас такая шуба! Неужели она не греет?»
Кот Веденей прикусил сигару и, морщась от дыма и от печали своего положения, передними лапами потряс на себе полосатую шубу, отчего пыль поднялась столбом.
«Видали? — сказал он с лютой тоской. — Я из неё не вылезаю всю жизнь. А так хочется приодеться!»
«Мне тоже», — призналась девочка.
«В восемнадцатом веке я ходил в бархате. В атласе. В брюссельских кружевах! В брабантских манжетах! — распалялся кот Веденей. — Я пил ямайский ром. Я-май-ский! Это был напиток… Ха-ха! Сейчас я должен притворяться, что обожаю валерианку. Между прочим, я её терпеть не могу!»
Как только он сделал паузу, Галя спросила:
«Скажите, какой век лучше — восемнадцатый или двадцатый?»
Кот Веденей поперхнулся дымом, вынул сигару изо рта и, унимая дрожь в лапах, пообещал:
«Сейчас».
«Я не жила в восемнадцатом веке…»
«Понимаю, понимаю».
«А вы жили?»
«Жил, — кивнул кот Веденей. — И что? Двадцатый век ещё не кончился! Не спешите убегать из него. Вернёмся к нашему разговору в первых числах января двадцать первого века. Благо ждать осталось не так уж долго».
Баржу тряхнуло, и девочка проснулась. Какое-то время, не открывая глаз, она ждала продолжения сна, а его не было.
Надо было обязательно спросить у кота настоящее имя! Постеснялась…
Пытаясь согреться, девочка зарывалась в сено и вдруг вспомнила, где она.
Через баржу валом валил туман, как дым, когда печь топят соломой, и девочка закашлялась. Катера «Орион» не было, а на кнехтах, обвив их чугунные шеи, качался обрывок пенькового троса.
Что случилось-то?
По-видимому, трос перетёрся, и ночью, в тумане, капитан не вдруг обнаружил, что ведёт один катер, без баржи. Сейчас отец спохватится, вернётся по курсу и найдёт Галю. «Орион» где-то здесь, рядом. Не мог же он уплыть на край света?
Галя сложила ладошки рупором и крикнула:
— Папа-аа! Папочка-аа-ааа…
Туман погасил её крик, как ветер пламечко свечи.
Над головой между клубами тумана открылся просвет, как чёрное озеро, и в нём плавали две звезды — белая и голубая. Никогда прежде Галя не видела таких блестящих звёзд. Откуда они?
Просвет затянуло туманом, и звёзды погасли.
Она не собиралась плакать, но слёзы, обгоняя друг друга, очень горячие, текли по щекам, и девочка, сморкаясь и постанывая, плакала всласть, оттого что всё хорошее в её жизни всегда кончается вот так.
А всегда ли?
Отчего она не может знать, что с ней будет через час, через день, через год, хотя как будто всё наперёд известно?
Галя зарылась в сено и лежала, прислушиваясь. Течение влекло баржу невесть куда. Днищем она цеплялась за галечник и от кормы до носа гремела, как железный бубен. Заблеяли овцы на разные голоса, и среди них выделялся рёв барана.
«Присмотри за ними, — вспомнила Галя наказ капитана. — Давай уж моряцкую лямку тяни до конца».
Нехотя она вылезла из сенной копны и всю её покидала в яму, на дне которой ревели овцы.
— Ешьте, ешьте, — говорила им Галя. — Голод — не тётка. На печь от него не залезешь.
Овцы хрустели стеблями, и Галя попыталась разглядеть их, но ничего не увидела в яме, пахнущей аммиаком и овчинами.
Лёгкие покалывало ледяным туманом, оттого что девочка когда-то болела воспалением лёгких, и она вспомнила свой сон и тёплую печь у себя дома в деревне Котловке.
В темноте показался подвижный огонь.
— Папочка! — закричала Галя. — Я тебя вижу! Я зде-еесь!..
Она сразу охрипла и подумала, что сорвала голос.
Огонь приближался, разгорался, расплывался радужинами. Боясь, что катер столкнётся с баржей и что к ней — к Гале! — никогда не вернётся голос, и радуясь, что всё обошлось благополучно и сейчас отец примет её на руки, девочка прыгала на месте, отчего железо гремело, производя предупреждающий грохот.
И шептала девочка счастливо и протяжно:
Поделиться книгой: