Помоги проекту - поделись книгой:
Я привык наблюдать толпу, массы, и это отрадное, честное настроение киевлян, уверен, не может не проникнуть туда, за холодные стены суда, и там оно должно претвориться в мужественную правду и справедливость.
{26}
V.
В суде.
Около суда и в суде настроение особенное, повышенное, боязливое. Полиция всюду: и конная и пешая, почти запрещающая даже проходить около суда,.. Иду через несколько полицейских дозоров, расположенных в самом суде... Везде спрашивают, вежливо и предупредительно, билет...
Вот, наконец, я в раздевальной. Вот я и в зале суда... Народа еще мало... Начинают являться эксперты... Вот ксендз Пранайтис... Интересная фигура... Лойола принял бы его несомненно в самые близкие свои сотрудники... Седой, ершистый, стриженный, как и все ксендзы, плотно поджавший нижнюю губу, он углубился в чтение какой-то книжки, а сам... сам тщательно и осторожно наблюдает залу, словно высматривая кого-то, словно намечая жертву своего воздействия... Худой, матового цвета от седеющей бритой бороды, так густо пробивающейся сквозь щеки и подбородок, он вдруг неожиданно вспыхивает, и краска багряно-синеватой крови пятнами заливает его окостенелое лицо. Павлов, Бехтерев, Косоротов, Троицкий, Коковцов, московский ученейший раввин Мазе. Да как их много! Будет буря, будет бой, и твердо верится, что тысячелетняя наука не сдаст своих позиций перед натиском тьмы и невежества... Каково-то будет господину прокурору сражаться со всеми этими профессорами и академиками, среди которых есть европейские знаменитости!
Но где же Сикорский?.. Его нет, он болен. Ах, как мне искренно жаль, что я не увижу, что я не услышу этого редкого человека, который, вопреки всякому здравому смыслу, так охотно законопачивает невинных людей в сумасшедшие дома: достаточно вспомнить дело сектанта Кондрата Малеванного, который, благодаря экспертизе этого "ученейшего" мужа, полтора десятка лет протомился в казанском сумасшедшем доме, откуда и был выпущен здравым и невредимым с наступлением дней российских свобод первой русской революции 1905 г.
Томительное ожидание тянет душу... Публика съехалась, как на премьеру в оперу... Бесконечный треск разговора, {27} наряды, бинокли, модные шляпки, веселые лица, радостные улыбки... А ведь на самом-то деле мы пришли на похороны нашей жизни, нашей культуры, нашего сознания... Правда, начав за упокой, мы можем кончить за здравие, но все-таки... все-таки, пока что, вот уже два года тянется это канительное, ужасное дело, и мы присутствуем не при разборе обыкновенного убийства, а убийства с ритуальными целями, с целями человеческого жертвоприношения для ради господа... Ужасно сознавать, что, в сущности, суд уже состоялся, ибо он открыт, и официальная рука уже наложила свой штемпель веры в то, чего нет и не может быть: век канибальства уже за плечами истории народов, и киевское население, без различия наций, так же неповинно в нем, как и все культурное человечество.
VI.
Присяжные.
Ожидание кончилось...
- Прошу встать! Суд идет...-и суд, торжественно и важно, гремя регалиями своего судейского достоинства, вошел в залу заседания..
Состав присяжных самый обыкновенный, обывательский. Много крестьян, есть горожане, чиновники. После отвода в отпуска по уважительным причинам, выбраны 12 и 2 запасных. Попали в состав в большинстве крестьяне. В публике раздавались огорчительные мнения по этому поводу... А мне кажется, состав вполне хороший.
Наблюдая подобные же составы присяжных по сектантским делам, я всегда замечал крайне серьезное, совестливое, вдумчивое отношение крестьян к процессам подобного рода. Все зависит от того, найдут ли эксперты, найдут ли защитники дорогу к сознанию и сердцу этих простых людей, не привыкших к ученым разговорам. Такой состав присяжных всегда робок и, к сожалению, крайне редко решаются они расспросить хорошенько о том, что непонятно... И интеллигенция, приходящая в соприкосновение с народом по столь важным вопросам, вопросам науки и знания, должна всегда принять все и всяческие меры к популяризации этих знаний здесь же, в зале суда. {28}
VII.
Эксперты.
Но вот, что меня удивило и встревожило. Когда возник вопрос об экспертах, то вдруг было провозглашено постановление суда, что экспертам вовсе не нужно быть всем все время в зале заседания суда, что фактическая сторона дела совершенно не интересна богословам, что им можно гулять беспечно на свободе до конца судебного следствия.
А как там убивали с ритуальной целью и кто убивал, христианин ли, еврей ли, - богословов это почему-то не касается, а вот по книжечкам, по бумажкам они нам пусть расскажут... Оставили только тех, кто занимается судебной медициной... Почтенный профессор Бехтерев, очевидно, был крайне изумлен, что он был отнесен к... богословам... Он даже переспросил: ему-то оставаться или нет? Ему разъяснили, что он... он, собственно, причислен в Киеве к богословам... Стало быть, его наука, психиатрия, не нуждается в жизни реальной, не нуждается в тщательном наблюдении и анализе всего того, что происходило вокруг этой драмы, он может быть свободен до конца судебного следствия.
Процесс, по-моему, начался с ошибки, которую в начале заседания суда только чуть-чуть ощущали стороны, хотя и прокурор и защитники дружно настаивали на оставлении всех экспертов в зале суда... Нет, суд большинство экспертов все-таки освободил, предоставив право, правда, и без того принадлежащее им по закону, находиться по желанию в зале заседания суда когда угодно. Самый главный пункт процесса - это ритуал убийства, схема и форма поранений, вытачивание крови, способы ее собирания, хранения, предполагаемая ловля Ющинского Бейлисом и какими-то фантастическими евреями в опереточных костюмах... И господа богословы, и отныне причисленный к ним профессор психиатрии Бехтерев, могут отсутствовать и ничего этого не слыхать... Как же так? Кто же должен определять ритуал? Или господин Замысловский и Шмаков по Лютостанскому?
Для чего же были вызваны эксперты от науки, которые должны сказать свое беспристрастное мнение на основании всего материала судебного следствия и не только при помощи книжной премудрости? {29} А если все эти раны Ющинскому были нанесены, предположим, садистом, каким-либо киевским Джеком потрошителем, в мучении жертвы обретавшим величайшее наслаждение, кто будет определять это крайне распространенное среди преступного мира явление? Или может быть все те же всеведущие и всезнающие Шмаков и Замысловский, которым уже до судебного следствия стало "доподлинно известно", что "Бейлис подговаривал Козаченко отравить некоторых свидетелей", - как это заявил чуть ли не в первой своей реплике гражданский истец Замысловский, этот вождь думских черносотенцев.
Этот момент самого начала процесса должен был внушить серьезную тревогу в каждом, кто только отдавал себе отчет в роли и в значении свободной, независимой, научной экспертизы, особенно, в таких делах, где провозглашаются религиозные мотивы, столь часто имеющие прямое сходство с психопатологическими явлениями жизни.
Нет, эксперты от науки все время обязательно должны были присутствовать в течение всего процесса. Они обязаны, по той величайшей ответственности, которая выпадает на их долю, самым активным образом вмешиваться в процесс и, пользуясь законом предоставленным им правом, задавать через председателя все нужные для их научного мнения вопросы, проверять, проанализировывать каждый ответ свидетелей, которые и не предполагают, что тот или иной косвенный контрольный вопрос сразу может изменить всю картину следствия и суда. Надо всегда помнить, что суду присяжных, - особенно если состав его выясняется, как самый обыкновенный, обывательский, - необходимо помочь всесторонне разобраться, тем более в таком запутанном деле, тянувшемся более двух лет, имевшем множество наслоений, выросших в пылу горячей ненависти и злорадства, под натиском разносторонней агитации и прямых приказаний центральных властей петербургского царского правительства.
Такие процессы всегда чреваты громадными неожиданностями. Именно на экспертизу в этом процессе смотрел весь культурный мир, и блестяще представленные научные силы могли и должны были служить гарантией для всех, что и судейская истина восторжествует в киевском разбирательстве. Мнение экспертизы - вот самый главный и {30} центральный пункт этого суда как для России, так и для Европы и Америки.
И теперь, после окончания процесса, когда мы вспоминаем все обстоятельства суда, мы еще более убеждены в том, что отсутствие экспертов и их невмешательство в ход судебного следствия при допросе многих свидетелей является отрицательной стороной этого удивительного, неслыханного дела.
VIII.
Свидетели.
Делают перекличку и опрос свидетелей. Приходят они по группам. Какая разношерстная толпа: рабочие, мастеровые, бродяги, бездомные, очевидно, не имеющие ни профессии, ни ремесла, размалеванные девицы крайне подозрительного свойства, "союзники" из черной сотни, молодые люди с двуглавыми орлами в петличке, духовные лица, чиновник, элементы улицы, преступного мира и дети. Их человек десять. Как жаль детей! Робкие, измученные, украдкой входят они и жмутся друг к другу, к взрослым. Их опрашивают Иногда тихо, иногда крикливо отвечают они и робеют, как затравленные зверьки... Зачем детей вмешали в это ужасное дело?.. А вот она, девочка в шляпке... Как горько, как неудержимо плакала она там на лестнице, приговаривая утешавшей ее женщине: "я боюсь, я боюсь"...
Бедная девочка, какие кошмары о юных лет уже мучают тебя?..
- А вот это воры, -говорит мне какой-то присутствующий здесь седоватый мужчина.
- Как воры?..
- Да так, по воровской части...
Я изумляюсь.
- Живу я на Горе, грабежи у нас постоянные были, прямо хоть уезжай или беги... - рассказывает мне словоохотливый случайный сосед. - Полиция ничего сделать не может... Годика два пострадал я так... Ну, думаю, на полицию плохая надежда... Махнул на нее рукой... Стал знакомиться с ворами... Говорю: господа воры, снимите у меня квартиру, вам все равно где-либо жить надо... {31} "- Оно, действительно, - говорят они, - надо...
"И сняли... И что же вы думаете - все прошло... Хожу уж вот сколько лет у себя на Горе, как по Крещатику: ни кражи, ни разбою - все прекратилось... Только раз приходит ко мне околоточный и спрашивает: у вас квартируют такие-то? У меня, говорю... А у самого сердце так и упало: ну, думаю, беда, уберут от меня воров моих - пропал тогда я, жить будет нельзя, хоть убегай с Горы, а ведь Лукьяновка наша - красавица, Швейцария киевская...
" - А зачем, говорю, вам они нужны?
" - Да вот следователь вызывает... Там, где-то монашку убили, так вот подозрение на ваших квартирантов имеется...
И вот такой-то элемент в достаточном изобилии присутствует здесь среди свидетелей... А вот как раз ведут двух под сильным конвоем, пришедших прямо из тюрьмы. Одного, оказалось, привели по ошибке, но другой остался в свидетелях. Одного, уже осужденного, гонят откуда-то из Сибири по этапу. Один свидетель-арестант умер в тюрьме... И все это уголовные... Ясно, что в этом деле Бейлиса сильно замешана преступная среда...
А вот она, знаменитая Вера Чеберякова... Женщина худенькая, маленькая, но вся огонь и крепкая, железная воля.. Это она, покорительница и повелительница сердец жителей Горы, это она, страстная и порывистая, вертела всеми, как хотела... Это она обмотала вокруг пальца всех казенных н добровольных Шерлоков-Холмсов, оставшись твердой и неуязвимой при массе косвенных улик, которые крутятся над головой этого своеобразного мира, мира киевской Горы.
Интересно будет узнать этот мир...
IX.
Обвиняемый.
Что писать о нем, об этом самом заурядном еврее средних лет, лицо которого так всем хорошо знакомо?.. Вы его видели и в аптеке; и в университете, и среди рабочих... Черные, как смоль, волосы, зачесанные кверху, плотно и густо обрамляют его как будто бы загорелое лицо, сливаясь с аккуратно подстриженной густой, черной, закругленной {32} бородкой. Но он бледен и худ. Всмотритесь в него в профиль и вы увидите, как заострились скулы, как впали щеки, как бледен лоб... Два года и два месяца одиночной тюрьмы, два года и два месяца беспрерывных терзаний и мучений не могли и не могут пройти бесследно. Но он владеет собой. Только иногда, когда что либо резанет его изболевшее сердце, он вдруг исчезает из поля зрения слушателей этого ужасного процесса... Он припадает лицом к коленам и глухо, отрывисто рыдает, хрипя и стоная... Эти вопли и эти стоны волнуют всех.
В публике проносится тревога, лица морщатся и вот-вот, того гляди, у многих хлынут благодатные слезы... Суду, экспертам, громадной волне чиновничества, сидящего, там, за креслами суда; всем, всем делается не по себе...
Но почему же так мало говорят о нем, об этом главном лице процесса, которого объявили людоедом, заперли в камеру, засадили за решетку, окружили непроницаемым кольцом тюремной стражи?.. Ни в одном процессе нигде я не видел так много солдат возле одного беззащитного, смирного, запуганного подсудимого... Ведь даже общение с подсудимым его защитникам было обставлено совершенно особенными предосторожностями, в редчайших случаях применяемыми... Конвой каждый раз должен сдавать Бейлиса под расписку самому председателю, когда кто-либо из защитников пожелает говорить с ним наедине. Председатель должен допустить свидание и после свидания вновь сдать этого несчастного Бейлиса конвою под новую расписку, а конвой обязан, вновь принимая его, произвести тщательный личный обыск... Смотрите, сколько испишут бумаги, сколько потратят времени, сколько исполнят сложных формальностей, чтобы осуществить законнейшее право подсудимого всегда, во всякую минуту, общаться на суде со своими защитниками.
Его рассматривают в лорнетки и бинокли, но вот, что удивительно: даже эта публика, проникшая в залу заседания по особому ходатайству, очевидно, чувствует неправоту дела и в перерывах, в буфете, на лестнице, в коридорах, постоянно слышны возгласы: "ну, какой же он убийца? Не похож: он не может убить". А там, за прокурорской кафедрой, брат историка-профессора Виппера, товарищ прокурора Виппер, совершенно убежден, что и в наши дни среди нас {33} живут людоеды... Бейлис именно и есть этот людоед, пьющий детскую кровь во имя господа.. Как странно это видеть, как странно это слышать в XX веке мировой цивилизации!..
Что же сказать еще о, Бейлисе?.. Право, трудно... Вот, когда я увидел его в перерыве, успокоившегося, ласково смотрящего на конвойных, шутившего и разговаривавшего с ними, и когда я в глазах этих суровых солдат, видавших всякие виды, не нашел и искры озлобленности или предубежденности против того, кого приказано так тщательно охранять, я подумал: да ведь подсудимого-то собственно нет в зале заседания суда! Он отсутствует... Он где-то там схоронился за стенами суда, тот преступник, который действительно убил неповинного мальчика Андрея Ющинского, и что там, за судейским столом принимают все меры, чтобы возможно тщательней скрыть этого действительного преступника и тем помочь как можно лучше очернить этого несчастного Бейлиса.
X.
Гражданские истцы.
Не знаю, как и чем благодарить судьбу, что в этом процессе участвуют гражданские истцы, и при том такие прославленные на многих поприщах люди: мы говорим про господина Шмакова, - этого столба и утверждения всех "истин" "союзников" черной сотни, и про господина Замысловского, - этого вдохновенного борца с порядками и образом действия, так пышно расцветшими в сыскных и охранных отделениях всероссийской полиции.
Человечество именно обязано убеленному сединами Шмакову раскрытием на суде истинного мотива всего этого дела Бейлиса, который он почти гениально обнаружил...
