Помоги проекту - поделись книгой:
Все газетчики, держащие, по образному выражению Л. А. Кассиля, руку на пульсе времени, знают, как молодит, заряжает энергией это ощущение общего подъема, могучего движения вперед, победного преодоления трудностей. Из этого рождаются оптимизм и вера, от этого прибывают силы. И Фраерман, вернувшись с Кавказа, успевает не только успешно выполнять огромный объем служебной работы, но и настойчивее прежнего в свободные часы, а их очень мало, их приходится урывать у сна и отдыха, трудится над начатой повестью, над рассказами и стихами.
В 1926 году Фраерман снова заболел, и на этот раз тяжело. Болезнь на целых полгода приковала его к постели. Это и лишило его места на службе.
Выздоровев, Р. И. Фраерман нашел пристанище в популярнейшей в те годы газете «Беднота», которую редактировал В. Грандов, старый коммунист и опытный журналист, поручивший новому сотруднику делать четвертую информационную полосу. В лице Фраермана газета приобрела высококвалифицированного и необыкновенно деятельного работника. Истосковавшись за время длительной болезни по работе, он набросился на нее, как голодный бросается на кусок хлеба. Чего только не писал Фраерман, работая в «Бедноте»! И репортерские заметки, и информационные отчеты, и фельетоны, и очерки, и театральные рецензии, и обзоры с выставок, и даже роман с продолжением «Мухогорская любовь», печатавшийся во многих номерах «Бедноты» на протяжении целого полугодия.
В «Бедноте» свое сотрудничество Фраерман начал, разумеется, не с романа с продолжениями, а с репортерских заметок. Из номера в номер публикуются в 1927 году его зарисовки московского быта. «Мусорщики», «Шурум-бурум», «Вокзалы», «Очередь» — вот заголовки этих зарисовок, носящих характер жанровых сценок, созданных вполне в традициях старинной русской журналистики, берущих свое начало еще от распространенного в середине прошлого века так называемого физиологического очерка, от позднейших газетных зарисовок в духе А. Куприна, В. Гиляровского и многих других. Кое-что из газетных публикаций Фраермана сохраняет свое значение и для нас как живое, яркое свидетельство о нашем прошлом и, несомненно, могло быть издано.
В особенности это относится к очеркам, с которыми он выступает на страницах «Бедноты» в 1928 и 1929 годах, а в 1930 и 1931 годах на страницах той же газеты, правда, несколько преобразованной и переименованной в «Социалистическое земледелие». Фраерман в эти годы много ездит по стране, кстати, и это его близко роднит с такими непоседами, вдоволь помотавшимися по разным местам, как Паустовский и Гайдар. Центральная Черноземная область, Украина, Нижняя Волга, Кавказ, Ленинградская область, Псковская и Новгородская земли — вот география его очерков. Он пишет о социальных изменениях, происходящих в жизни советского крестьянства, о крепнущей сельской потребительской кооперации, о растущем отпоре кулакам, о крепкой спайке батрацких низов, а позднее о становлении колхозного строя, о первых тракторных бригадах, о начале выпуска отечественных комбайнов «Коммунар», о великой стройке — Днепрогэс...
И о чем бы ни писал Фраерман, на первом плане у него всегда человек, люди, перестраивающие жизнь и самих себя. Это часто подчеркивается даже заглавиями очерков: «О новой жизни и новых людях», «Люди на тракторе» и так далее.
Работа в «Бедноте» дала материал для двух книг Р. Фраермана — «22 на 36», письма из МТС, очерковая книга, и для повести «Вторая весна», получившей положительную оценку на страницах «Правды». Эта повесть пользовалась успехом у читателей, и когда автор ее вместе с А. Фадеевым, П. Павленко и А. Гидашом приехал несколько лет спустя на Дальний Восток, то газета «Тихоокеанский комсомолец», приветствуя каждого гостя в отдельности, отметила в числе наиболее популярных книг Фраермана и повесть «Вторая весна».
Представление об этой поре жизни писателя будет неполным, если не обратить внимание на то, что, наряду с журналистской работой, он упорно продолжал трудиться над повестями и рассказами. И при этом постоянное недовольство сделанным, плодотворное недовольство, диктующее неукротимое стремление двигаться дальше, неустанно совершенствоваться, овладевать трудным мастерством. Такое возможно только при огромной любви к своему делу и в светлую пору молодости, окрыляющей человека надеждами. И то и другое было.
Начав публиковаться в журнале «Сибирские огни» еще в 1924 году, Фраерман настойчиво шел к главной цели — к профессиональной писательской работе, выпуская книгу за книгой. В 1924 году в «Сибирских огнях» публикуется повесть «Огневка», в 1925 году в этом же журнале обнародован рассказ «На мысу», в 1926 году рассказ «Соболя» и поэма «На рассвете». Так из года в год писатель печатается в толстом журнале, его произведения находятся постоянно в поле зрения критиков и читателей.
Первая истинная и по-настоящему большая писательская удача пришла к Р. Фраерману в 1932 году. В тот год вышла его повесть «Васька-гиляк». Писал он ее с начала двадцатых годов. Давалась она с трудом. Ранние публикации, «На Амуре», «Огневка», «На мысу» и даже «Буран», могут рассматриваться как своеобразные эскизы к этой повести. В ней мы найдем многих героев, знакомых по этим произведениям, отдельные сцены, уже ранее набросанные, войдут в нее. Но все это будет переделано, переписано, как бы даже переплавлено, будет угадываться лишь однородность материала, но совершенно иная его обработка, иная отделка и компоновка, несравненно большая глубина и художественная завершенность.
Не случайно все, что предшествовало повести «Васька-гиляк», не переиздавалось потом автором. Исключение составляет лишь рассказ «Соболя» да стихи и поэмы, не имеющие, разумеется, прямого отношения к прозаической повести.
Подлинный художник начинается со своеобразия. Найти себя — вот первая важная цель. Но как не просто достигнуть этого! Тут не помогут никакие специальные упражнения, не годится никакая система профессиональной тренировки. Индивидуальную манеру как-то еще и можно выработать специальными упражнениями, да и то это весьма сомнительно. Найти себя — значит выработать свой взгляд на мир, свой образ мышления и только как следствие этого, свою манеру выражения, более всего соответствующую собственному индивидуальному характеру.
В те годы, когда Р. Фраерман выступал со своими первыми произведениями о гражданской войне на Дальнем Востоке, гремела слава Всеволода Иванова, публиковавшего одну за другой знаменитые партизанские повести. Успех писателя был прямо-таки оглушительным. Успех этот был вполне заслуженным. Повести Всеволода Иванова отличались ярким своеобразием и редкой по силе выразительностью. Р. Фраерман, как и Всеволод Иванов, тоже писал о партизанах. Материал, герои и обстановка, в которой они действовали, были во многом сходны. Казалось бы, чего проще — равняйся во всем на успешно работающего собрата. Но в искусстве это решительно невозможно. Истинный художник неизбежно полемичен. Утверждая свою индивидуальность, свое понимание и осмысление событий, он как бы полемизирует со всеми остальными своими собратьями и более всего с теми, кто ближе, с кем больше чувствуется, так сказать, опасное сходство. Разумеется, полемика эта не носит декларативного, открытого характера, тут все доказывается не словами, а делом.
От сходства с кем-либо и в чем-либо решительно стремился освободиться молодой писатель. В первую очередь его не устраивала грубовато-натуралистическая стилистика и определяемая ею образная структура и лексика, столь характерные для литературы двадцатых годов.
И когда издательство «Художественная литература» выпустило в свет в 1932 году повесть «Васька-гиляк», стало ясно, что в литературу пришел писатель самобытный, мастер тонкого рисунка, острого зрения, чуткого сердца. Вошел и заговорил легко, свободно, раскованно. Вошел и занял особое место, но, по скромности, став где-то в сторонке, словно бы боясь привлечь к себе слишком много внимания. И тем не менее тот, кто уловил его негромкое, но всегда достигающее сердца слово, тот поддался очарованию его таланта и с надеждой ожидал, что еще скажет этот проникновенный художник. И читатель никогда не обманывался в своих ожиданиях.
Сколько раз я перечитывал повесть «Васька-гиляк» и каждый раз буквально на каждой странице обнаруживал истинную поэзию в прозе, на которую невозможно не отозваться читательской радостью. Вот в первой же главе обнаруживаю описание утра, не утра вообще, а утра над приамурским таежным стойбищем, и любуюсь им.
«Утро было безветренное, морозное. Над проливом и редкими изгибами гиляцкой деревни небо казалось высоким, густым, но дальше, бледнея, падало на сопки и черную тайгу. Низко, над дальним мысом, стояло солнце, а на западе еще видна была луна, такая же, как солнце, белая, будто запорошенная снегом».
Каждый из нас много раз видел начало дня, но художник прибавил новые ощущения этим кратким описанием к тому, что уже известно. Ведь на Волге утреннее небо не такое. И на Украине, и в Прибалтике, и на Кавказе. В данном случае описано именно небо Приамурья, где есть сопки, тайга и светлеющая даль пролива, а над всем этим одновременно висят солнце и луна, будто запорошенная снегом, такая она прозрачно-белая. Тут привлекает не только точность, а и поэзия, терпкое ощущение холода и бледных переливов света.
Перелистываю страницу и снова останавливаюсь над двумя колдовскими фразами: «Лисы не было видно, только слегка темнел ее след, полукругом уходивший в голые кусты. Он лежал на снегу, как брошенная веревка». Сразу тут бросается в глаза вторая фраза, в которой след лисы уподоблен веревке. Это очень точно, очень зримо. Но и след лисы, полукругом уходящий в голые кусты, открывает перед нашим взором снежную даль. И эта первая, вроде бы малоприметная фраза в сочетании со второй, необыкновенно четкой, скупыми средствами создает пространственно обширную картину.
Измученный неудачной погоней, выходит на Амур Васька. И его взору открывается такая картина, что невольно жмуришься от неожиданной яркости: «Всходила луна, отражаясь в синих торосах. Снег зеленел, как трава».
В повести несколько раз описывается снежный буран. Бураны, метели, морозы в нашей литературе описывались многократно и очень выразительно, тут масса хрестоматийных образцов. И тем не менее Фраерман описал буран, разгулявшийся в Приамурье так, что его физически чувствуешь.
«Гудящая мгла разрывала снежную землю. Ветер был пронзителен, невыносим. У солдат из носу шла кровь, словно их поднимали на страшную высоту... Но ветер! Он шел навстречу, упираясь в грудь, зажимая нос, вдавливая глаза внутрь. Чтобы вздохнуть, надо было отвернуться... Звенел снег, ударяясь о пряжки амуниции и дула винтовок. Мертвели губы, леденели слезы, их приходилось отрывать вместе с ресницами... Ветер вгонял крик обратно в легкие, вызывая тошноту...»
Все это написано просто, без использования изысканных эпитетов, без единой метафоры, обыкновенными словами, а впечатление производит сильнейшее, запоминается надолго.
В повести очень много действующих лиц, она необыкновенно многолика. На каких-нибудь шести авторских листах описаны русские, украинцы, гиляки, китайцы, гольды, японцы, тунгусы... И каждый портрет выписан с такой четкостью, будто вырезан из дерева, а не соткан из слов, каждый на свой манер, со своим особым складом.
Партизаны Макаров и Кумалда, гольд Ходзен, красавица Тамха, злой Митька, старый шаман Най, японец Симото — все они настолько четко обрисованы, что каждый стоит перед глазами, запоминается своим внешним обликом, манерой держаться, говорить, характером. И на всем этом разноликом фоне ярче всех выписан, конечно, главный герой — Васька-гиляк. Ему уделено главное внимание, он с первой строки повести живет, действует, растет, развертывается во всю ширь своей вроде бы и несложной, но необыкновенно цельной, в чем-то чуточку загадочной и при всем этом чрезвычайно своеобычной натуры.
Повесть о бедном гиляке, становящемся борцом и деятелем, будто солнечными лучами пронизана и согрета любовью к людям труда, к представителям различных национальностей. Это поистине одно из самых интернациональных произведений в нашей литературе, так сильно прославившей братство людей всей земли. Писатель с большой любовью выписал образ главного героя и его народ. С каким неподдельным восторгом он описывает тунгусов, восхищаясь их честностью, добротой, смелостью. Как он восторгается гольдом Ходзеном, как мягко описывает Лутузу. Даже для простого японского солдата, по прозвищу «фабричная труба», человека рабочего, пришедшего воевать на чужую землю не по своей воле, найдены теплые слова. И то, что жестокий офицер посылает бесправного солдата на верную гибель, вызывает протест против действий одного и неподдельное сочувствие к другому. А как писатель любуется партизанами, могучими русскими людьми? Они сильны, мужественны, могучи сложением, добры сердцем, чем-то смахивают в его изображении на добродушных богатырей.
Любовь эта к людям глубокая, она коренится в том восторженном отношении, какое вызывает в сердце писателя трудовая удаль, рабочая сметка, сноровистость мастеровых людей. Герои повести — это умельцы, мастера, знатоки своего дела. С тонким знанием и самым добрым чувством повествуется о том, как они охотятся, разделывают рыбу, валят деревья, роют засольные ямы, пилят и плотничают... Писатель любуется делами рук человеческих. Не раз он с восторгом опишет гиляцкую нарту, прозванную за необыкновенную легкость «здравствуй и прощай», сработанную без единого гвоздика, прихваченную только ремнями и деревянными клиньями, но на редкость прочную и такую невесомую, что ее одной рукой может поднять мальчик.
И вся повесть мне представляется вот такой же ладно сработанной, легкой и прочной настолько, что ей и сносу не будет на долгом еще пути.
Повесть «Васька-гиляк» вобрала в себя часть того, что было накоплено личным опытом еще до того, как писатель стал комиссаром партизанского отряда, и даже до того, когда он редактировал партизанскую газету «Красный ключ». А между тем все, что было после этого, в особенности во время полугодового похода, дало так много интересного и важного, о чем непременно нужно было рассказать людям. К. Г. Паустовский назвал Фраермана «певцом Дальнего Востока». И это верно. Начав рассказывать об этом удивительном крае, о том, что там пережил и увидел, он не мог выговориться до конца. И у меня создается впечатление, что, проживи писатель дольше, он еще написал бы не одну книгу о Дальнем Востоке. Запас его впечатлений, душевной любви и благодарной памяти далеко не был исчерпан.
После завершения работы над повестью «Васька-гиляк» писатель не мучился над вопросом, чему посвятить следующую книгу. Ясно было, что надо продолжать рассказывать о том, что пережито и видено в пору боевой молодости на Дальнем Востоке. Не позволив себе сколько-нибудь длительной паузы, писатель садится за повесть о четырнадцатилетней тунгусской девушке Никичен и ее шестнадцатилетнем женихе Олешеке. Сначала судьба этих юных героев кажется беспросветной, но революция и рожденная ею новая жизнь сделают их в конце концов счастливыми. Новая повесть называется «Никичен». Однако она значительно шире судьбы юной героини. Это чистое по звучанию произведение отличается глубоким социальным содержанием.
Если в «Ваське-гиляке» описываемые события концентрировались вокруг главного героя, то новая повесть построена по иному принципу. Не упуская слишком далеко из виду главных героев, автор вводит в поле нашего зрения все новых людей и новые события, расширяя круг за кругом повествование. При этом повесть не утрачивает композиционной стройности, она крепко сколочена, емко и сжато написана. В повесть о юной Никичен привнесен и автобиографический элемент. В комиссаре партизанского отряда Небываеве легко угадывается сам автор.
Кругозор комиссара Небываева несравним с кругозором Васьки. Этим в значительной мере и объясняется иной ракурс в изображении положенных в основу повести событий и иной принцип их отбора. Разумеется, для повести строго выбрано лишь самое необходимое из того, что было во время полугодового похода из Керби в Якутию, а что-то и домыслено. И мы еще раз получаем возможность теперь уже не в строго документальном воспоминании, а в художественном преломлении проследить перипетии трудного похода, ближе разглядеть его участников. По-читательски нельзя не быть благодарным автору за то, что он с такой непосредственностью донес до нас романтику теперь уже далекой эпохи, сам дух неповторимого времени, к которому никогда не ослабнет живой человеческий интерес.
Славное и далекое время оживает в этой повести не только в воскрешенных художником событиях и судьбах людей, оно с пронзительностью заявляет о себе в точных деталях, метких штрихах, в бережно сохраненных предметах. В повести процитирован всего лишь один документ, но как сильно в тексте его запечатлен дух времени, высокая романтика и суровая правда эпохи.
«Комиссар Небываев знал свой мандат наизусть. Он был написан пышным языком:
«Идти к тунгусам. Учредить Советы. Вести революционный суд и расправу над врагами рабочего класса. Оказывать всяческое сопротивление японцам. И если справа и слева и кругом будут враги, то держаться до оказания помощи, или до смерти, или до победы над врагами трудящегося народа. Связи не держать по случаю непроходимости тайги, а действовать самостоятельно».
Текст этого документа очень мало отличается от текста мандата, врученного писателю при вступлении его в должность комиссара партизанского отряда. Вообще для художественной манеры Р. И. Фраермана характерно самое бережное отношение к документу, к факту и тем более к исторической истине. Не являясь ни в какой мере писателем-документалистом, он порой лишь легко прикасается кистью художника к факту или документу, но и этого прикосновения достаточно для того, чтобы все приобрело живую красочность и объем. При удивительной щедрости на поражающие своей яркостью детали, писатель все же чаще пишет скуповато, как бы сдерживая свое перо, свою фантазию, не слишком позволяя разбегаться своему приметливому глазу.
Р. Фраермана, как и всякого даровитого художника, помимо поразительной наблюдательности отличает тонкое чувство меры. Он, в сущности, никогда не бывает слишком красочен или слишком сух, слишком краток или слишком многословен. Все, что слишком, — все не для него. Он ясен, точен, выразителен настолько, чтобы его слово делалось живым. Это-то и позволяет ему быть экономным, кратким, сдержанным. Вот, к примеру, самые обычные для него две фразы, которыми описаны окрестности Чумукана: «Было видно море, плоское во время отлива. А направо лесная река, темная от сока корней, спешила к морю, выбегая на песчаные косы».
В первой фразе использован всего лишь один эпитет — море
Вообще искусство пейзажа у Р. Фраермана поразительно. Описывая тунгусский сход в Чумукане, на котором выступает комиссар Небываев, писатель как бы мимоходом вписывает это событие в огромную пространственную картину, на которой изображены земля, тайга, море и небо.
«Небываев поднялся с земли, поправил кобуру на поясе и открыл тунгусский сход.
Горели костры. Пылая желтым жаром, поднялась над морем луна. Свет ее был рассеян в воздухе, как мелкий дождь. За спиной тихо шумела тайга, а впереди билось о берег пустое море. Небываев говорил о Советской власти».
И опять при всей гигантской огромности картины поражает, какими скупыми средствами она набросана, с какой живописной выразительностью нарисована пылающая желтым жаром луна, свет которой рассеян в воздухе, как мелкий дождь.
Р. Фраерман, при всей свойственной ему сдержанности, художник эмоциональный, необыкновенно чуткий и душевный. Он очень чувствителен к человеческой боли, к физическому напряжению, к душевным тревогам и волнениям. Тяготы шестимесячного партизанского похода по глухой тайге через поднебесные перевалы, через гиблые болота и буреломные завалы, через едва преодолимые чащобы описаны в повести всего в двух кратких главках. А читаешь их будто большой роман, в котором неторопливо и обстоятельно развертывается полное напряженного драматизма повествование.
Повесть «Никичен» сложна по композиции. Ее кольцевое обрамление составляет история любви Никичен и Олешека, их трудного пути к семейному согласию и счастью. А внутри этого кольца — и тяжкий поход партизан, и очень сложная борьба с классовыми врагами, настолько увертливыми, что даже тогда, когда у них из-под ног выбита вековая опора, все равно, пусть на короткое время, они снова оказываются у власти, и рассказ об окончательном крахе предприятия американца Герберта Гучинсона, чей род из поколения в поколение безнаказанно грабил русский север и восток, и история японца Бунджи, нашедшего благодаря революции верную дорогу к достойной жизни, и, наконец, история гражданского мужания красавца Олешека, который чем-то немного напоминает хорошо нам знакомого Ваську-гиляка, но только совсем немного, разве что лишь сходством судьбы, так счастливо складывающейся под влиянием революционных преобразований. Олешек написан совершенно в ином ключе, весь образ его более грациозен, одухотворен. Это и естественно — перед нами влюбленный юноша, который борется прежде всего за свое личное счастье и лишь потом начинает осознавать, что его возможно достичь только в борьбе за общую счастливую долю.
В повести «Никичен» повествование свободно течет во времени. Начинается оно с событий 1920 года, потом перед нами возникают картины прошлого, затем за две главы до окончания повести читателю предлагается «Путешествие в настоящее», действие переносится в тридцатый год, что дает возможность показать героев в обстановке полной победы и окончательного становления советского строя. И все это написано настолько убедительно, скомпоновано столь органично, что не вызывает никаких недоуменных вопросов, не отдает какой-либо нарочитостью.
«Никичен», как и предыдущая повесть «Васька-гиляк», обнаруживает проникновенное знание автором материала, положенного в основу произведения. Этим в немалой степени объясняются и ее высокие художественные достоинства. Думается, две повести о гражданской войне на Дальнем Востоке смело можно отнести к числу лучших произведений Р. Фраермана и вообще к числу наиболее ярких творений нашей литературы о том незабываемом времени.
Вторая повесть еще больше утвердила положение молодого писателя в литературе, мастерство его было замечено отдельными критиками и более всего оценено писателями, среди которых мы можем назвать К. Паустовского, А. Фадеева, В. Гроссмана, А. Платонова, вкусу которых можно верить. Писатель по-прежнему держался тихо и скромно, стремясь не привлекать к себе излишнего внимания, сам он более всего заботился о совершенствовании мастерства, о том, чтобы следующей своей книгой обозначить новую веху движения вперед. Движение это не может быть торопливым, ибо «служение муз не терпит суеты». Этот завет Фраерман любил и строго чтил. Он день за днем неустанно трудился, сознавая высокую ответственность перед теми, для кого работал, и в особенности перед самой работой, перед тем делом, которое избрал для себя на всю жизнь. Пусть эта работа часто бывает мучительна, тягостна, выматывающе трудна, но она, как и всякая работа, способна приносить радости и наполнять сердце счастьем. Как и всякий человек, он мечтал о счастье для всех и для себя, стремился к нему, боролся за него оружием и словом. Он много думал об этом и твердо знал, что «не может быть счастья без любого труда, без сознания, что ты, твой труд нужны как воздух другим, твоим родным, твоим товарищам, твоему народу, твоей Родине».
Ради этого нельзя было щадить себя, отступать, когда трудно, довольствоваться сделанным, не стремиться совершенствоваться, всю жизнь настойчиво учиться.
Дальний Восток был близок сердцу писателя до последнего дня жизни. Его постоянно тянуло туда. О поездке на Дальний Восток он мечтал всегда, как о чем-то самом заветном, самом желанном. Поэтому не было радостней вести, чем та, которую однажды под осень 1934 года принес А. А. Фадеев. Он сообщил, что ЦК партии и газета «Правда» направляют на Дальний Восток писательскую бригаду и в ее состав включен Р. И. Фраерман. Еще раз посмотреть те места, где прошла молодость, где довелось воевать, совершать изнурительные и долгие походы, встретиться с боевыми друзьями и добрыми знакомыми — в такое счастье с трудом верилось. А когда поверилось, начали рождаться новые литературные планы, оживать старые замыслы, связанные с Дальним Востоком, и поездка казалась все более заманчивой.
Писательская бригада составилась из четырех человек: А. А. Фадеев, П. А. Павленко, венгерский поэт-эмигрант Антал Гидаш и Р. И. Фраерман. В сентябре 1934 года писатели поездом выехали в Хабаровск.
Отправляясь в поездку на Дальний Восток, Фраерман хотел не только оживить воспоминания молодости, но обязался писать для «Правды» очерки и рассказы и намеревался собрать материал для будущей повести, первоначальные контуры замысла которой начали складываться еще в Москве.
Дальний Восток в начале тридцатых годов привлекал к себе всеобщее внимание по крайней мере по двум причинам. Это были годы бурного освоения обширных и богатейших пространств, годы индустриализации края. Тогда строился Комсомольск-на-Амуре, ставший символом трудовой отваги молодого поколения тех лет. В вековой тайге вырастали новые города, заводы-гиганты, зарождались целые отрасли современной промышленности, прокладывались дороги. Дальний Восток был краем новоселов, куда целыми эшелонами ехали с запада строители и люди самых разных профессий, среди которых большинство составляла молодежь. Все это не могло не привлекать к себе всеобщего внимания.
Была и другая причина, по которой советские люди не спускали глаз с Дальнего Востока. На дальневосточных рубежах в те годы было очень неспокойно. Пограничные стычки, диверсии, нагнетание напряженности, воинственные угрозы империалистов — все это призывало к бдительности, заставляло быть в постоянной мобилизационной готовности. Именно тогда на страницах нашей печати снова замелькали ленинские слова о том, что хотя Дальний Восток и далеко, но край-то это нашенский. И народ преисполнился решимости отстоять этот край, чего бы это ни стоило. Мы помним эти слова великого Ленина и сегодня, их всегда будут помнить советские люди, и свое, кровное, родное они будут защищать всеми силами и средствами.
Одним из самых ощутимых результатов действительно творческой командировки на Дальний Восток явилась совсем небольшая, едва превышающая три авторских листа, повесть «Шпион», которая была написана вскоре после возвращения. Повесть эта примечательна тем, что она одна из первых вещей, написанных Р. И. Фраерманом специально для детей. До сих пор он, в сущности, ничего не писал специально для детей и о детях. Если «Васька-гиляк», «Никичен» и «Соболя» позднее стали включаться в сборники, издававшиеся издательством «Детская литература», так это следует объяснить лишь тем, что они оказались, что называется, в пору и юным читателям, которые во все времена, а в наше время в особенности, отбирают из так называемой взрослой литературы то, что действительно ценно и что представляет общий интерес. Случается, что произведения, написанные только для взрослых, получают особенно горячее признание у детей и становятся из поколения в поколение любимым чтением юного читателя, как это, к примеру, произошло с «Путешествиями Гулливера» Д. Свифта или с «Робинзоном Крузо» Д. Дефо. Примеры такие немногочисленны, они со всей определенностью позволяют судить о том, насколько строг подобный отбор. И то, что произведения Р. Фраермана выдержали требовательный экзамен, прошли очень строгий отбор, свидетельствует лишний раз о их несомненных художественных достоинствах, широком радиусе действия и большом запасе прочности, определяемом положенной в их основу жизненной правдой, способной интересовать и волновать не одно поколение.
Начиная с самого заглавия, повесть «Шпион» приобретает остроприключенческий характер. В этом жанре Р. Фраерман больше ничего не написал. Но какое мастерское владение продемонстрировал он в весьма скромном по размеру произведении. Само место действия продумано и строго выдержано в духе этого завлекательного жанра. Глухая тайга и океан, дальняя пограничная застава, колония прокаженных, рыбацкая бухта, все это расположено компактно, позволяет концентрировать описываемые события на сравнительно небольшом пространстве. Подбор персонажей в повести продуман с драматургическим лаконизмом. В «Шпионе» действуют пионеры, из них особо выделены двое — двенадцатилетний корейский мальчик Ти-Суеви и русская девочка Натка, пограничники, из которых читатель знакомится достаточно близко только с начальником заставы и рядовым Сизовым, влюбленный в тайгу лесовод, прокаженный, изуродованный страшной болезнью старик, стоящий у ворот колонии, которую местные жители называют домом ленивой смерти, страшная старуха Лихибон и, наконец, японский шпион майор Исикава Санджи Маленький. Описанные в повести события разворачиваются напряженно и сжато всего на протяжении двух-трех суток. На этом отрезке времени писателю удалось познакомить нас с напряженной жизнью пограничной заставы, мирным трудом дальневосточных рыбаков, с далекой таежной школой, бегло нарисовать колонию прокаженных, рассказать о заражении и гибели леса, убийстве замечательного человека-лесовода, о задержании и разоблачении матерого и ловко замаскировавшегося шпиона.
Уже по одному этому можно судить о том, с каким лаконизмом написана повесть. И хотя события в ней развернуты поистине с драматическим напряжением, и стрельба, и злодейское ночное убийство, и время от времени появляются страшные прокаженные, но и при всем этом повесть не утратила столь характерного для Р. Фраермана светлого и мягкого лирического звучания. Она вся пронизана светом, добром, сердечной теплотой и оставляет в душе читателя радостное чувство, укрепляет в нем веру в торжество справедливых и подлинно человеческих начал. А сверх всего этого она пронизана еще сильным патриотическим чувством, стремлением отдать все для любимой Родины. Вот Натка и Ти-Суеви, копаясь в яме, обнаруживают сверкающий камень.
«— Быть может, это золото? — сказала она.
— Может быть.
Ти-Суеви медленно закрыл глаза.
Он хотел представить себе эту яму полной золота, но не мог, так как никогда не видел его.
— Но если это золото, — задумчиво добавил Ти-Суеви, — то оно нужно нам самим, а не старухе Лихибон.
— Зачем нам золото? — спросила Натка.
— Мы сделали бы много самолетов и танков для Красной Армии, и сам Ворошилов сказал бы нам: «Ирбо, Ти-Суеви и Натка, — спасибо!» Сказал бы, как ты думаешь?
— Сказал бы, — горячо подтвердила Натка.
А Ти-Суеви продолжал мечтать:
— Я срыл бы горы, размолол бы скалы в песок и в глину, сделал бы берег ровным.
— Зачем? — снова спросила Натка.
— Чтобы наши танки могли ходить повсюду».
Вот чувства, определяющие мироощущение юных героев, да и не одних только юных героев повести.
Произведение это написано в трудный и напряженный 1937 год. На дальневосточных рубежах нашей страны тогда складывалась особенно тревожная обстановка. И недаром внимание всего народа, и нашей литературы в частности, было привлечено к этому краю. «Правда» и другие центральные газеты посылали на Дальний Восток писателей. Они выступали не с одними только очерками и корреспонденциями, а и с повестями, романами. Так, в те годы над своим большим романом «Последний из Удэге» работал А. А. Фадеев, из-под пера П. А. Павленко вышла повесть «На востоке», С. Диковский печатал свои патриотические повести, нашедшие самый горячий прием в широких читательских кругах, большой популярностью пользовалась и книга Л. Рубинштейна «Тропа самураев». Очерки, рассказы и повесть «Шпион», привезенные Р. Фраерманом из поездки на Дальний Восток, были ощутимым вкладом в это важное дело, взволнованным и горячим откликом на жившую в людских сердцах потребность.
Есть основания предполагать, что поездка на Дальний Восток ускорила созревание замысла самой знаменитой книги Р. Фраермана — «Дикой собаки Динго...». Замысел этот вынашивался долго, а написалась она поразительно быстро. Сам автор с некоторым изумлением признавался в этом: «И удивительно, эту книгу я написал быстро и даже с легким сердцем, в Солотче, в декабрьские морозы, за один месяц. Работал по ночам, выходил ненадолго подышать свежим морозным воздухом, когда ослепительно чистый снег был залит фосфорическим светом полной луны.
В январе 1939 года я ее перепечатал и отнес в журнал «Красная новь» Фадееву, даже не думая о том, какова будет ее судьба. Она была принята хорошо и напечатана в седьмом июльском номере журнала».
Итак, повесть, адресованная прежде всего юным читателям, увидела свет на страницах взрослого толстого литературного журнала, получив самое горячее одобрение его редактора А. А. Фадеева, человека доброжелательного, но одновременно и взыскательного. «Красная новь» в предвоенные годы пользовалась репутацией лучшего литературно-художественного журнала, в котором с особенным вниманием относились к художественным достоинствам и общественной значимости публикуемых произведений. Так что сам факт публикации того или иного произведения на страницах этого журнала являлся своеобразной аттестацией его несомненных достоинств.
Повесть сразу же была горячо принята читателем, хотя в критике единодушия в ее оценке и не было. Наряду с положительными отзывами появились и отрицательные, высказанные довольно авторитетными критиками, оспаривавшими главным образом не художественные достоинства произведения, а его якобы нежизненную основу, обвинявшие автора в том, что в основу повести он положил нехарактерную для нашей действительности ситуацию. К примеру, один из авторов на страницах журнала «Литературный критик» так и писал: «...в повести Р. Фраермана много реакционных черт». Он усмотрел в ней ложную проблему. Он утверждал, «что «Повесть о первой любви»... ставит проблему «простой», «естественной» жизни, проблему «возврата к природе», взаимоотношения цивилизации и природы».
Но время, к счастью, со всей определенностью рассудило, кто был прав: читатели или вот такие критики, даже мнимые свои претензии облекавшие в форму окончательного приговора, который никакому обжалованию не подлежит.
Что же в повести о первой любви, в ее содержании могло вызывать расхождения во мнениях? Сейчас, спустя три с лишним десятилетия после ее выхода в свет, при самом придирчивом чтении невозможно найти в ней то, против чего стоило бы с достаточным основанием, а тем более со страстной непримиримостью возражать. Сам предмет — первая любовь, зарождение в отроческой душе первого чистого, поэтического и прекрасного чувства, казалось бы, не дискуссионен, тут вроде бы не о чем спорить. На эту тему и до Фраермана написано достаточно много произведений, об этом писали и после него и еще будут писать, потому что тема первой любви относится к числу вечных, всегда волновавших и постоянно волнующих сердца людей.
Но давайте присмотримся к повести поближе. Главная героиня ее — Таня Сабанеева — школьница, пионерка, еще, по существу, ребенок. Она испытывает первое мучительное чувство любви, накладывающее сильнейший отпечаток на все ее поведение, мысли и чувства, причиняющее ей первые и достаточно сильные страдания.
Давайте честно представим себе, как к такому чувству, к таким переживаниям и страданиям еще и сейчас относятся в семье, в школе, в пионерской организации? Это в театре мы благосклонно и даже восторженно следим за всеми перипетиями любовного романа двенадцатилетней Джульетты и юного Ромео, а в жизни в подобной ситуации мы порой очень далеки от восторгов. И даже, к величайшему сожалению, бываем невероятно далеки от бережного и чуткого отношения к тому, кого посетило это возвышенное чувство.
И вот писатель написал книгу не о чем-то приблизительно похожем на любовь или только намекающем на это чувство, а о самой что ни на есть доподлинной первой любви. Да, любовь эта принесла мучительные страдания, как это почти всегда и бывает в жизни, если любят глубоко и серьезно. Но в то же время эта повесть о любви светлой, чистой, поэтической. Писатель заговорил прямо, без обиняков о сильном чувстве, посещающем подростков, отважился оттенить мечтания юной героини, параллельно поведав о драматических отношениях, сложившихся между умудренными жизнью людьми — отцом и матерью Тани Сабанеевой. Таким образом, героиня повести в довершение всего оказывается из распавшейся, как теперь принято говорить, неблагополучной семьи. Мать и отец Тани в разводе. И вот в городок, в котором живет Таня, приезжает ее отец со своей второй женой и вдобавок еще с приемным сыном. Приезд этот вызывает бурю переживаний в душе бедной Тани. Да и матери ее, продолжавшей любить ушедшего от нее мужа, тоже не сладко.
Тане надо определить свое отношение к отцу, к которому она тянется и не может не тянуться и которого готова винить в том, что они живут врозь. Не может она испытывать добрых чувств и к новой жене отца, и в особенности к его приемному сыну Коле, отнявшему у нее, она в этом поначалу совершенно убеждена, отцовскую ласку и нежность.
Нет ничего противоестественного в том, что Таня, еще не зная и не видя Коли, ненавидит его. Она будет ненавидеть и после того, как познакомится с ним, разглядит поближе в школе, где ей придется учиться с этим Колей в одном классе. А потом случится так, что девочка впервые в жизни полюбит... именно этого Колю. Полюбит, несмотря на то что рядом с ней, как тень, постоянно и неотступно находится преданнейший друг Филька. Он готов для нее сделать что угодно, поистине броситься в огонь и в воду, даже съесть стеариновую свечу с елки. Но любовь, как известно, прихотлива. Ей мало услуг и преданности. Так все острее и острее становится повествование. Эта острота достигает кульминации тогда, когда Таня, мучимая первым сильным чувством, даже ослепленная им, с жестокой прямотой спрашивает мать:
— Почему отец ушел от нас? Кто виноват в этом, ответь мне.
Как трудно отвечать на такие вопросы. Не каждый писатель поставит столь обнаженно и прямо подобный вопрос. Для этого нужна подлинная смелость, то истинное бесстрашие художника, которое позволяет ему, не отводя взгляда, смотреть правде в глаза. Именно таким художником был Р. И. Фраерман. Поставив прямо труднейший жизненный вопрос, он заставил свою героиню и ответить на него прямо и честно.
— Таня, — сказала мать, — люди живут вместе, когда любят друг друга, а когда не любят, они не живут вместе — они расходятся. Человек свободен всегда. Это наш закон на вечные времена.
Вопрос прямой и ответ прямой, не допускающий двоякого толкования, виляний и лавирования. Такой ответ требует мужества и напряжения, он дается не легко. Таня девочка чуткая, она поняла, что, может быть и не желая, причинила сильное страдание матери. Услышав ответ, девочка спохватилась.
«Тогда Таня решилась посмотреть на мать, сначала осторожно, снизу вверх, повернув шею, как маленькая птичка, которая, прежде чем сняться с ветки, ищет, нет ли в небе опасности.
Мать сидела неподвижно, высоко подняв голову. Но лицо ее выражало страдание, словно кто-то пытал ее долго словами или железом — все равно, но только ужасной пыткой.
«Кто это сделал?» — подумала Таня с болью, внимательно вглядываясь в лицо матери.
А с этого бледного лица смотрели на нее самые прекрасные в мире глаза — глаза ее матери, до краев наполненные влагой; она блестела на зрачках, и под ресницами, и в углах ее темных век.
— Не уехать ли нам лучше, Таня? — сказала мать.
Таня схватилась за грудь.
— Мама, — крикнула она с изумлением и с глубокой жалостью, — ты любишь его до сих пор!
Она обхватила рукою голову матери, горячей щекой прильнула к ее волосам, обдавая их своим детским дыханием.
— Мама, не слушай меня, не слушай, родная! Я ничего не понимаю больше. Все кружится передо мною...
— Мама, не надо уезжать отсюда, — шептала Таня, плача вместе с матерью».
С каким мужеством и вместе с тем с каким добрым участием написана эта сложная и ответственная в повести сцена, как точен психологический рисунок. Обе героини плачут, но эти слезы так естественны и понятны, что их нельзя принять за признак слабости.
Писатель не облегчает суровой правды, не пичкает своего читателя ее заменителями, разговаривает с ним со всей серьезностью, веря в его душевные силы и воспитывая в нем истинное мужество, готовность выстоять в трудных испытаниях. Можно только догадываться, сколько людей, прочитав приведенную сцену, начинали понимать то, что в жизни понять очень трудно, а поняв, чувствовали облегчение, обретали благоразумие и мужество.
Поделиться книгой: