Древности Константинополя

Городские стены. Ворота Мевлеви-Капу

Мечеть Кахрие-Джами. Мозаики наружного притвора. Рождество Христово

Прямой путь отсюда ведёт, кстати, к следующим воротам, Мевлане-Капу, – древние Меландийские ворота, названные так потому, что дорога через них вела в деревню этого имени. Башни ворот и стены кругом сильно пострадали во время осады турками. Дальше идешь к воротам Пушечным или Топ-Капу, находящиеся на расстоянии четверти часа ходьбы, и здесь память о знаменитой последней осаде ещё живее охватывает вас, – разрушение всё яснее говорит вам о падении Византии. Знаменитые ворота Топ-Капу названы так потому, что Магомет II громил их из громадной пушки, специально отлитой одним ренегатом, и известны тем, что около них, по свидетельству византийских хроникёров, пал, сражаясь впереди устоявшего до конца отряда, последний византийский император. Ворота представляют крайне разрушенный вид. Но это разрушение так свежо, как-будто оно случилось всего лишь несколько лет тому назад, а не четыре столетия; между тем, руины на север от ворот поросли уже громадными деревьями. Если смотреть на стены с внешней стороны, всюду видишь глубокие бреши, а местами стена совсем перерезана и сбита до основания.

Мы остановились у знаменитых исторических ворот Топ-Капу. Войдём внутрь этих ворот. Пыльная улица идёт там, совсем укрытая высокой стеною – вторым поясом, который отлично сохранился, хотя его башни до половины сбиты. Стоя в тени у стены, видишь в обе стороны чудную перспективу этой улицы, на несколько вёрст расходящейся по обе стороны вниз. Ворота Топ-Капу стоят на самом высоком пункте константинопольских стен и служили главной мишенью для орудий Магомета. В древности ворота именовались по церкви св. Романа, основанной, по преданию, ещё императрицей Еленой. От этой церкви и многих других, здесь бывших, нет и следов, но в новой греческой церкви св. Николая, у ворот, можно видеть множество остатков византийской и даже древнехристианской эпохи. Не любопытно ли, что окрест ворот доселе держится ещё население почти исключительно греко-армянское и, кроме греческой церкви, есть и армянская, тоже во имя св. Николая? И чем иным объяснить, кроме преданий, то, что христианское население – а в Стамбуле, следовательно, и торговое – продолжает жить здесь, отрезанное от центра своей деятельности? Правда. К воротам Топ-Капу шла раньше конно-железная дорога, но избави Бог было летом предпринимать по ней поездку через весь Стамбул! По узенькой, бесконечно длинной улице, обставленной жёлтыми, коричневыми и кроваво-красного цвета бараками, на двух чахлых лошадёнках тащилась эта конка от моста Галаты до ворот два часа, т.е. ровно столько, чтобы если и не свариться совсем от жары то, во всяком случае, окончательно потерять интерес к поездке по причине отчаянной духоты карет. Безотрадные виды кварталов прежних янычар нагонят на вас такую же скуку, как и полинялые лохмотья, выставленные под громким именем «Музея янычар» на Ипподроме. Зато, вылезя перед воротами из кареты и разглядев картину, расстилающуюся направо от вас, вы можете воочию убедиться, почему о Стамбуле можно и доселе говорить, как о становище большой орды. Обширные поёмные луга – чаир сходят вниз по реке; за нею подымаются бесконечные, но крайне жалкого вида, новые огороды. И всюду в окрестности, на несколько вёрст, грязные бараки и такие же палатки укрывают густое население цыган, выбравших самое грязное и болотистое место. Рои мальчишек и девочек, как насекомые, обсыпают вас со всех сторон, прося милостыни, когда вздумаешь взойти на стены, на полдороги между Топ-Капу и Адрианопольскими воротами. Стены здесь, с внешней стороны почти совсем сравнены с землею и имеют вид небольших мусорных холмов, идущих в линию. Вот, однако, и Адрианопольские ворота, важнейшие после «Золотых»: через них направлялись все сообщения со странами Балканского полуострова, движение торговое и стратегическое. Узкая, но мощёная дорога вела к ним от центра города, – так называемая «средняя» или главная улица, и шла к Адрианополю и далее к берегу Дуная. И теперь эти ворота оживлены более остальных: отряды навьюченных ослов и стада баранов, стеснившихся в проходе, живо напомнили нам Рим и ворота св. Севастьяна, выходящие на Аппиеву дорогу. Это сходство усиливается ещё тем, что и здесь, по обоим сторонам дороги и под стенами, тянутся обширные кладбища.

Pис. 13. Мечеть Кахрие-Джами, бывший монастырь

Pиc. 14. Мечеть Кахрие-Джами. Мозаика наружного притвора

Разница та, что здесь на этих кладбищах хоронят и доселе, хотя и очень переполнено кругом всё место. Тысячи мраморных и раскрашенных столбов с чалмами видны повсюду в густой зелени кипарисов; видно, есть и охрана и забота. Эти памятники мёртвых смотрятся свежее, веселее тех жилых домов, которые в самом унылом беспорядке разбросаны внутри города: тот, кто полагал бы руководствоваться здесь планом разыскивать улицы и держаться определённого направления, ничего бы не нашёл в этой части Стамбула.

В этой глуши, кроме деревянных построек, есть только наскоро собранные из камней и мусора хижины. Справа от ворот стоит большая мечеть Мири-Мах, построенная на месте древней церкви во имя св. Георгия. Поднявшись от неё налево, к стенам, на которых различаются здесь даже каменные внутренние лестницы, выходишь на большое пустынное плоскогорье с чудным видом на город. Под холмом ютится здесь древний монастырь «Спаса в Хоре», ныне мечеть Кахрие-Джами, один из первых после Софии памятников Константинополя. Недавно ещё почти совсем неизвестная, с трудом находимая в этом глухом углу, древняя церковь теперь посещается почти всеми туристами. Бедная снаружи, закрытая почти отовсюду, помещённая в безлюдном и нищенском квартале, церковь эта сохранила открытыми свои древние мозаики, не только единственный памятник этого рода в Константинополе, но мало имеющий себе равного и на всём христианском Востоке. Мозаики эти отлично сохранились и по красоте своей давно уже вызывали варварские попытки разных любителей-французов и англичан купить их для Лувра или Британского музея. Монастырь «Хора», т.е. «загородный», построен был ещё в VII столетии, но мозаичная роспись его относится частью к XI–XII вв., а окончательная его отделка – к началу XIV века, при Феодоре Метохите, известном учёном, астрономе и государственном деятеле. Весьма оригинальное и характерное обстоятельство спасло часть мозаик от штукатурки. Средний неф, крытый куполом, отделён глухой стеной от обоих нартексов или продольных папертей, как и от бокового южного предела, и связан с ними только двумя дверьми. Мусульмане поэтому нашли, что, закрыв штукатуркою две мозаики среднего нефа, сбив в нём лики на скульптурах и проделав узкую лазейку в мечеть сбоку, они сделали всё, что нужно, и на этот раз пожалели штукатурки. Таким образом уцелели почти все мозаики (все они изданы в фототипическом атласе Русским Археологическим Институтом в Константинополе в 1906 г., при XI томе Известий) обоих нартексов и фрески в приделе. Прямо против входа, над дверью, большая фигура Спаса с Евангелием представляет нам византийский подлинник киевских и сицилийских изображений: белокурые волосы золотистого тона или цвета льна струятся по сторонам головы, округлая борода и величавый, строгий тип лика – всё отличает древность этого изображения.

Мечеть Кахрие-Джами. Мозаики наружного притвора Бегство в Египет.

Мечеть Кахрие-Джами. Мозаики наружного притвора

Рис. 15. Мечеть Кахрие-Джами. Мозаики наружного притвора

По сторонам, в купольных сводах и люнетах, на арках и под ними – серия мозаических изображений из Протоевангелия. Легендарное направление духовной литературы христианского Востока в VII–X веках повело к оригинальной обработке благочестивых, хотя часто апокрифических сказаний и преданий. Век Македонской династии и Комнинов, в лице замечательных женщин этой эпохи, принёс с собою особенно оживлённое почитание Богородицы, обставив окончательно обрядовую и легендарную его стороны и передав их Западу. Иконопись широко пользовалась этими сказаниями и мистическими дополнениями к Евангелию и вносила новое, богатое содержание в христианское искусство. Нартексы монастыря Спасова посвящены: первый – жизни Спасителя, второй, внутренний – жизни Марии. В первом замечательны своею чудною сохранностью несколько картин. Сцена Рождества Христова, написанная по церковной песне: «Слава в вышних Богу и на земле мир, в человецех благоволение», – наивно передаёт во всей обстановке скромное рождение Спасителя мира, окруженного бедными пастухами, – эту заветную мысль древнего христианства, сохраненную Византией. В стороне от яслей дремлет Иосиф, пластически изображая собою и наступившую ночь, и мир на земле. Другая картина представляет путешествие в Вифлеем. Среди дороги, в глухом каменистом овраге Мария, почувствовав, что наступило ей время родить, обращается к Иосифу, прося снять её с мула. Ещё оригинальнее, но с той же основной идеей, представлена апокрифическая сцена записи Иосифа и Марии во время объявленной народной переписи. В портик богатого дворца, на курульном кресле, восседает в пурпурном облачении префект, окружённый воинами. Писец или секретарь записывает в свитке показания, отобранные от Иосифа и Марии, явившихся в сопровождении толпы народа. Их униженное положение, робость Девы, стоящей однако, впереди и отвечающей за Иосифа, вызывает сочувствие только у воина, который, преклонившись перед нею, кладёт руку себе на грудь… Пессимизм времени находил мало добрых людей на свете, и этот воин – наверное будущий сотник Лонгин, раскаявшийся в своей жестокости при распятии Христа. И много таких, наивно переданных, но освященных высокою мыслью подробностей рисует нам детство Христа, изображенное здесь в мозаиках или в иллюстрациях рукописей. Так мало мы знаем византийское искусство, когда считаем его исключительным выражением деревянной церемониальности и бессодержательной помпы! Как раз наоборот: именно в самое неблагоприятное, позднее время в этом искусстве господствует какая-то болезненная сентиментальность, и оно не довольствуется даже Евангелием, когда дело идёт об идее, его питающей и выраженной Христом в призыве нищих духом, кротких, плачущих и гонимых за правду. Лёгкий, светлый тон мозаик внешнего нартекса близок к фресковой живописи и придаёт им особый характер. Напротив, тон мозаик внутреннего нартекса – сочный и густой, с преобладанием лиловых колеров, пурпурных одежд и синего или золотого фона. Лиственные орнаменты лучшего византийского стиля окаймляют десятки сцен, в которых роскошная обстановка гармонирует с импозантностью общего впечатления. Здесь рассказана жизнь Девы, а в куполах колоссальные образа пророков, Её предвозвестивших, и мудрецов, о Ней гадавших, служат торжественной обстановкой Марии, этому прообразу Церкви, утверждённой на земле. Большие мозаические изображения Иисуса Христа с предстоящею Мариею и апостолов Петра и Павла находятся по сторонам входных дверей, над которыми перед Спасителем изображен и сам патриций Феодор Метохит, в зелёном шелковом опашне и шелковом же тюрбане. Кроме обезображенных изображений Христа и Богородицы, в главной церкви сохранилась только облицовка стен из дорогих мраморов.

Рис. 16. Мечеть Кахрие-Джами. Мозаика внутреннего притвора. Ап. Петр

Рис. 16. Мечеть Кахрие-Джами. Мозаика внутреннего притвора. Ап. Павел

Скульптурные же изображения, хотя с отбитыми ликами, сохранились и в южном пределе. Но там же все стены, своды и куполы были украшены некогда фресками, от которых остались лишь несколько больших фигур, части сцен и роспись куполов. Между тем в этих фресках столь же много любопытного и, что главное, кто видел ранние фрески джиотовской школы во Флоренции, в Ассизи, тот не может не быть поражён их сходством. Это один из крупных фактов, доказывающей связь ранней итальянской живописи с Византией.

Из мечети Кахрие стоит сделать особую экскурсию для осмотра того северного урочища Стамбула, которое играло главную роль в позднейшую эпоху Византии, под именем Влахерн. Идя от мечети по улице, идущей под стенами, вы скоро приходите к месту, где в стене имеется проём. Теперь брешь заделана невысоким забором, чтобы оградить христианское кладбище, расположенное по ту сторону стены. Но, очевидно, забор сделан очень недавно, и на постройку его взят мусор, тут же лежащий; существует же , между тем, эта брешь с 29 мая 1453 года. Здесь каждый фут стен представляет собою исторические воспоминания. Выйдем вновь из Адрианапольских ворот и пойдём к этому месту. Стены образуют здесь вдающийся внутрь города угол; его поле занято христианским кладбищем, носящим имя «Поля суда и трибунала». Угол образовался потому, что Феодосиева стена шла отсюда, круто поворачивая к Золотому Рогу и минуя квартал Влахерн, оставшийся вне стен. Чтобы оградить затем и этот квартал, Ираклий повел вновь под прямым углом стены и обвёл ими весь Влахерн до Рога. Когда идёшь через кладбище к стенам, переходишь полузасыпавшийся неглубокий ров; затем, подойдя к бреши, видишь около последней башни заделанную калитку – знаменитые Керко-порта или Ксилокерк. Вслед за брешью – большая башня, уже связанная с развалинами большого дворца, вошедшего в систему укреплений и носящего покуда имя Гебдомона – по-турецки Текфур-Серай; развалины эти выдаются снаружи большими открытыми аркадами, висящими над стеною. Далее стена, повернувшись к вам стеной, уходит влево, и в конце её глаголя- вновь малые ворота, древняя калитка Калинника; ещё четыре башни, и следуют ворота Эгри-Капу, бывшие ворота Харсия. Пока мы стоим перед стенами, припомним, что здесь и когда происходило.

Стена между Эгри-Капу и Гебдомоном была слабейшей частью укреплений, главным образом по положению, а частью и потому, что когда эта стена здесь прошла, то не было ни рва, ни второй внутренней стены и перивола или цвингера между ними. Император Константин Палеолог просил поэтому венецианского капитана Диего провести здесь наскоро ров, и небольшой кусок его был сделан перед Пасхою 1453 года. Когда 23-марта началась знаменитая последняя осада, то против этой власти стен и её гарнизона действовали как центр армии Магомета, расположившейся на холме Мальтепе, так и левое крыло её – румелийские отряды. Греческий гарнизон укреплений в этом месте состоял из греков и венецианцев; между начальствующими был один сапёр немец, так как здесь предполагалось минная работа. Кроме турецких батарей на холмах, три большие пушки поставлены были против Текфур-Серая, метавшие камни весом до 500 фунтов. 12 мая, в полночь, турки, громадным отрядом в 50.000 человек, сделали приступ именно на эту часть, но были отбиты. Неудача заставила их прибегнуть к минной галлерее, и она прошла уже под воротами Харсия, когда была открыта, балки в ней зажжены, а турецкие минёры погибли, задушенные землёй или дымом. Тогда 18 мая, с рассветом, защитники увидали с ужасом перед теми же воротами возведённый за одну ночь деревянный бастион, обшитый кожами и наполненный до половины землёю; крытый ход соединял этот бастион с главной квартирой. Действия этого бастиона были губительны. Ночью сам император явился сюда, с верным помощником своим Джустиниани, исправлять повреждения. Главным же успехом было сожжение бастиона греческим огнем, чему долго не хотел верить на следующее утро султан. Эта удача подняла присутствие духа у греков и их союзников, как ни были они теперь сдавлены железным кольцом в городе со всех сторон, и смутила турок, приостановившихся в своём наступлении. Следующие дни шла по-прежнему и там же минная работа: падали и стены с башнями от выстрелов батарей. Каждый день открывали под воротами Харсия новые мины и уничтожали их; последняя, по-видимому, была открыта 25 мая. Шли слухи о скором прибытии венецианского флота и о вторжении венгерского войска во владении султана.

Тогда-то был решён султаном окончательный приступ, а со стороны греков – вылазка через заложенную в то время деревянную калитку Ксилокерк. В ночь на 29-го мая император, в сопровождении своего секретаря и историка Францеса, объехал на коне все стены; у ворот Харсия или Калигария (как они иначе назывались) слезли они с лошадей и взошли на башню; оттуда ясно слышны были перед стеною шаги и голоса; оказалось, что турки за ночь снесли в ров все орудия штурма. Приступ начался, едва забрезжило, тремя громадными колоннами рекрутов, иррегулярных войск и, наконец, янычар; главный напор был направлен против ворот св. Романа. Раненый здесь Джустиниани удалился, но оставался сам император; попытки турок воспользоваться расстройством, влезть на стены – кончились неудачею: всюду встречали их камни и греческий огонь. Но вдруг в отряде, бившемся перед воротами св. Романа, появилось необыкновенное смятение: турки напали на него уже сзади. Трудно сказать, что именно произошло: показания хроникёров крайне несогласны между собой. Вряд ли причиною была измена или даже небрежность. Но человек 50 турок нашли открытую ту самую древнюю калитку, через которую делалась вылазка. Войдя в неё они уже по лестницам, служившим для защитников, взошли на стены около Адрианопольских ворот, помогли своим подняться и напали сзади на отряд у ворот Романа. Трудно также решить, насколько случай этот был важен в исходе дела; но верно то, что нападение это привело в отчаяние отряд: значительная часть его, полагая, что турки заняли уже город, бежала спасаться на итальянские корабли. Но всё же последний роковой момент совершился в том же заколдованном углу. Неловкое или отчаянное движение греков, решившихся переменить место, кончилось свалкой во рву; ров и ворота наполнились трупами; все бросились в брешь, – и свои и враги; беспорядочный поток полчищ хлынул в город. Начался безобразный, варварский грабёж. Первым из кварталов запылали Влахерны со своими дворцами.

И доселе Влахерны стоят наиболее опустелыми и разорёнными во всём Стамбуле; множество полуразрушенных мечетей свидетельствует о местах прежних богатых монастырей и церквей. Но что такое за дворец или его развалина, которая возвышается над стенами в углу и во главе этого квартала? Приведя туриста к его колоссальным руинам, подымающейся над стенами внутри города, гиды смело величают этот Текфур-Серай по-турецки «дворцом Велизария», объясняя его положение над стенами города. Изнутри города видишь в стене на лицевой стороне три большие аркады, и здание кажется всего в один этаж; под арками следы балкона и ряд мраморных консолей, его державших. Но чтобы войти внутрь здания, надо было обогнуть весь Влахерны, выйти из города в Эгри-Капу, взять налево и дойти вновь до того угла. Перерезав всё кладбище, вы приходите, наконец, к башне, стоящей у самого пролома; сторож поможет вам влезть по кучам мусора в одну из бойниц башни, и вы очутитесь в одном из тех помещений ея, где в крайние времена империи жили император и герцоги и где в тоже время они проводили своё время в ночной тревоге; не то комната, хорошо освещённая, не то передовой бруствер. Через узкие и высокие коридоры входишь затем в самый дворец. Внутри он представляет уже три этажа, но провалившиеся своды и потолки покрыли пол нижнего до половины. В стенах видны грубо поделанные маленькие ниши – очевидно, для ламп, и, вероятно, в те времена, когда дворец стал казармою. Вы выходите затем из 2-го этажа по сводам боковой пристройки, идущей со стороны стен, с аркадами, глядящими на окрестности города, и только здесь замечаете, что имеете перед собою действительный фас здания, смотрящий на север, и что боковые части указывают на продолжение дворца в том же направлении. Известно, что Влахернский дворец был прежде летнее резиденцией императоров, потому что, смотря на север, был прохладнее большого дворца, но с XI столетия сделался постоянным местопребыванием византийского двора. Но где же этот дворец? В то время, как одни из историков Константинополя считают этот дворец бесследно исчезнувшим и без особых оснований показывают его бывшее место (некоторые – около старого платана), эта величавая руина ошибочно слывет теперь под именем дворца в Гебдомоне – квартале в семи милях расстояния от святой Софии. Гебдомон находился в действительности на берегу Пропонтиды, за Золотыми воротами. Не вернее ли вернуться к старым догадкам, что в этой руине мы имеем часть Влахернских дворцов? Если кто станет около этого дворца изнутри города и взглянет вокруг себя, то легко поймёт, почему греки называли дворец этот «высочайшим». Это – один из самых высоких пунктов после Эльба: отсюда взгляд идёт поверх высокого Фанара и, перешагнув ленту Золотого Рога, открывает холмы Перы и Св. Димитрия. И отсюда же на восток, параллельно стенам, местность разом понижается, и вы почти сбегаете вниз в долину, в собственные Влахерны, которые и названы были так потому, что в древности здесь были болота. На склоне, ведущем в долину и занятым уже лучшими сравнительно постройками (квартал чисто-греческий), но заваленном нечистотами, легко открываете вы и знаменитое святилище греков – Влахернское Агиасма, священный источник и церковь во имя Влахернской Богородицы. Эта греческая святыня имеет столь поучительную обстановку, что о ней стоит сказать несколько слов.

Рис. 19. Мечеть Кахрие-Джами. Мозаика во внутреннем притворе

Рис. 19. Мечеть Кахрие-Джами. Мозаика внутреннего притвора

В одном из глухих переулков, где, кроме заборов, видны только сорные травы и ползучие растения, в небольшой лазейке вы легко увидите крупного греческого монаха, уже выглянувшего на звук ваших шагов. Войдя внутрь, на вымощенный мрамором двор, замечаешь справа прежде всего кофейни в саду, а слева – стеклянную галерею. В галерее стоят несколько греческих духовных лиц, и от самого входа двери – на столах расставлен ряд блестящих медных блюд, аршин в поперечнике и более. Вас поведут, – правда, с большой предупредительностью, – в церковь, но она не поправит дела: какой-то деревянный сарай, выкрашенный в серую краску, с уродливым иконостасом. В левой стороне сохранилась от древней церкви арка с новой надписью, а внутри ее на поставке – ковшики с водою и блюда; на стене нарисована неизменная итальянская Мадонна с Младенцем, тогда как Божия Матерь Влахернитисса изображалась одна и с поднятыми обоими руками, как мать-заступница, – древнехристианский образ Церкви на земле. Из рук этой чудотворной иконы, сделанной в виде барельефа на мрамор, шла святая вода в водоём, куда погружались императоры после больших и торжественных церемоний. Некогда в великолепном храме, основанном ещё в V веке, хранилась риза Богородицы и золотой ковчег с ее поясом, – и Антоний называет церковь «Лахерная святая, к ней же Дух Святой сходит». Ужасна и обстановка этой святыни. Миазмы низменной местности, ободранные хижины и берлоги евреев и цыган, лепящиеся около стен тучи попрошаек и нечистоты на каждом шагу – вот впечатления туриста. Идёшь и не глядишь ни на что, и всё, что вчера казалось живописным, потому что редко встречалось, теперь кажется безобразным, неприятным.

Pис. 20. Городские стены в квартале Айван Серай, близ древних Влахерн

Однако же, и здесь древняя Византия оставила нам чудные уголки. Один из них можно особенно рекомендовать любознательным путешественникам: он носит название Токлу-деде-Меджиди и находится близ ворот Айван-Серай-Капу. Первое имя упоминает святой источник преп. Фёклы, второе же указывает на древние ворота, ведшие некогда в купольный дворец (айван – купол; серай – дворец; капу – ворота). Этот уголок Византии, в буквальном и переносном смысле, легко отыскать с помощью уличных мальчишек квартала. Их же кстати здесь очень много, так как местность близка к берегу Золотого Рога, месту их промыслов. Квартал и чище и живее, и не редкость в этих закоулках встретить домики, более убранные и даже нарядные; паши избрали эту окраину для своих дачек; тут же недалеко Эюб с любимыми прогулками мусульман. Вы встретите в переулке маленькую церковь Св. Фёклы, превращённую в тэккие дервишей и теперь уже опустелую, запущенную. Затем, повернув раза два-три, подойдёте к мусульманским воротам монастыря и даже не заметите стены, которая вся замаскирована налепившимися с этой стороны на неё домишками. Но когда затем войдёте в эти ворота и вступите во двор, вымощенный и наполненный надгробными памятниками, вы будете так же поражены, как если бы сами открыли среди хлама нечто очень редкое и художественное. Представьте себе в яркий солнечный день обширную площадь, заключённую между высоких стен и колоссальных башен по углам, поросшую вековыми деревьями, со стенами, полузакрытыми плющем. Башни и стены внизу погружены в лиловый мрак, играют наверху золотисто-розовыми тонами, и на их фоне переливаются чудные краски сверкающей на солнце зелени, а несколько кипарисов разделяют эту блестящую поверхность, как громадные столбы. Во всякое время здесь полная пустыня и уединение, никто не приходит к священному источнику. Но место это, помимо своей красоты и живописности, играет ещё роль в истории Византии и отчасти нашей. Анна Комнин рассказывает, что ее предок Исаак Комнин, в 1058 году, возвращаясь после победы над печенегами, остановился станом у подошвы горы Ловитц; 24-сентября, в день Св. Фёклы, погода была ужасная: шёл разом дождь и снег, и ударом молнии повалило большой дуб, под которым было укрылся сначала император. В память своего спасения и поставил Исаак церковь Св. Фёклы, близ самых ворот, где он въехал домой, в столицу и вместе в свой дворец, так как Влахернский дворец доходил почти до этого места. Стены же, окружающие его, построены: внутренние – Ираклием, внешние – Львом Армянином. Во внешних стенах и теперь можно видеть верхние косяки ворот, заложенных и доверху заваленных. Были ли это ворота Кинегиона, которыми выезжали императоры на охоту, или другие – не всё ли равно, если сообразить, что во всяком случае, это был именно доступ для всех северных пришельцев в Византию.

И, действительно, почти все свидетельства писателей и паломников единогласно указывают где-то, поблизости, монастырь во имя Св. Маманта; а по договору Олега с греками, русским, приезжавшим в Царьград, предоставлено было жить у Св. Маманта: «приходящии Русь да витают у Св. Мамы». Но и этот монастырь и много других церквей Влахернского квартала давно и бесследно исчезли, и развалины их надстроены в виде мечетей. Одна из них, маленькая, но изящная и очень древняя, апп. Петра и Павла, теперь мечеть Атик-Мустафы-паши, стоит на самом берегу Золотого Рога, возле ворот Айван-Капу, а против ее входа, на улице, древняя купель служит водоёмом.

III. На берегу Золотого Рога

Бесполезно искать здесь по берегу остатков знаменитой лавры Космы и Дамиана – Космидион: стоит ли на ее месте большая мечеть Дефтердар или даже самый Эюб – трудно и даже невозможно решить. Но во всём Стамбуле нет местности более живописной и оригинальной, как эта последняя, знаменитая святыня мусульман, последний пункт на европейском берегу, где турок считает себя вполне дома – на Востоке. До русско-турецкой войны мечеть Эюба оставалась совершенно недоступной; теперь бакшиш открывает доступ во двор мечети.

Открытая кофейня на самом берегу Золотого Рога, с видом на устье Сладких Вод, покрытое каиками, идущими на гулянье; дачки, киоски, многочисленные тюрбе или гробницы, нередко из белого мрамора; всюду зелень и живописные тихие уголки; лавочки с пестро-раскрашенною египетскою посудой; продавцы четок, трубок, духов и щербета; наконец, толпы, празднично разодетые, но безмолвные и чинно двигающиеся из одного закоулка в другой, – такова картина этой местности в пятницу, в хороший день. По преданию, неизвестно, на какой легенде (вероятно, ещё византийской), основавшемуся, мощи Эюба, знаменосца Магомета, погибшего при первом будто бы нападении на Константинополь мусульман ещё в 668 году, были чудесно обретены скоро после завоевания Магомета II, – и владычество ислама было, таким образом, освящено и упрочено. Когда мы вошли во двор мечети, всё было битком набито пестрою толпой. И турки, и мусульмане из дальних провинций – курды и черкесы – нынче мало интересуются гяуром и радуются его непритворному изумлению перед красотами внутреннего двора, богатствами мечети и дивными фаянсами. В одно из окошечек самого тюрбе пророка Эюба виднеются чары Востока. На дивном фоне ковров и голубых фаянсов сияют пёстрыми цветами, переливаясь в цвета драгоценных камней, многочисленные лампы святилища; но теперь у гробницы толпятся гаремы, и окошечко мгновенно задёргивается изнутри.

Не потеряет даром времени и тот, кто от этой мечети подымется вверх по мраморной лестнице, ведущей сбоку бесконечного кладбища, идущего по обрыву берега, всё выше и выше, пока турист может не только обозреть весь Константинополь до самого отдалённого пункта, но видеть, наконец, Принцевы острова и дойти, по английскому обычаю, до того моста, откуда и совсем не видать Константинополя, а смотришь уже через него на берег Мраморного моря.

Возвращаясь отсюда по Золотому Рогу, легко будет посетить многие из древних памятников Византии, рассеянных там и сям по ее берегу. Эта экскурсия тем удобнее, что в городе заливов, проливов и всевозможных гаваней её можно совершить и на каике и на пароходе, который от моста Галаты и обратно делает здесь почти все скалы, т.е. подходит ко всевозможным пристаням, наскоро сколоченным из брёвен и досок. Поездка по берегам любопытна и в том отношении, что этим способом легко ознакомиться с оригинальным по своей пестроте стамбульским населением: впечатление одного участка остаётся у вас цельным, не смешиваясь с другими. Вот Галата-Капу, т.е. ворота дворца, некогда здесь бывшего, а ныне ведущего в квартал Галата, сплошь населённый евреями. По привычкам племени, местность избрана не только низменная, но прямо болотистая, между двух холмов, – древнее «Лугарёво», как называет, видимо, его Антоний, указывающий здесь древние церкви Павла Фивейского и Иоанна Кущника. Не подумайте сравнивать этот квартал с римским ghetto; это еврейский квартал на Востоке, и кто не видал подобного, может прийти в изумление. Римский ghetto – улица дворцов, и при всей своей грязи, затхлости, вони, несмотря на лохмотья, не лишена известной культурности. Галата же представляет нам единственное зрелище таких, наскоро сколоченных, всюду обносившихся и отовсюду подпёртых домов, что вы с трудом допускаете, чтобы в этих домах жили люди. И вы видите этих людей – красивый семический тип, но искажённый дикими нравами, как у польских евреев, и что самое оригинальное – на них шубы на заячьем меху в самую жару летом. Многие ли из них ведут своё аристократическое происхождение от испанских евреев – не знаю, но правду говорит известный своею правдивостью Де-Амичис, что не притеснение, но низкие нравы, варварская ранность браков и окружающая грязь – унизили племя. Не ищите, прибавлю, здесь чего-либо по историческим памятникам: самые стены здесь исчезли, – как-будто и их съела какая-нибудь тля, – и надо идти далее, в гору, подняться на холм, чтобы там уже, вздохнув чистым воздухом, открыть прелестную мечеть Фетхие-Джами, в древности женский монастырь во имя Божьей Матери «Всеблаженной». Прежние греки выбирали хорошие места для помещения женских монастырей. Это место особенно удачно; чудные виды открываются повсюду, и недаром облюбовали монастырь и нашли себе успокоение здесь, после тревожной жизни, Алексей Комнин, Анна Комнин и др. Сюда перешёл патриархат в 1455 году, и церковь долго принадлежала христианам. Теперь кругом уединенной церкви – пустыня. Но откуда, в самом деле, эта страсть к разрушению? Быть может, не более ста лет назад здесь был обширный монастырь, а теперь – хоть шаром покати. Внутри самой церкви всё, что прославило её в древности, исчезло; блестящие мозаики скрылись под штукатуркою; но в одном из боковых куполов сохранились ещё мозаики, изображающие Спаса, окруженного 12 пророками, да с наружной стороны видна ещё надпись, лентою идущая по карнизу. Под холмом скалистый обрыв застроен большими красивыми домами – это древний Петрион, одно из любимых мест византийской аристократии. Нынче оно занято исключительно греками, и вся местность носит пресловутое имя Фанара, потому ли, что здесь был маяк, или что, по легенде, она была укреплена во время осады, ночью при фонарях. Здесь-то в известных улицах, в глухих домах во вкус Смирны, но уже с претензией на европеизм, живут гордые своим происхождением от Палеологов и дуков фанариоты, политики и банкиры, все духовные интересы которых по завету Византии, заключаются в претензиях на главенство, во вражде к Греции, в притязаниях на чистоту языка и проч. Кроме уродливой круглой часовни, носящей и теперь имя Мухолиотиссы, Фанар не имеет старинных построек и гордится только громадным зданием своей школы в американском вкусе. В обширном, но крайне унылом здании патриархата есть на дворе несколько древних барельефов, а в самой церкви – две древние мозаические иконы: одна – Богородицы, другая – Иоанна Предтечи, и между ними часть столба Христовых бичеваний, перенесённая из Фетхие-Джами. В патриархате вас будут уверять, что это всё из Св. Софии, и даже удостоверять, что грубо сложенный из плит мраморного пола помост патриаршей кафедры и самая кафедра были некогда патриаршим троном Златоуста. В этих уверениях есть и значительная доля невежества, и доля притязательности, и обычная у византийцев традиция; но помост сделан так грубо, что бросается в глаза, а кафедра – начала прошлого века. Церковь патриархата – длинный сарай, окрашенный внутри в зеленую краску, с размалёванными под антик колоннами.

Переезд от Фанара до первого моста лучше сделать в каике и идти всё время вдоль самого берега. Какие прелестные, благодатные места! Издали самые пожарища и уродливые бараки кажутся красивыми; всё это теснится к воде, влезает по пояс в воду, строится на сваях. Турок выдвигает узенькую террасу, насыпает на неё земли и разводит растения; на одном свободном конце стоят низенькие табуреты – принадлежность кейфа.

Заметная по своей смелой архитектуре мечеть Гюль-джами или «Роза мечеть», построенная из остатков церкви Св. Феодосии, мученицы за иконопочитание, стоит как-будто на самом берегу. За нею несколько влево виднеется Эски-Имарет (т.е. древняя богадельня), уже разрушающаяся, некогда богатая церковь во имя Божьей Матери, с устоями из драгоценного красного мрамора.

Риc. 21. Бывший монастырь Спаса Вседержителя

Вот, наконец, и мост, бывший некогда единственным, а теперь, сравнительно с мостом Галаты, безлюдный и малодоходный. Вы пристаёте к месту, носящему, конечно, название ворот – Ун-Капан-Капу, т.е. ворота мучного рынка. Не советую, однако, медлить долго на пристани этой вонючей гавани, иначе – можно отравить всю поездку. Улица, на этот раз прямая, ровно подымающаяся, ведёт, мимо фабрик, простонародных харчевен, в один из промышленных греко-армянских кварталов; в конце ее налево имеется мечеть Зейрек-джами, занявшая место тоже древней церкви, а направо видите оригинальные субструкции холма. На этом холме, – говорят, насыпанном по воле одного императора, а, вероятно, только обрезанном и укреплённом, – расположен один из замечательных памятников Византии – древний монастырь Пантократора, теперь же «Килиссе-Джами», т.е. мечеть «бывшая церковь». По искусственным террасам всходите наверх, поворачивая из одного закоулка в другой, и, наконец, открывается величественный фасад этой церкви с семью арками, над которыми возвышается несколько куполов. Сбоку самой церкви ещё стоит саркофаг из зелёного мрамора с красными жилками, считающейся гробницею императрицы Ирины Комнин. Он один уцелел здесь от усыпальницы рода Комнинов и Палеологов и долго служил ещё водоёмом; теперь он стоит сбоку барака, покрывающего вход в цистерну монастыря, и на своей крышке сохранил ещё кресты в медальонах. Монастырь был богат и люден; в нём насчитывалось до 700 монахов; самая церковь состоит собственно из трёх зданий, искусно связанных вместе. Действительно, обширная паперть церкви с пятью громадными дверями, устои которых сделаны из дорогого красного мрамора, а затем главная церковь, где алтарь весь облицован пестрым мрамором, дают достаточное понятие о прежнем великолепии здания; могучие колонны поддерживают здесь купол, и Жилль в средине XV столетия видел ещё их чудный мрамор. Теперь грандиозное здание и самые эти колонны заштукатурены, должно быть, давно, потому что редко где можно увидеть стены, столь безжалостно загрязненные и ободранные, как здесь. Мы видали в таком состоянии древние церкви только в некоторых местах в Грузии, где они служат загонами для отар. Но там есть и оправдание: на месте прежних городов – теперь жалкие деревушки, а древний монастырь где-нибудь в горах, верстах в двадцати от жилья. А здесь к нам кроме муллы, явился ещё и староста церковный, православный грек из прихода, очень озабоченный судьбою древнего памятника. Он долго рассказывал нам о том, как вода попортила левую церковь, и горько жаловался на что-то. Главная церковь переделана в мечеть, побелена, и мозаичный пол покрыт циновками; боковые же церкви разрушаются. На стенах крайней слева можно видеть под штукатуркою фрески, и если бы приложить сюда некоторые средства, то можно было бы восстановить полную роспись фресками века Комнинов. О богатствах монастыря, его драгоценных сосудах, чудотворных иконах Богородицы св. Луки, Димитрия и проч., много говорят и летописцы в хронике грабежей латинян под 1204 годом.

Пантократор. Мозаика внутреннего партэкса монастыря Хора, ныне мечети Кахрие-Джами

IV. Внутри Константинополя

Как легко делать экскурсии в приморском городе по берегам, так трудно обозреть его внутренние части, и это общее правило получает особенную силу здесь, в Стамбуле. От моста Галаты вы ещё могли пользоваться конножелезною дорогою и экипажами для главных улиц, хотя езда по булыжным мостовым Стамбула была своего рода испытанием. Но на других пунктах экипажей вовсе нет, и к вашим услугам только верховые лошади; если вам недалеко ехать, то, пожалуй прогулка верхом будет и приятна и разнообразна. Но что делать, если надо ехать несколько вёрст по закоулкам, где двум осликам трудно разминуться, где на улицу выдвигаются табуреты кейфующих жителей с шашечными досками, где балконы мушарабие висят над самой вашей головой, будь вы даже среднего роста, и на голову вашу вместо прежних заклятий гяура, сыплется шелуха семечек, которыми тешатся соглядатаи уличной жизни? Вот вопрос, который мы пробовали решить на разные лады, но который оканчивался всегда одним способом – экскурсией по пешему хождению.

Внутренность Константинополя столь же, если не более, разнообразна, как его окраины, и если бы можно было добыть какие-либо статистические данные о различных кустарных промыслах, в нём производящихся, и восстановить при этом сведения о промышленности древней столицы, то картина вышла бы очень характерная. К сожалению, одного вовсе нет, другого ещё не дано, и пока приходится положиться на одни собственные наблюдения. Стамбул почти вовсе не имеет фабрик и заводов, – одни только неугомонные пароходики компании «Шеркет» с раннего утра и до поздней ночи окутывают его дымом. И между тем, Стамбул – город мануфактурный, но все его производства или ручные, или кустарные, с примитивными приводами и машинами. Известная забавная ошибка того туриста-француза, который увидав ручной привод шерстобитов, принял его за музыкальный инструмент. Разные местности города ещё переполнены кожевниками, лудильщиками и медниками, шерстобитами ткачами, крамарями и пр. Разнообразное население Турции собирается сюда для работы, и мастера Бруссы (совр. г. Бурса – Прим.Ред.) и Багдада мешаются здесь с лезгинами, болгарами и анатолийцами. Но как жалок вид этих ремесленников, напрасно истощающих свои силы и искусство в неравной борьбе с фабрикантами Англии! Сколько бы и где бы вы ни ходили по Стамбулу, везде вы выносите впечатление бедности, упадка, медленного вымирания промышленности, и как богат ещё недавно казался Каир, которого промыслы имели свой рынок! Недолго остаётся жить прежнему Стамбулу, и близко время, когда самые бабуши будут работаться только для любознательных иностранцев. Сравните же эту бедность с блестящим торговым и промышленным состоянием Византии, которая была в своё время поставщицею всего Запада, куда ехали из Венеции и Генуи для выучки, где торговый флот был так велик, что теснил собою военные суда в гавани, где благотворительные учреждения, госпитали и приюты были так богаты, где на ряду со всеми прихотями и роскошью процветало искусство всех родов, и музыка – инструментальная и вокальная, полковая и церковная – занимала громадный персонал, где изготовлялись «хитрости», от златотканных одежд и фабрикации колоссальных мозаик до часов и автоматов. Со времён Юстиниана так много выделывалось именно в столице шёлку, что в XI веке, во время процессий, улицы от дворца до Св. Софии буквально устилались драгоценными шёлковыми материями. Все богатства Византии проистекали из ее художественной промышленности и исчезли вместе с нею; ее наследники – Палермо и Амальфи – уступили в свою очередь Пизе и Флоренции, эти – Генуе и Венеции.

В древности весь Константинополь делился на ряд больших рынков и форумов, и самые великие императоры озаботились их пышным убранством. Постепенно росшая империя оттесняла эти рынки дальше, и первый из них около дворца – Августеон, скоро стал уже парадною площадью, на которой не было торговли. Форум Константина был устроен уже на втором холме, а за ним, по берегам Мраморного моря, были расположены: хлебная площадь, форум Феодосия, Амастрийский, Аркадия; их расположение в южной полосе города соображалось, очевидно, с бывшими здесь гаванями, но также и с главным путем или улицею триумфов. На этом пути ныне всё изменилось, и продолжительная работа потребна прежде, чем исследователям удастся отыскать и наметить хотя места прежних памятников. Один из исследователей, Скарлат Византий, был убеждён, что каждая большая мечеть Стамбула стоит на месте какой-либо древней церкви, и его мысль безусловно верна, хотя неверны самые сближения.

Рис. 22. Колонна императора Маркиана

Уже на самом углу улицы, против Св. Софии, стоит одна мечеть, другая, с несколькими тюрбе – выше, и между ними стоит ещё так называемая горелая колонна, знаменитый столп императора Константина, из порфира: «в том же столпе лежат запечатлены округи Христовы (12 кош), и Ноева ковчега скира, чем Ной ковчег делал, и камень, из него же Моисей воду источил». Бронзовую статую Аполлона, стоявшую на колонне, Константин велел принимать за свою собственную и лучи сияния на голове сделал из святых гвоздей. Возможно, что под колонною доселе ещё хранится заложенный палладий города; сама колонна крайне пострадала от молнии при Комнинах, от землетрясений и пожаров; барабаны её составляющие, охвачены по швам бронзовыми обручами, имеющими вид лавровых венков. Немного вправо от колонны, на дворе мечети Нури-Османие («Свет Османа»), стоящей перед одним из входов в базар, в укромном садике стоит порфировый саркофаг, а на другом дворе виден великолепный мраморный помост от бывшей церкви. Весьма возможно, что на месте этой мечети стояла некогда церковь во имя 40 Мучеников Севастийских, построенная Маврикием, в свою очередь, на месте тюрьмы и что саркофаг этот заключал в себе тело Василия Македонянина, знаменитого воителя из ряда императоров, преобразовавших устарелую Римскую империю в Византийскую. Далее, по той же улице, большая мечеть Баязида, по-видимому, бывшая церковь Божьей Матери Халкопратийской, на углу громадной площади Сераскерата, сменившего общественные здания Капитолия. На холме Капитолия стоит теперь мечеть Сулеймание, также помещённая на месте церкви св.Евфимии. Улица от Нури-Османие становится всё уже, и в обе стороны ее без конца сменяют кофейни, овощные лавки, хлебопёки, кожевники и медяники. Но едва с этой шумной улицы свернёшь направо, за угол, – жизнь и шум разом стихают: в местности, носящей имя Ак-Серай, с обширной конной площадью Ат-Мейдан, живут исключительно мусульмане. Обширный форум Амастрийский, здесь находившейся и названный по бранному прозвищу пафлагонцев именем города Амастрии, был местом казни и иной расправы; в римскую эпоху он был украшен храмами солнца и луны, в одном из них в древности стояла статуя Зевса работы Фидия, может быть знаменитый хризелефантинный идол Зевса Олимпийского. В 408 году по Р.Х. храм в Олимпии сгорел, и статуя могла попасть в Константинополь, но погибла ли она окончательно здесь или во дворце Лавза, трудно сказать, так как у византийских писателей имя Фидия стало нарицательным. Площадь была полна некогда всяких статуй, фронтонных и иных групп и была предметом суеверного ужаса византийцев.

За площадью легко увидеть купола мечети Фенери-Иеса – бывшего монастыря Богородицы Панахранты: церковь стоит осмотреть ради прекрасной ее орнаментики в мрамор.

Pиc. 23. Водопровод императора Валента

Вообще же идущие на север от Ат-Мейдана глухие переулки, столь глухие, что таких даже в Стамбуле мало, полны разных руин и битого мрамора. Маленькие мусульманские кладбища, здесь часто попадающиеся, как прелестные оазисы зелени, непременно окружены разными обломками. Путеводителем служат купола мечетей Шах-Заде и Мехмедие. По дороге увидите прелестную колонну, так назыв. Кыз-Таши, т.е. колонну Девы, уединённо возвышающуюся среди домиков и хижин, на открытой площадке; на пьедестале ее доселе читается надпись в честь императора Маркиана, царствовавшего в V веке. Подымаемся ещё выше и выходим на хребет холма, спускающегося к Золотому Рогу; вдоль всего этого хребта, от мечети Завоевателя и почти до Сераскериата, идут одна за другою сорок арок колоссального акведука императора Валента, так назыв. Боздоган-Кемери; и доселе идёт по нём вода из лесов Белградских. Виды сквозь арки чрезвычайно живописны, особенно те, которые открываются на залив; арки служат на улицах воротами, а на частных землях они заложены, и к ним пристроены большею частью дома; лишь в немногих богатых участках у их подножия разбиты садики, и вьющаяся зелень окутала их до половины.

Многое ещё можно было бы осмотреть в этой местности, которая, несмотря на все видимые перемены, так много сохранила от древности: мечеть Вефа-Джами, предполагаемую церковь Феодора Тирона и место погребения Константина Палеолога близ Шах-Заде; мечеть Магомета, построенную на месте Константиновой базилики свв. апостолов, знаменитой усыпальницы Византийских императоров, хранящую, как говорят, в своих громадных подвалах не одну драгоценную древность, уцелевшую и от латинского разорения и от турок; наконец, величавую мечеть Селима, воздвигнутую на месте большого монастыря и осененную платанами, замечательными даже для Константинополя. Но всего не перечтёшь и всего не осмотришь.

Громаден Стамбул и сам по себе, по своим бесконечным расстояниям, по колоссальным мечетям, которые представляют собой целые городки, по разнообразию местности, холмов и долин, пустырей и улиц, кипящих жизнью, наполненных толпой; если кто захочет узнать Стамбул ближе, он покается ему на первых порах неизмеримым городом. Но Стамбул также был и остаётся истинным преемником древнего Константинополя; никогда ни Галата, ни Пера, ни Скутари не заместят его. Стамбул – город отходящего типа; всё в нём заведено и идет из древности: жилища из дерева, жалкие, рассыпающиеся; улицы полны нечистот; все что есть великого и прекрасного, посвящено религии, – и в этом высокая, поучительная сторона города. Но здесь одна религия насильственно вытеснила, подавила другую, и город стал призраком самого себя: пустынны, мертвы стоят эти колоссальные мечети, и на их дворах редко встретишь кого-либо. На большой улице Перы европейский дипломат чувствует себя дома, ещё может вообразить, что Турция способна возродиться при его помощи. На одной из бесчисленных дач, рассеянных по Босфору, турист может легко предаваться грёзам о создании на его берегах всемирного космополитического города вилл и мраморных дворцов, а в Скутари увлекаться прелестью восточного кейфа в тени кипарисов и платанов. Лишь в Стамбуле раскрывается историческая правда, и путешественник может понять, что за этою панорамою встает полная печали картина великой руины: призрак всемирного города должен ожить и, по слову, имеющему такой неопределённый и вместе такой ясный смысл, – это возрождение есть только вопрос времени, а ныне только вопрос, быть может, немногих месяцев.