Этот представитель "союза русского народа", приехавший в Киев, на удивление всех народов, доказать, что среди нас есть людоеды и кровопийцы в прямом, а не в переносном смысле, особенно старательно допрашивал отца диакона, учителя покойного Андрея Ющинского, присутствовавшего на похоронах этой юной жертвы преступной руки.
Страстность и настойчивость допроса гражданского истца {34} Шмакова передалась отцу диакону, и он воспылал прекрасной мечтой стать глашатаем истины, и взял, да и грянул:
- Как тело предавали земле,-да-а!.. Так вот, как из тучи, посыпались в народ прокламации,-да-а!.. Мы сейчас схватили их, да-а!.. Преступники, думаем, совершают покушение на тишину и порядок и... стали читать...
- Что же-с вы прочли?..-заюлил тюленеобразный Шмаков.
- Прочли мы нижеследующее: православные-христиане, Андрюшу Ющинского замучили жиды. Православные-христиане - бейте жидов!.. Да-а!..-И отец диакон покраснел и сильно крякнул...
Коротко, ясно, вразумительно!..
Шмаков - этот новоявленный любитель истины - так и сел, точно его оглушили огромной дубиной, раскрыл рот, таращит глаза, что-то бурчит, хрипит никому непонятное!..
Минута была замечательная, напряженная...
Вы должны знать, что Бейлиса арестовали далеко после раскрытия убийства, когда процессу захотели придать характер ритуальности. А тут на суде вдруг устанавливается отцом диаконом, что сейчас же, как только нашли Ющинского, господа союзники еще без суда и следствия уже стали обвинять евреев в убийстве Андрюши с определенной ритуальной целью и на этом основании решили учинить погром! Вот один из ключей этого необыкновенного для всего цивилизованного мира процесса, - один из тех ключей, которым будет открываться ларчик истины.
Так вот оно что! Еще на похоронах Ющинского, вскоре, как только его нашли, вы, господа погромщики, уже знали убийц и мотивы убийства и призывали к погрому еврейского населения!
Так вот оно, откуда идет эта история о ритуальном убийстве! Так вот они - источники мудрости и знания господ современных ритуалистов! Воистину великолепно! Да ведь одно это обстоятельство сразу переворачивает все!.. Да ведь здесь какая-то политическая махинация, чей-то расчет, какое-то ловление в мутной воде драгоценной рыбки!.. И все это открыл господин Шмаков, поборник союзнической истины и справедливости... Правда, этими словами отца диакона он был сильно взволнован, даже потрясен... Прекратил {35} почти допрос и надолго умолк, а его бледное, желтоватое лицо осунулось и сделалось мертвенно-бледным, так что мы, публика, боялись, как бы чего не случилось дурного с этим старцем... Оно и понятно: как не волноваться, когда знаешь, что именно ты и есть виновник громадной важности открытия...
А господин Замысловский, этот все насчет тайной полиции - разоблачил ее уже в достаточной мере: статью закона применила ту, которую не имела права применять, запугивала и застращивала свидетелей и подозреваемых, кого-то брила, кого-то красила, лишь бы в чем-то кого-то уличить, одним словом, тайная полиция нарушала закон решительно на каждом шагу, и даже страшно становится за обывательскую жизнь, и так и хочется сказать, опираясь на разоблачения Замысловского: да ведь это, милостивые государи, какая-то каморра, маффия... Ведь так жить нельзя! Господин Замысловский, вносите скорее законопроект в Государственную Думу об уничтожении что ли этих явно преступных "сообществ" - вот прямой вывод из слов, произносимых на суде гражданским истцом г. Замысловским.
Но у меня мелькнула мысль: да, может быть, в Киеве полиция-то еврейская! Навел справки - оказывается, нет: полиция в Киеве воистину "истинно-русская"... Вот тут и разбери!..
Есть и еще гражданский истец самый юнейший из "стаи славных". Он носит славную фамилию Дурасевича. Долгое время признаков жизни не проявлял, и на какой предмет находился он в процессе - это тайна, от нас сокрытая, которая, может быть, обнаружится после.
XI.
Дети-свидетели.
Вечер... Одиннадцатый час... Суд приступил к допросу детей... Один за другим идут малыши. Редко кому исполнилось теперь четырнадцать лет. Все мелкота... Некоторые отвечают очень бойко, другие крайне стесняются, путаются, сбиваются...
- Когда вы последний раз видели Андрюшу живым? {36} - Да так, вчера его нашли, а я сегодня его видел...
- Как, вчера нашли убитого, а вы сегодня видели!..
- Да, да... - спешит подтвердить испуганный мальчуган.
Сдержанный, добродушный смешок проносится по зале суда...
Мальчику разъясняют, что он говорит... Он виновато обдергивает курточку, переминается с ноги на ногу и, сообразив, в чем дело, чуть слышно выговаривает:
- Вчера его видел, а сегодня нашли...
Но, ведь, и это не соответствует действительности: Андрюшу долго не находили.
Мальчики бледны, измучены, они протомились целый день взаперти, переволновались, но их все допрашивают и допрашивают...
Так и хочется сказать: отпустите же их, ведь им давно спать пора!.. И только, в первом часу ночи кончается допрос детворы первой группы...
Как жаль, как тяжело смотреть на них, на этих ребят.
У одного спросили:
- А повестку вы получили?
- Получил...
- А раньше получали повестки?
- Нет, это первая, в жизни...
- Как, а разве следователь вас не вызывал?..
- Нас тогда целым классом сразу водили...
Вот оно как: целым классом!.. Только представить себе, что влил этот допрос в души малышей. Не забывайте, что их первый раз допрашивали два с половиною года тому назад, и тогда они были совсем малыми ребятами, только что начинавшими школу... Педагогическому миру следовало бы поднять вопрос о детях, вызываемых на дознание в суд или в полицию: если уж совершенно нельзя избежать этой страшной язвы воспитания, которая должна калечить душу ребенка на всю жизнь, то, по крайней мере, дети должны быть охраняемы в таких случаях родителями или родственниками, тем более, как из этого процесса все более и более выясняются, что приемы розыска и дознания, практикующиеся теперь в России, распространяющиеся и на детей, вызывают истинное изумление. Все более и более накопляется этот крайне ценный {37} материал о деятельности наружной, уголовной и охранной полиции, который с такой старательностью обнаруживает г. Замысловский, преследуя свою узенькую и странную идею, высказанную им еще в Государственной Думе, что ритуальные убийства совершаются при помощи подкупленной полиции.
В результате допроса детей дано лишь то положительное сведение, что они, играя с детьми своего возраста, без различия вероисповедования, не пропадали в еврейских домах для приготовления мацы... Но, право же, не стоило бы калечить эти детские души таким громадным нравственным потрясением и тяжелыми переживаниями из-за того только, что некоторые, не желающие учиться, вздумали на весь свет утверждать то, чего нигде нет во всей вселенной.
XII.
Публика.
С напряженным вниманием слушает публика процесс, отмечая каждую мелочь, все сопоставляя, сравнивая...
Настроение любопытства на второй же день, особенно после прочтения обвинительного акта, сразу круто изменилось... Вдруг все насторожились... Вслух были сказаны слова, оттуда, с судейского стола, что вот тот, кто сидит там, на скамье подсудимых, обвиняется в соучастии в людоедстве... Вслух были оглашены различные подробности дела, утверждения якобы ученейших людей, отныне соединенных неразрывной цепью солидарности: верного последователя Лойолы, ксендза Пранайтиса и достойного мужа науки, профессора Сикорского... Эти кровью несуществующего ритуала спаянные братья теперь вошли в историю русского позора и оскорбления всей научной мысли. Публика все это усмотрела, всколыхнулась, заволновалась и словно поняла и свою долю ответственности за все то, что совершалось там, в стенах киевского окружного суда...
- Я - человек убежденно правый, - говорил один из присутствовавших в публике, почтенного возраста, - но я везде говорю громко: стыдно жить на свете, когда знаешь, что могут возникать в наше время подобные дела... {38} И все более и более слагается мнение, что здесь в этом деле "подведена мина", как мне прекрасно формулировал сущность процесса простой человек с улицы...
Будем же терпеливо ждать, когда, наконец, всесторонний анализ всех обстоятельств дела вскроет этот гнойный нарыв нашей современности.
XIII.
Пресса.
Знает ли Россия какой-либо иной процесс, за которым с таким напряженным вниманием следили все не только у нас, но и в Западной Европе и Америке? Отчего к этому делу такое исключительное внимание всех?
Люди, помешанные на евреях, конечно, думают, что это дело раскричали они, "евреи". На самом же деле совершенно иные причины заставили всколыхнуться весь мир. Современное культурное человечество не хочет я не может мириться с мыслью, что имеется хоть тень какого-либо основания предполагать, что в XX веке, когда люди побороли атмосферу, когда действуют беспроволочные телеграфы, радий и икс-лучи, когда политическая и социальная жизнь во всех странах, даже самых отсталых, так сильно шагнула вперед, среди нас живут и ходят людоеды, кровопийцы, нуждающиеся в человеческой крови для божественных жертвоприношений... Нет, этого нет и не может быть!.. Вот почему равно во всех частях света и светские и духовные лица, и ученые, и литераторы, и рабочие, и капиталисты, и короли, и представители самых крайних политических партий, и проповедники, и артисты, и писатели - все, все как один, каждый по мере сил своих, кричат, что есть силы, что нет и нет того, что вы, господа черносотенцы, любители политических махинаций, так тщательно, но тщетно хотите утвердить в жизни. И я убежден, что по мере того, как этот процесс будет подвигаться все вперед и вперед, общественная совесть будет еще более обеспокоена, и она властно и твердо везде и всюду потребует одного решения, согласного с истиной.
Представители прессы не только русской, но и иностранной внизу и наверху заняли места, битком набившись {39} всюду, где только можно... Телеграф работает так, как никогда, кажется, еще не работал в Киеве. Какое-то лихорадочное чувство охватывает всех. Все волнуются, все чувствуют, что это не простой уголовный процесс, а нечто значительное и важное. Не о Бейлисе идет здесь речь, а о целом еврейском народе, и не только о нем, но и о всей русской культуре...
Я не знаю другого процесса, в котором такую огромную роль сыграла бы пресса своим ежедневным газетным обстрелом всего цивилизованного мира, который мы наблюдали в эти знаменательные тридцать пять дней. Десятки корреспондентов с энергией и нервностью, присущей представителям этой профессии, без устали, с утра до ночи, проводившим в стенах суда, через телеграф, телефон, почту, кондукторов железных дорог, частных и нарочных курьеров, разносили по всему свету сведения о малейшем зигзаге, о малейшем изменении в ходе процесса, в настроении публики, защитников, судей, прокурора, присяжных...
Здесь, в этом маленьком помещении на хорах, в поднебесье киевского окружного суда, в этом прокоптелом грязном судейском буфете и коридорах, здесь временно была развернута лаборатория общественного мнения. Отсюда кидались все сведения о процессе, все лозунги дня по отношению к этому делу, подчеркивались те или иные стороны его, давая возможность там, в столицах России и мира, в городах широкой провинции разрабатывать в редакциях общественные мотивы и побуждения, оценивая и переоценивая то или иное выступление, то или иное мнение общественных групп, представителей общественного мнения. И не думайте, что там, в Киеве, все было бесстрастно, хроникерски спокойно... Нет, там отзывались все направления, все страсти широкого политического горизонта, на который распространилось влияние этого небывалого процесса...
Я хорошо помню то смятение, почти ужас, который охватил черные ряды представителей мракобесной печати, когда разнесся сначала робкий слух, быстро окрепший, нашедший какие-то подтверждения и покатившийся, наконец, повсюду, как сама истина, слух о том, что Сингаевский сознался в тюрьме, что именно он и есть убийца Андрея Ющинского, и что он сейчас здесь, на суде, открыто признается в этом.
Поделиться книгой: