Древности Константинополя

Никодим Кондаков

Древности Константинополя

I. Древняя Византия и старый Стамбул – Св. София, Ипподром и древний храм св. Сергия и Вакха

В наше время, которое является своего рода эпохой поездок и всяких экскурсий, литературный очерк древностей Константинополя не требует оправданий при своём появлении, тем более в настоящую пору, когда вся Россия ждёт восстановления Царьграда и открытия для неё памятников искусства и истории его. Русский народ с уверенностью ожидает унаследование и дивных садов Босфора, и лучезарных, чуть прикрытых лиловой дымкой берега и острова Мраморного моря, и драгоценных храмов, и музеев и всего таинства заключенной в развалинах Византии мировой исторической силы. Русь верит, что Константинополь в русских руках оживёт, станет мировым городом и потянет за собою в даль будущей истории всё славянство и всё наше отечество, всю, веками сложившуюся русскую жизнь. На наших глазах совершается как бы чудо, давно ожидаемое человечеством, и могучие силы Европы громят укрепления Босфора Дарданелл и орды турок, возглавляемые Германией. Представим же себе мысленно и хотя бы в мечтах, и по старым запискам и отдалённым воспоминаниям, что должны мы увидеть в старом Стамбул, и припомним, чем была некогда Византия, и что от неё уцелело пока на поверхности, занятой почти пять веков турецкою ордою.

Древняя Византия наложила повсюду в Константинополе такую неизгладимую печать, что, осматривая мусульманский Стамбул, вы мысленно приходите от него к той же Византии. Так в Риме, сколько бы раз не менялось лицо этого города от античной эпохи до конца XVI века, когда оно уже надолго застыло, всё же благодаря Ренессансу, возвращаешься к тому же древнему городу Цезарей. В жизни каждого народа его столица однажды и навсегда получает своё лицо, свой художественный и нравственный тип; именно этот тип оказывается устойчивым и время прикладывает к нему всё остальное. Последующее может искажать этот тип или лицо, но не в силах его уничтожить. Тысячу лет прожила Византия, последовательно стягивая от времени Константина и Юстиниана, Македонской династии и Комнинов до Палеологов все силы и соки обширного государства к одному центру, пока, наконец, в руках ничего, кроме этого центра не осталось. В эту тысячу лет много раз перестраивался город, ещё большее число раз наполнялся он великолепными колоссальными сооружениями: церквей в византийской столице, говорят, было столько же, сколько дней в году, и более полутораста монастырей. Но одни памятники сменялись другими, и время само и весьма поучительно распорядилось всем: оно смело и разрушило всё эфемерное, подражательное, не тронув, однако, ничего характерного и истинно монументального. Исчезли бесчисленные декоративные портики и базилики времён Константина, наскоро построенные, но уцелели колоссальные цистерны и его монументальная колонна. От времён великих воителей Востока – Феодосия и Гераклия – сохранились стены, от Юстиниана – св. София и церковь Сергия и Вакха, от X–XIII столетия до сих пор сохранилось 38 различных церквей и монастырей и множество развалин. Ничего не имеем от времени Палеологов, кроме исторических следов начавшихся уже при них упадка и разрушения древних памятников. Как вихрь аравийской пустыни, прошло над этой богатой культурой мусульманское завоевание: пожары и грабежи опустошили и попалили дворцы; рвы и долины засыпались мусором развалин и сравнялись с прежними холмами; запустели и рассыпались торговые портики, но уцелели многие церкви, обращённые в мечети. И так запустела вся столица; уродливый саван белой штукатурки покрыл драгоценные мозаики. Долго потом среди этого запустения шумела и волновалась ворвавшаяся орда, разбившая свои лагеря в промежутках между различными частями города, уцелевшими вместе со своим населением, но ни она сама, ни немногие славолюбивые её повелители не в силах были дать городу того, что было насильственно отнято у него, – народной жизни. Ежедневно Сераль отворял свои ворота для приёма депутаций и драгоценных подарков; но собственная производительность и умственная деятельность покинули город. Колоссальные мечети, воздвигавшиеся над руинами древних церквей, строились по тому же византийскому образцу, и в этих сооружениях потерялся и пал арабский стиль. Осталось от Стамбула лишь то, чего нельзя было от него отнять, – торговое посредничество между Западом и Востоком, да обширные его базары, с их ежедневной толкотнёю громадной разноязычной толпы, до сих пор манящих к себе массу туристов. Но стоит только выйти за пределы этого района, и вас охватит то же безлюдье запустелого мёртвого города. Это впечатление поражает европейца в Стамбуле. Не напрасно сама резиденция Султанов перенесена на берег Босфора, к подножию холмов, на которых стоят дома европейских посольств. И мало оживляется Стамбул большими, казённой архитектуры домами, где помещаются разные министерства. Жизнь и движение в Стамбуле замечается лишь в кварталах греческих, армянских и еврейских.

Pис. 1. Древняя турецкая крепость Румели Гиссар на Босфоре

Но это запустение не помешает вам, если вы приехали в Константинополь с желанием изучить жизнь этого города. Много правды скрывается в том эстетическом наблюдении, что сила художественного впечатления зависит от самостоятельной работы, данной уму наблюдателя, что излишняя полнота в представлении предмета, уничтожает ту, может быть, туманную, но особо привлекательную поэтическую перспективу, которая строится перед умственным взором зрителя при взгляде на художественное произведение и от которой зависит духовная симпатия между ним и художником. Мы невольно требуем для древности и обстановки, ей свойственной, и нет нужды доказывать это тысячами примеров, которые у всех перед глазами.

От чего Галата, эта наиболее оживленная часть Константинополя, производит на всякого туриста такое крайне неприятное впечатление? Уже утомленные криками и толкотнёю на пароходе, что длились битый час после его прихода в Золотой Рог и мешали вам наслаждаться великолепную панорамою, вы вступив на землю у моста, связывающего Стамбул с Галатом и Перою, попадаете в толкотню ещё более беспорядочную. Перед вами – средние века, в их наиболее неприглядной обстановке: загаженная мостовая, грязь по щиколотку, нечистоты на узких тротуарах, полуразрушенные дома в виде грязных бараков, отвратительная помесь лондонского южного Ламбета и еврейских кварталов Востока. Это – разросшийся без конца Ponte Vecchio Флоренции и Риальто Венеции. Огурцы продаются рядом с ювелирными изделиями, блинники расположились около менялы, занимающегося делами какого-либо турецкого министерства. Новейшие кафе-шантан занимают почти все верхние этажи на главной улице; в них старинный турецкий арлекин появляется со своими сальностями во французском водевиле; пивным нет счёта; тут же – грязные цирюльни, вонючая таверна и ещё более вредные для населения итальянские аптеки; кругом притоны разврата и невозможные где бы то ни было, кроме городов Востока, берлоги.

Но многие ли из наших туристов, ужаснувшихся при виде этого нравственного безобразия, поспешивших покинуть Галату и подняться наверх, в Перу, где хоть воздух почище, узнают что здесь же, среди всей этой нравственной грязи и Боко-бок со всяческим грабежом, уживается и христианство, ушедшее сюда из Стамбула? Против кафе-шантана, в котором гул дикой оргии не смолкает всю ночь, стоят рядами церкви и подворья монастырей. Так некогда в Риме, при Цезарях, христианство, явившееся туда вместе с грязным потоком Востока, нашло себе приют на берегу торговой гавани, на той стороне Тибра, и уживалось там среди матросов и сирийских промышленников, жрецов запрещённых и тайных культов, и на месте грязного притона – большой солдатской харчевни – явилась впоследствии церковь св. Марии в Транстевере. Но не в пользу современной Галаты будет это сравнение. Преимущество жизни в этом случае будет опять-таки за Востоком, ибо на Западе в его главной религиозной столице, народная жизнь давно умерла и стала только романтическим преданием.

То же предание оживает для нас, когда мы отправляемся в Стамбул с заранее предположенной целью – посетить в нём древнюю Византию. Пройдём мост, минём шумный подъём к базару, заступивший в этой части Стамбула прежние сарацинские, генуэзские и особенно еврейские кварталы. Вот, например, константинопольский еврейский квартал.

Pис. 2. План древнего Константинополя

Здесь и в древности, как и теперь, гнездилась бродячая масса, не оставляющая по себе имени в истории. Улица постепенно подымается и более, и более затихает; мы огибаем слева колоссальную стену Сераля, которая закрыла с севера его сады, тянущиеся по северному склону Акрополя древней Византии. Войдём во двор первой мечети, показавшейся на правой стороне улицы. Нам придётся, правда, входить через какой-то пролом в ограде, пройти, затем, среди разных руин. Подойдя к мечети мы убедимся, что и она сама – руина, и только издали, среди высоких, покрывших её деревьев, казалась очень красивой и живописной. Всё это в порядке вещей в Константинополе, и надо к этому приучить себя сразу. Далее мы не добьёмся толку и от расспросов какого-то муллы, которого нам доставят услужливые мальчишки: он будет называть её совсем иначе, чем она названа на лучшем плане Штольпе. Но походите вокруг мечети, и вы убедитесь, что эта мечеть стоит на месте древней церкви, что от этой последней сохранилась красивая паперть, выложенная мрамором, что приделанные[1] здесь же сбоку колонны, взяты от неё же, и даже найдёте среди руин древнюю купель. Заметим, что минарет этой мечети стоит отдельно от неё – признак церкви, превращённой в мечеть, и что 6и один ещё исследователь христианских памятников Стамбула о ней, однако же, не упоминает. Немного выше – и мы встречаем справа развалины цистерны; ещё несколько шагов – и мы стоим перед холмом, на котором высится Св. София. Новгородский архиепископ Антоний, ходивший в Царьград в 1200 году, с неё и начинает свою «Книгу паломника»: «Прийдохом в Царьград, прежде поклонихомся Святой Софии». Диакон Игнатий, прибывший в град Константина в 1390 году 29 июня: «В утре того же месяца, в 30-й день», ходил на поклонение ей же. Чтоб не ходить ещё за примерами скажем, что и теперь также поступает всякий образованный турист.

Pиc. 3. Cв. София

Св. София стоит на протяжении кряжа холмов древнего византийского Акрополя, в том месте, где он, ставши ниже, расширяется и образует перевал к расходящимся отсюда двум кряжам – одному, идущему по берегу Мраморного моря, и другому, который подымается всё выше, по мере приближения ко внутренности города. Благодаря этому природному ландшафту, издревле был здесь и до сих пор находится узел трёх путей, связывающих город со Св. Софией: один шёл по Ипподрому и, повернув влево, над берегом Мраморного города, достигал Семибашенного замка (в древности via triиmphalis); другой, рядом портиков, лежал к колонне Константина и далее к церкви Апостолов, внутрь города; третий – по которому мы пришли – сейчас перерезан базаром, а прежде огибал город со стороны Золотого Рога. В узле этих расходящихся путей обширная площадь, занятая теперь Св. Софиею, зданием бывшего турецкого парламента и первыми дворами Сераля, всегда была и осталась правительственным центром города. Св. София, построенная Константином, была и осталась соборной церковью Царьграда и главной мечетью Стамбула. С ней тесно связано начало религиозной жизни Константинополя. На площади, до сих пор отделяющей двор Св. Софии от Ипподрома, разгоралась трагическая история св. Иоанна Златоустого, завершившаяся пожаром церкви. Построенная Юстинианом церковь много раз менялась, перестраивалась и возобновлялась; громадные контрфорсы[2] понадобились, чтобы поддержать купол, и мало помалу тяжелые, массивные стены, башни и пилястры облегли кругом всю внешность; исчезли, напротив, многочисленные пределы, хоры и служебные здания. Но в силу гениальности произведения, церковь сохранила целостный первоначальный характер. Запущенное состояние, в котором она теперь находится, способствует, правда, разрушению отдельных частей, и надо ожидать, что скоро обозначится опасность и необходимость новой реставрации (первая была лишь в 1847 году), но эта запущенность ещё более усиливает впечатление могучей древности.

В Св. Софию христиане входили длинным и грязным коридором, по которому прежде впускали солдат; дойдя до дверей нартекса и сменив сапоги на бабуши, всякий остановится невольно на пороге громадного нартекса, своды которого покрыты мозаичными орнаментами, а стены облицованы драгоценными мраморами. Ненастоящий восторг охватит посетителя, когда он войдёт внутрь храма. Эта колоссальная ширь, эти глубокие, уходящие вдаль перспективы, отовсюду ясные и всюду вас окружающие, богатство света и теней, и при этом ровный, отовсюду льющийся свет, наконец действующие на зрителя тёплые тона верхнего храма на голубоватом фоне света, и наоборот, серо-голубые тона мраморов по низу на тёплом фоне мозаичных орнаментов, покрывающих своды нижнего хора, – вот что действует на вас прежде всего. Но затем, когда вы постепенно уверитесь своими глазами, что где бы вы не стали, вы всегда охватываете как бы половину храма и целую треть купола, и когда вы повторите сами себе, что все эти чудеса перспективы и воздушной постройки – столько же результат математического расчёта, сколько художественного воображения, то ваше восхищение переходит в глубокое внутреннее удовлетворение, которое испытываешь только перед совершенным художественным произведением. Было бы напрасно даже сравнивать Св. Софию с другими знаменитыми храмами: иные из них, быть может, и более нравятся, как, например, Св. Пётр[3] – своею щеголеватостью, кёльнский или другой готический собор – грандиозностью, напряжённой высотой узких нефов; но ни один из них ни даёт того цельного впечатления, какое производит Св. София. И если бы требовалось с чем сравнить, то лишь среди памятников античного мира, вроде Колизея, можно было бы выбрать для сравнения. Св. София столько же обязана своим бытиём миру и искусству античному, которого преемником была древняя Византия, сколько и новому, христианскому. Вот тому ближайшее доказательство: в той же самой Св. Софии, с правой южной стороны её внутреннего нартекса, есть его продолжение: оно одинаковой с ним высоты, но сужено и кажется на первый взгляд выше; оно относится и по украшающим его сетчатым мозаичным орнаментам уже к IX–X векам, когда вся архитектура Византии щеголяла подвешенными на больших цилиндрах куполами и приподнятыми коробовыми сводами, отчасти ради эффекта, а более – по неумению строить древние широкие своды.

Стоя под величественными сводами Св. Софии, трудно отвлечься от рассуждений об её архитектуре, стиле и позабыть её чудную технику. Математически точно распределена тяжесть от купола по всей системе арок, перенесена на устои, а с них вновь через арки на другие устои и т.д. ; каждый кирпич был взвешен здесь, каждая плита пола помечена; здание не. Одет быть повторено в том же виде: для того потребовалось бы воссоздать все условия древнего искусства и ремесла, их тесное слияние. Но обо всём этом лучше прочесть в сочинениях Летабея-Свайсона, Шуази, и притом дома. Здесь же, на месте, следует вспомнить, что Св. София не есть только произведение искусства, но памятник древности, – следовательно, памятник восточного, православного христианства и религиозной жизни его в одну из самых замечательных эпох.

Тем более можно советовать русскому туристу заинтересоваться Св. Софией с этой стороны, что едва ли не лучшее, точнейшее и наиболее живое её описание оставлено нашими же паломниками: Антонием, епископом новгородским, Стефаном Новгородцем (1350 г.) и многими другими. С их рассказами в руках обходишь последовательно одну часть за другой, припоминаю былое величие памятника и ту жизнь, которая билась здесь ежедневно. Миновали века схоластической доктрины и призрачной Римской империи на Востоке, и после тяжёлой переходной эпохи иконоборцев победа осталась на стороне православия и монашества. Византийская столица жила как бы прежним парадом, но он получил иной, глубокий смысл – в задаче культивирования нахлынувшего в самую столицу варварства и обступивших её полудиких народов.

Св. София. Внутренний вид

Именно в эпоху Македонской династии, так блистательно выполнявшей эту важнейшую в истории миссию, сложился и этот внешний блеск византийского двора, с многосложным обрядовым его этикетом, – появились и эти ослепительные для варвара мозаики и эмали, и чудесные автоматы, окружавшие императора в торжественных церемониях. Из римской столицы Византия стала азиатской, но зато она именно теперь получила всё от Востока, отныне ставшего недоступным для Западной Европы. Вместе с обширную торговлею, наряду со всемирным посредничеством, процвели и туземные производства – «хитрости Царьграда». При македонских же императорах украсилась колоссальными мозаиками и Св. София, и именно в это время некогда церемониальный храм стал складом драгоценных святынь Востока. Как много, однако, делалось здесь и для обычной спекуляции! Паломники единогласно рассказывают, что даже один из засовов входной царской двери Св. Софии почитался чудотворным: укушенные змеёю или отравленные, взяв его в рот, исцелялись и не могли вынуть его изо рта, «донде же вся злоба изыдет слинами изо уст». Показывали в Св. Софии и трубу взятия Иерихона Иисусом Навином, и серебрянные подобия скрижалей Моисеева закона и пр. Но также в церкви этой, всегда доступной для входа всем паломникам до и после латинского разорения, были сосредоточены важнейшие святыни православного Востока. Именно благодаря этой известности и этому обилию, Св. София была разграблена прежде и более других церквей Византии; награбленная добыча обогатила Рим, монастыри Франции и Германии, Швеции и Норвегии: и золотые дароносицы, и короны императоров, и чудотворные иконы были унесены во множестве. Русские паломники видели здесь до разорения «блюдо велико злато служебное Ольги Русской, когда взяла дань, ходивши до Царьграду, во блюде же камень драгоценный и на нём изображён Христос, и от того Христа емлют печати люди на всё добро»… целый ряд пределов и пристроек, особых усыпальниц святых, большая крещальня, разного рода службы окружали церковь. Многие изображения, особенно происходившие из глубокой древности, дали повод к легендам. Так, мозаический колоссальная фигура архангела в алтаре дала повод к сказанию о том, как архангел стал на вечной страже у Св. Софии. Раз, будто бы, при постройке храма, все рабочие и мастера («хытрецы») отлучились обедать, оставив юношу сторожить инструменты; и вот явился ему некто в виде евнуха и торопил его вернуть рабочих – я-де останусь здесь, пока не придёшь назад. Но царь Юстиниан, в мудрости своей, решил и не возвращать юношу, дабы тот остался вечно стражем, и нарёк церковь во имя Св. Софии – Премудрости Божьей, явившейся в образе архангела. Из этой легенды получается важная иконографическая данность, что выражение «Премудрость Божья» – изображалась в виде трёх ангелов, т.е. Троицы, и именно одного-то из них и представляет архангел в абсид.

Идя посолон от алтаря, по боковому нефу, видишь последовательно разные священные древние места. За отгороженным тюрбе[4] укромный ход ведёт в библиотеку; на хорах с этой стороны – заложенная таинственная дверь, в которую, по преданию, укрылся на веки, в день падения столицы, священник с Дарами; за стеной в окне виднеется баптистерий Константина – ныне тюрбе двух султанских принцев; его оштукатуренные стены хранят, вероятно, ещё древнейшие мозаики.

Контуры мозаики выступают во многих местах и в храме – то под раскрашенной известкой, то темнеют сквозь полотно: видна фигура в апсиде; видны ясно образы Спаса и павшего к подножию его трона императора над главным входом. Посещение Св. Софии заменяло собой для паломника целый курс церковной истории: здесь сосредотачивались «память» и памятники всего Востока.

Рис. 4. Платан янычар

И как характерна, сравнительно с этой былой жизнью, мертвенная пустынность храма в руках мусульман, особенно если вы взойдёте наверх, в палаты гинекея! Изредка проходят здесь туристы, чаще англичане, русские и славяне; проводники быстро мелькают между ними, на ходу показывая полустёртые мусульманами кресты на мраморных перилах, могилу Энрико Дандоло и пр. Гулко отозвутся шаги в этих пустынных, запылённых залах, и вновь замолкнет всё кругом, – только на карнизах и оконных переплётах воркуют голуби. Взглянешь из-за перил вниз, в необъятную залу, – и там та же пустыня. Её подобие усиливается ещё тем, что весь пол устлан светложёлтыми циновками – точно песчаным пологом; среди этой пустыни постлан коврик, и на нём уселась группа молельщиков, образуя полукольцо около имама: уже начались приготовления к Рамадану, и учёный имам, то наклоняясь к корану, то перекинувшись от него назад и запрокинув голову, с закрытыми глазами, возглашает изречения; по временам гортанные звуки как-то клокочут в его горле. В алтаре – другой коврик: на нём поникли головам несколько женщин и вот уже с добрый час остаются в этом положении. По мечети бродит седой дервиш, неустанно бормоча молитвы.

И вокруг церкви всё тихо и уныло; маленькие домики или полуразрушенные бараки лепятся около колоссальных контрфорсов; всюду крапива и лопухи разрослись на свободе, только с юга, со стороны главной площади, где помещены великолепные тюрбе, немного оживлённее. Обогните угол церкви и, миновав чудный фонтан Ахмета, войдите в ворота Баб-эль-Гумаюн. Налево – строгая масса ныне доступной церкви Ирины, превращённой в арсенал; эта церковь, времён Юстиниана, скрывает внутри много любопытного. Пройдите по старинным садам Сераля с чудными видами на Павильон Чинили, где был Музей, Багдадский павильон и другие здания Сераля, вплоть до Феодосиевой колонны, – и вы свободно можете не встретить ни души. Вокруг, между тем, чудные волшебные виды: грязную Галату лёгкий дождь закрыл сизо-голубым туманом, а Скутари и Кадикей сквозь лиловую дымку светят желто-красными полосами. Не требуется особой эрудиции, чтобы в стенах, окаймляющих Сераль, угадать остатки и подобие стен древнего Акрополя; в этом ряду террас, ныне покрытыми лишь столетними кипарисами и липами, увидишь следы общественных зданий, его окружавших. Было бы, однако, по меньшей мере бесполезно и самому закоренелому любителю искать здесь чего-либо, что бы дало ему живое представление о древней Византии: здесь потребуются большие раскопки, прежде чем можно будет сказать что-либо определённое по вопросам топографии.

Pис. 5. Колонна Феодосия Великого

В первом дворе старого Сераля, в здании, носящем название Чинили-Киоск (Павильон Чинили), в память о фаянсах, некогда его украсивших, с 1889 года устроен Оттоманский Музей – богатый, ныне перенесённый в новое здание склад всевозможных памятников древности, сюда со всех концов Турции свезённых. Коллекция Музея включает в себя едва ли не все эпохи древности от Египта, Ассирии, Пальмиры, Геттитов, Сирии, Кипра, греко-римского мира, древнехристианского и византийского до Турции включительно. Всё это либо просто взято из развалин Константинополя, Солуни, из Фракии, Египта и Триполи, или отобрано у археологов, производивших раскопки в Малой Азии, и пр., и пр. в силу нового закона, объявленного ради наполнения Музея: амвон Салоник и рельеф Пергамского алтаря, колоссальный Оес и рельеф из Асса, терракоты и обломки статуй, столы и надписи. Ничего цельного, кроме мелких вещей, и большинство вещей – в виде кусков и фрагментов. Но Музей обогащен особенно рядом знаменитых саркофагов, извлеченных из подземного некрополя Сидона и украшенных самыми изящными рельефами, которые только известны от греческого искусства времени преемников Александра Македонского. На одном из саркофагов рельеф представляет фриз из 18 прекрасных фигур плакальщиц, в самых разнообразных позах, выражающих горе и скорбь. Несказанно изящный саркофаг, сохранивший даже тонкую и нежную роспись красками по мрамору в своих рельефах, представляет битву Александра с персами и царскую охоту.

Иное дело – сторона на юго-запад от Св. Софии. Миновав за площадью квартал безопасных бараков, в которых располагались кофейни и съестные лавки, где прежде стояли пышные портики, окружавшие форум Августон, и церковь, и термы – вступаешь на площадь Ат-Мейдан, бывший Ипподром. Глазам не верилось, что некогда эта пыльная площадь, обставленная справа безобразными бараками, а слева каменной решеткой мечети Ахмеде[5], представляет собой важнейший памятник пышного Царьграда. В жаркий день, при ветре, прогулка по этой пустыне для осмотра её руин представляла подвиг: несколько телег и ослов да группы голодных собак – вот всё, что вы видели на ней живого. Уже в самом конце этой бесконечной площади, там, где ранее помещались в безобразных сараях музей янычар и госпиталь, а прежде находилось полукружие Ипподрома, стояла убогая походная кофейня. Почва площади состоит из битого кирпича и камней, и как она выросла со времён Юстиниана, можно судить по памятникам, ушедшим на добрых две сажени в землю. Первый из этих памятников – гранитный обелиск с иероглифами, поставленный Феодосием в центр Ипподрома, деливший его на две продольные половины – ещё цел. От второго – знаменитой змеиной колонны, некогда украшавшей дельфийский храм и поддерживавшей там золотой треножник, – в память победы над персами, – теперь виден только безголовый обрубок; он стоит в яме, которую сделали, чтобы обнажить колонну до пьедестала; сверху, хотя и с трудом, можно разобрать имена греческих городов и племен, участвовавших в национальной борьбе[6]. Ещё безобразнее третий памятник – пирамидальная колонна Константина Порфирородного, некогда обшитая в варварском вкусе бронзой, оборванная латинянами и странным образом существующая доселе. Вся остальная обстановка Ипподрома, с мраморными сидениями, исчезла давно, и на всей площади имеется только в самом углу одиноко стоящий византийский саркофаг, теперь служащий бассейном. Но если когда-либо возможны будут в мусульманских столицах раскопки, они, вероятно, начнутся здесь, и тогда обнажится многое – и хорошее, и дурное. Пока же цирк, со всею её многосложную историей, представлен лишь барельефами на пьедестал обелиска и, должно сказать правду, представлен так, как заслуживал: грубая варварская имитация античного барельефа так отлично напоминает нам дикие нравы, проявлявшиеся в этом цирке.

Лучше покинем это место позора древней Византии, где мучили пленных, рвали внутренности у павших императоров, где дикие битвы партий устилали землю и загружали рвы десятками тысяч трупов, где совершилось кровавое избиение янычар, – и пройдём дальше.

Вид на храм Св. Ирины и старый Сераль

Храм Св. Ирины

Pис. 6. Мраморная купель во дворе Оттоманского музея

Pиc. 7. Площадь Ипподрома

Саркофаг «Александра Великого» в Оттоманском музее

Подножие Феодосийского обелиска на Ипподроме

Сбоку госпиталя, имеющего вид руины и поместившегося над развалинами большой цистерны, по глухим переулкам, где всё носит следы постоянных пожаров, – направляясь по солнцу вы выйдете скоро на край холма. Нет нужды и нельзя указать точно, куда идти: в направлении улиц здесь замечается уже тот хаос, который царит в Стамбуле, и все планы передают его условно – с каждым годом оно меняется. Но тут везде выйдешь, куда следует: ведёт, так сказать, природа местности. Слева находится грандиозная руина цистерны, поднявшейся здесь аркадами; над обрывом справа – мечеть Мехмеда-паши и улицу, уходящую вдаль по склону понизившегося холма, над берегом. Перед вами обрыв к морю, беспорядочно застроенный, и тонущие в голубом контуры Принцевых островов на сверкающей поверхности Мраморного моря. Вся эта местность называлась в древность Букалеон (от латинского bucca leonis) и также назывался построенный здесь дворец с гаванью и пристанью, которую думают видеть в нынешней Катерга-Лимани – обширной низине у берега. От самого дворца уцелели лишь аркады около стен, и, судя по ним, это был скорее укрепленный замок, чем дворец в собственном смысле. Громадный дворец исчез, разрушены и всевозможные портики здесь тянувшиеся и украшавшие Константинополь с моря.

Не найдёшь и места многих церквей и той церкви Св. Георгия, где «святый, поп Русин, лежит в теле, велик человек: той бо Леонтей трижды в Иерусалим пеший ходил», – как о том свидетельствует Антоний: место, вероятно, занятое этими жалкими мечетями, которые видишь вокруг, или даже банями. Но войдём в калитку стоящей справа мечети Магомета-паши. -послушник из также расположенной в одной из дворов мечети, поведет вас по каким-то лестницам и переходам, с одной террасы на другую, из одного кладбища в другое, и когда, наконец, дойдёшь до самой мечети, то наглядно убедишься, что видел место древнего и обширного византийского монастыря. По всем свидетельствам писателей, именно здесь располагалась церковь Вознесения Господнего и Св. Анастасии: «прежде святой Софии та церковь поставлена». План теперешней мечети, при лёгких усилиях реставрации, мог бы дать ясное понятие о монастырях Константинополя. Из главного двора ведут несколько ходов на окрестные улицы; всюду следы монолитов, и всё устройство, должно быть, повторяет древние планы церквей гроба Господня в Иерусалиме. Отсюда же латинянами вывезен был и крест Св. Елены. По глухим кварталам, между огородов, спускаемся вниз, изредка останавливаясь перед фонтанами, руиной древней церкви, и достигаем известной по своему архитектурному изяществу «Малой Св. Софии» (Кучук-Ая София), древней церкви свв. Сергия и Вакха. Переступив порог жалкого мусульманского портика, вы входите в нартекс и невольно залюбуетесь элегантной внутренностью. Овальный план, вписанный в четырехугольник, подобен Св. Софии, но имеет вид восьмиугольника; две его стороны соответствуют входу и алтарю, по остальным же шести столько же пар колонн поддерживают широкий антаблемент нижнего и арки верхнего этажа, несущая купол. Антаблемент ещё в тяжелом римском вкусе (церковь построена Юстинианом в честь двух святых, особенно чтившихся в Иллирии, быть может, даже ранее Софии) и украшен хвалебной надписью. Но замечательная пропорциональность арок, красота колонн из пестрых мраморов, тонкая резьба на капителях и карнизах, покрывающая их как бы ажурную сеткой ползучих и вьющихся растений, общая гармония изящного и легкого здания делают его образцом и для современный храмовой архитектуры. Церковь была дворцовой и верхние хоры её или гинекей, замечательные своей обширностью: в западной части их имелось некогда громадное полукруглое окно, теперь заложенное, – образец окна в церкви Св. Марка в Венеции; противоположная сторона, т.е. восточная, занята одной большой нишей алтари, но хоры генекея выходят внутрь алтаря чем-то вроде балкона. Здесь за решетками присутствовала императрица на богослужении, а на хорах располагалась её многочисленная свита. Вообще же и церковь, и монастырь при ней играли особенную роль в византийской истории: по-видимому, игуменами последнего были всегда лица, угодные двору. Так, одно время игуменом был пресловутый Ианнис, как называли икинозащитники этого угодника Льва Армянина, не желая называть его Иоанном, а после него Мефодий, известный восстановитель иконопочитания.

Pиc. 8. Храм свв. Сергия и Вакха. Внутренний вид

II. По берегу Мраморного моря. – Сухопутные стены. – Влахерна. – Мечеть Кахрие-Джами

Возле самых стен «Малой Софии» проведена теперь железная дорога, идущая от мыса Сераля в Сан-Стефано и Болгарию, главным же образом служащая для сообщений всего прибрежного Стамбула с Галатой и Перою; при её прокладке, многое было открыто и ещё более того разрушено остатков старины. По ней можно проехать до Семибашенного замка и на ходу поезда бросить взгляд на разнообразные его кварталы, отметить себе некоторые древние церкви, расположенные над бывшим портом Феодосия – ныне Вланга-Бостани или Влашский баштан, над Эмилиановыми воротами, над армянским кварталом Псаматиею и пр. Но также интересно проехать в лодке вдоль берега. Любуясь видами приморских стен и перспективой поднимавшегося перед вами города, вы заметите и самые памятники древности. Там, на суше, и стены и разбросанные на побережье обломки плит, капители, – все это казалось каким-то мусором, неприглядными руинами. С лодки, напротив, из этого хаоса выделяется уже оригинальная картина; и если вы немного отдалитесь от берега, то картина вырастает в ясно говорящий вам образ древности. Вот калитка, ведшая когда-то в покинутый монастырь; она обставлена колоннами, а сбоку её виднеется руина из кусков разных капителей и сверкающих на солнце жёлто-мраморных плит. Стена встаёт над самым морем, и чем дальше, тем грандиознее, тем суровее подымаются одна за другою башни. Одна из них, видимо, перестраивалась в смутные времена империи: весь низ её составлен составлен из мраморных колонн, а в середине видны заложенные фризы от древнейших церквей. Над стенами домики, неизменно окрашенные в грубо-красный цвет; дальше, перед самыми стенами, выдвинулись свайные постройки живущих здесь рыбаков. Какая тема для живописца! Уходящая в воду башня Василия Македонянина, сооружённая им после того, как она была разрушена бурею, ещё противится сил прибоя, хлещущего неустанно в её стены. На мысе Кум-Капу, где был прежде порт Св. Софии и где до сих пор видны руины, прибой так силён, что лодке приходится держаться дальше от берега. Отплыв в море, яснее видишь море за стенами. Иные постройки греческого квартала Кондос-Кале взлетают на самые стены, – как будто вольное применение древнего закона, изданного для столицы ещё императором Зеноном и гласящего: «никто не должен мешать соседу пользоваться из его дома видом на море» и пр. Проезжая мимо стен, вы видите за одной башней пять аркад, наполовину заложенных, – очевидно, в последние времена Византии, а между ними – три больших древних устоя из мрамора; перед ними ряд мраморных консолей, ещё выдвигающихся наружу, уцелевших от разрушенного балкона. Сбоку большая трасса из мраморных плит, закрытая от города стеной и открытая на море, вся застроена убогими домишками. Руины ли это дворца Юстиниана, или постройки позднейшей эпохи, – всё же этот живописный остаток даёт нам понятие о той любви к морю, которая отличает собою утончённые вкусы античного мира, переданные новому не ранее ренессанса.

Миновав низменность Вланга-Бостани, древнего порта Елевериева или Феодосии, и держась по-прежнему берега, видишь уже только высокие тёмные стены и лишь в двух-трёх местах ворота: они ведут в разные части громадного армянского квартала, выросшего здесь в последнюю эпоху империи. Пробившиеся на мгновение в ворота, из хаоса закоулков, лучи солнца осветят лодку и за воротами живописную, причудливую улицу с открытыми лавчонками и балконами, а также полосу земли около стен, обнаружив при этом мусор, накопившийся за тысячи лет. Идёшь в этой сизой полутьме, по совершенно гладкому морю, и любуешься играющими в нём разнообразными отражениями стен. Но вот стена уже вся обрушилась, и на её месте расположился целый клан рыбаков. На самом солнцепёке – большая открытая кофейня, битком набитая константинопольскими ланцаронами. Затем, опять стены и ворота, носившие в древности имя Гипсомайи, откуда и произошло название этого квартала – Псамайа. Поднявшийся вверх, по шумным на этот раз закоулкам, мимо всевозможных лавок и иногда ещё более шумных школ, мимо народных кофеен и мелочных выставок тут же, под вашими ногами, – мы пересекаем железную дорогу, попадаем опять в мусульманские кварталы, глухие и пустые, и вновь в шумный квартал христианский. Только этим, ведь, и разнятся здесь кварталы, да разве тем ещё, что в мусульманском больше огородов, садиков и цветов на окнах, а в христианском ничего этого нет и, вместо растений, сидят у окон сами армянки с цветами в волосах, вовсе уж не похожие на цветок. Чем выше поднимаемся, тем более усиливается пустынность улиц, тем более затихает жизнь.

Мы останавливаемся перед маленьким портиком, выдвинувшимся вперёд из глухой стены, которую легко принять за огородный забор. Но около этого портика чудная византийская капитель, а немного подальше, у фонтана, другая, ещё лучше и лучшего времени, едва ли не IV–V столетия.

Pис. 9. Архитрав портика базилики Студийского монастыря

Войдём и насладимся одной из живописнейших картин Константинополя. Перед нами небольшой дворик, частично на солнце, частично – погружённый в полумрак; столетние деревья перемешаны здесь с причудливой игрой фонтана и с решётками, по которым раскинулись лозы винограда; из-под них виднеются, на тёмном фоне базилики, кусты роз, олеандров, редеющих на солнце; кругом – древние стены, обросшие плющом, или террасы и портики маленьких домиков, укрывшихся под эти стены. Мы в мечети Эмир-Ахор-джами, т.е. начальника султанских конюшен, как называется теперь церковь знаменитого Студийского монастыря, основанного и построенного между 447 и 463 годами патрицием и префектом Студием, обновлённого затем в 1293 и перестроенного в 1328 году. Из всех святынь Царьграда это была, несомненно, если не самая замечательная, то наиболее популярная. Посвящённая Иоанну Предтече, обитель рано выступила на историческое поприще, затмила строгостью своего устава обители так называемых Акоймитов, славившихся строгостью устава и трудами своих многочисленных подвижников, и выдвинулась в истории народной жизни Византии на одно из первых мест. Уже при Анастасии монастырь этот отказался принять к себе игумена, рукоположенного патриархом, вера которого казалась монахам не совсем чистой, – и настоял на своём. Когда православие было в силе – монастырь богател и первенствовал. Если появлялся в греческой церкви раскол, – монахи разгонялись, место пустело, становилось местом позора: сюда стаскивали и здесь сжигались трупы игуменов, монахов и монахинь. Монастырь был сначала за стенами города, но, когда возникли стены, идущие от Семибашенного замка, вошёл в состав города. Самостоятельность монастыря и его учёных игуменов подвергалась особенно жестокому испытанию в эпоху иконоборцев: его игумены отреклись от общения с патриархом Тарасием, дозволившему Константину Копрониму двоеженство, и потом от патриарха Никифора, назначенного императором Никифором из своих секретарей. Наконец, знаменитому игумену Феодору Студиту с его товарищами принадлежал главнейший подвиг мученической борьбы с императором Львом Армянином. Императоры Македонской династии чтили монастырь; из его игуменов один возведён в патриарший сан; сюда укрылись в минуты крайности Михаил IV и Константин, где и постриглись в монахи. Монастырь имел от 700 до 1000 иноков. «Из того бо монастыря, – говорит наш паломник (около 1350 года) Стефан Новгородец, – в Русь посылали много книг: уставов, триоди и иные книги».

Фасад нынешней мечети, действительно, указывает на былое величие монастыря: помост из громадных мраморных плит ведёт к древнехристианскому портику преддверия; среди роскошных антов, или пилястров, четыре колонны из белого мрамора, с великолепными античными капителями, поддерживают широкий мраморный антаблемент, богато изукрашенный резьбою, овами, жемчужными багетами и тонкой профилевкой; в средине орнаментика из тонкого лиственного пояса своим изысканным ажурным типом напоминает начала византийского орнамента. Войдя внутрь, вы поражаетесь обширностью церкви, имеющей тип базилики, по ширине своей не уступающей многим церквям этого рода в Риме и Равенне. « И церковь та велика вельми, и высоко палатою сведена; икона (иконы ?) в ней, аки солнце, сияет, вельми украшена златом, много дивитися, аки жемчугом изсажена (мозаика?), и писцу тако не мочно вписати». Так говорит тот же Стефан. Ещё уцелел почти весь нижний ряд колонн из verde antico, но верхний ряд колонн весь заменен тонкими деревянными столбиками. Церковь донельзя изуродована пожарами и мусульманскою перестройкою, но ещё сохранился её мозаичный пол, и на правой стороне видна разрушенная гробница. Обойдя церковь снаружи, везде на стенах различаете или заштукатуренные надписи, или мраморные карнизы с крестами, а кругом, среди огорода и садов, – полузакрытые растительностью руины, стены и всюду куски мрамора. Вы подходите к одной из руин и, заглянув в полуразрушенную аркаду, открываете глубокую цистерну монастыря.

Pиc. 10. Рельеф на Студийском монастыре в Оттоманском музее

Вход в неё гораздо дальше – около домика её владельца или фабриканта шёлковой фабрики. Идти внутрь надо по спуску, устроенному здесь по развалинам стен, в глубокой тьме. Но, очутившись на дне или на полу цистерны, чувствуешь себя вознаграждённым и за труд и за пронизывающую сырость. Величавые колонны подымаются рядами в полумрак; если бы не сырость, можно было бы долго наслаждаться их видом и оригинальной картиной работников, мотающих шелк. Цистерна не так громадна, как знаменитая Филоксенова цистерна или цистерна с 1001 колонной близ Св. Софии, но всё же в своем роде импонирует на зрителей массивностью сооружения.

Рис. 11. Рельеф из Студийского монастыря в Оттоманском музее

Но куда же девались, спрашиваешь себя невольно, все здания обширного монастыря? «И было это прекрасное место, – говорит биограф Св. Феодора о Студийской обители, – подобно тогда цветущему саду, где воспитывались растения разумные, несущие плоды всякого познания; и питомцы этого вертограда изучали и словесные науки, занимались грамматикою, философией и научением отеческих мыслей». Из них выходили умные писцы и певцы, авторы песнопений, стихотворцы и отличные чтецы. Равно, занимались они и почти всеми ремёслами; были свои в монастыре ткачи и портные, сапожники и палаточники, художники и архитекторы, рабочие, сплетавшие корзины, и мастера в разных художественных производствах, литейщики и железники. Многочисленные ямбы Феодора Студита, – который если и грешил, то виршами, написанные им к эконому, канонарху, таксиарху, келларию, инспекторам, повару, портным, сапожникам и пр. и пр., – сами по себе очень скучны, но говорят о богатстве учреждения. Где же следы всех церквей, обступивших кругом их главу – монастырь Студийский – и тянувшихся до самых стен?

Рис. 13. Рельеф из Студийского монастыря в Оттоманском музее

Русский Археологический Институт в Константинополе произвел в Имрахор любопытные раскопки в 1909 году: их результатом были, помимо обследования самого храма и развалин монастыря, три замечательные рельефные плиты древнехристианской эпохи (рис. 10, 11 и 12). Плиты были найдены на позднейшем, открытом в подполье храма, склепе для хранения костей братии, и служили для поперечного перекрытия склепа, при чем изваянные на них рельефы были обернуты вниз и сравнительно хорошо сохранились, хотя самые плиты исполнены из белого известняка. Одна из этих плит представляет Спасителя на троне, с раскрытым Евангелием в левой руке, среди предстоящих Ему верховных апостолов Петра и Павла (последнего недостаёт). Сбоку от группы стоит дерево, наподобие кипариса, но с листвою из купы аканоов; за деревом завеса, указывающая на отсутствующую колоннаду портика или палат. Если бы на Евангелие читалось какое-либо изречение Спасителя или место Евангелия, представленная тема могла бы быть определена яснее, как например «вручение закона», но из-за недостатка такого указания она должна быть отнесена к роду схематических сокращений древнехристианской темы представления Спасителя с апостолами; вряд ли возможно переносить самую тему в разряд изображений «Славы Господней», «Величия Господа», и т.п. и объяснять древо «райским», тогда как оно заступает место обычной палестинской пальмы, и завесу считать символическим образом небесного Рая. Особо любопытен юный безбородый лик Спасителя, обрамлённый длинными волосами, с рядом завитков по краю, и остроконечные, восточные башмаки (ср. пиксиду в Градо, VI века, на изображении Богоматери). Правая рука Спасителя, как бы выдвигаемая из-за пазухи гиматия, отвечает более ораторскому движению и перенесена в рельеф из образа Спасителя, стоя произносящего слово, но она особым оборотом как бы прижимается к груди и потому не отвечает теме «вручения закона», но иному слову. Чрезвычайно характерен и своеобразен плоский рельеф изображения, с мелочными, омертвелыми складками: похожи на своего рода насечку. Орнаментика дополняет эти характерные черты, указывая на сирийский оригинал, особенно в толстых побегах лозы, тяжёлых фигурах голубей, массивных аканеах. Второй рельеф представляет «Вход в Иерусалим», тоже лишившийся правой стороны городских ворот, от которых сохранилась боковая башня, и третий – группу апостолов, безбородых, присутствующих стоя при каком-либо чуде Спасителя. Все три плиты принадлежали, вероятно, древнехристианскому саркофагу (на что указывает акротирий третьего рельефа) и по своему стилю должны были быть исполнены не позже конца VI века для надгробия в окрестностях Студийского монастыря.

Но если пропала вся жизнь этого чудного уголка, то опустел и кажется руиной также и сам Семибашенный замок: посетитель ничего не вынесет из зрелища его громадного внутреннего двора, где под горами мусора скрыты памятники греческого Киклобиона, а в западной стене ещё можно видеть тройные триумфальные ворота, фланкированные мраморными богинями и известными под знаменитым именем «Золотых ворот», хотя и доселе недоказанным. Внешние ворота заложены наглухо, и по деревянным доскам их забора намалёваны воинственные эмблемы; но и доселе видны ещё по бокам колонны с прекрасными капителями. В 1798 году известный путешественник по Востоку Пукевилль делил здесь скучное заключение с французским консулом, посаженный в Семибашенный замок по случаю успехов Франции в Египте, и описал «Золотые ворота» со всею их обстановкою. И тогда уже какой-то ага, начальник замка, устроил в середине памятника цистерну, а на верху башни – кофейню. С тех пор место глохло более и более, не оживленное, как прежде, толпою заключённых и ежедневными казнями; но подозрительные турки, веря преданию, что чрез эти ворота войдёт будущий восстановитель христианской империи, наглухо заделали снаружи и закрыли полою стеною самые ворота изнутри.

Но какой чудный вид представляется на эти Золотые ворота и сухопутные стены Константинополя, если, пройдя под аркою железной дороги, выйдешь из города и, взобравшись на руину оград, окаймлявших глубокие рвы перед стеной, оглянешь разом и стены и окрестности города, – эти уходящие вдаль долины, разбегающиеся холмы, покрытые рощами кипарисов, и чудную кайму моря! При первом впечатлении – а оно сильнее и живее последующих – даже забываешь совсем о древности стен, о том, что Феодосий II в 413 году окончил их постройку, что перед этими стенами совершалась судьба Византии и окружавших её народов, что здесь разбивали свои станы крестоносцы, что стены эти – важнейший памятник Византии, – наслаждаешься только их величием, их строгою красотою удивительными перспективами уходящих вдаль гигантских башен. Всё – и практическая потребность в монументальных оградах города, и причудливая неровность места, и счастливый выбор пунктов, – всё содействует здесь, прежде всего, художественному эффекту. И если бы эту эффектность византийского памятника требовалось объяснить себе, то сравнение этих стен с Колизеем показало бы, что и здесь имеем дело с произведением ещё античного духа и греко-римского искусства. Эти стены столько же делали столицу Римской империи неприступною, сколько и поражали взоры варваров. Ничего подобного этим стенам не найдём ни в Италии, ни в самом Риме, – и разве только колоссальные пилоны египетских храмов, тоже рассчитанные на декоративный эффект, могут с ними равняться. Более 60 метров в ширину занимает эта ограда, кроме широкого шоссе, проложенного и так отлично сохранившееся, что оно и доселе служит местом обычных воскресных прогулок для жителей предместья. Глубокий ров, наполнявшийся некогда водою, окаймлён двумя крылами – каменною кладкою; за ним, после широкой полосы земли, наружная стена с башнями; за нею вновь междустенное пространство или перивол и вторая, более высокая стена с башнями, более массивными, снабженная некогда изнутри города каменными лестницами. Самое любопытное в этой конструкции – это замечательный, умный, тонкий расчет в создании всякого рода препятствий для осаждающих. Мы не знаем, где именно проходили первые стены Константинополя, построенные Константином и разрушенные землетрясением: их пояс был уже и обходил, по-видимому, лишь две трети позднейшего города. Энергичным усилиям одного префекта столица была обязана этою громадною бронею: землетрясения валили эти стены, их разбивали варвары, но они оставались неприступны. В них издревле был только один слабый пункт – в северо-западном углу, где стена поворачивала направо, вниз, к Золотому Рогу. Воитель Востока Ираклий, покидая часто столицу, обложенную варварами, вывел от этого угла новую стену, обведя её кругом Влахернского предместья; другой воин – император Лев Армянин выставил впереди этой ограды новую на сто метров, и казалось – больше ничего придумать было нельзя для укрепления столицы. Но слабый пункт оставался, потому что его делали таким условия местности. Через него проник, – правда, не без измены, – Юстиниан Ринотмет (урезанный), и через него прошли после в город отряды Магомета II. Так много значит выбор места для крепости самой ограды. Войдём в первые ворота, по правую сторону Семибашенного замка. По обе стороны моста на арках, к ним ведущего, разместились здесь, в тени густых дерев, две кофейни; войдя в ворота, нам надо повернуть по улице, проложенной между холмов, и лезть в гору. Если и теперь здесь так тесно, что с трудом проходит стадо овец и домики лепятся один над другим, то каково было ворвавшемуся отряду во время процветания города! Части города ближайшие к стенам включали в себя лагеря и казармы; войска, бившиеся на стенах, отстаивали прежде всего своё имущество, своих жён и детей.

Как красивы стены и башни, если идёшь после полудня от Семибашенных ворот вверх, на север, имея стену по правой стороне! Ярко освещена южная сторона четырёхугольных башен; они отбрасывают от себя глубокую тень на соседнюю стену. Местами тёсанные на диво блоки блестят золотистым отблеском или приняли глубокие ван-диковские тона. Башня треснула сверху донизу, быть может, во время землетрясений V века; излучистая линия трещины, с течением веков, расширилась, но башня стоит крепко. Местами стены поросли богатой растительностью, и в мусоре руин растут громадные деревья, охватившие тёмною листвою и башню, и стены, и крылья рва, в котором разведены огороды. Часть стен от Семибашенного замка до Селиврийских ворот отлично сохранилась: надписи называют башни Иоанна Палеолога, Константина Багрянородного, Мануила Вриенния. Кипарисовые рощи в левой стороне от дороги выросли над колоссальными кладбищами армян, греков и мусульман. Далее – ворота Селиврийские, с двумя изящными, даже в своём полуразрушенном виде башнями, из-за которых видны кипарисы и стройный минарет. За этими воротами, на четверть часа ходьбы, есть древняя церковь во имя Св. Андрея (мученика при императоре Константине Копрониме), теперь мечеть Ходжи-Мустафа-паша.

На углах улиц поставлены колонны, капители. Маленькая, но стройная церковь напоминает Московский Чудов монастырь; колонны из зелёного мрамора, с прелестными капителями. Во дворе резной киоск полускрывает одну из оригинальных древностей Стамбула: древний, совершенно иссохший ствол кипариса с висящую на нём железною цепью. Рассказывают, что прежде, в доброе старое время чудес, эта цепь выдавала суду должников, лживо отрицавших долг. Стоило привести должника под цепь – и если она поднималась, то значит он уплатил, а если опускалась, то остаётся должен. Легенда ничего не говорит о том, как поднималась цепь, оставаясь неподвижной. Очевидно, легенда эта основана на простом недоразумении мусульман, нашедших эту цепь на дереве и знавших лишь, что самая церковь находилась в местности, носившей в древности имя Кенролофа и образующей род хребта с двумя покатостями (к морскому берегу и внутрь, к долине речки – древнего Лика). Чрезвычайно трудная задача обойти все мечети и отыскать в них или самые памятники древности, или места древних церквей. Эта задача оказалась не по силам даже исследователям.