Следопыт

Мертен еще раз обернулся, но издали ни Сухова, ни Баллы уже не было видно. Отца не покидала мысль: может, следовало быть все-таки настойчивее и самому вместо сына пойти в такой рискованный путь?..

Его кремневое ружье берет с дальнего расстояния. Встретился бы ему Таймаз-котур, ну и что же? В схватке с этим злодеем дрался бы насмерть. Но Баллы ведь еще дитя. И оружия у него нет. А отцовское ружье для мальчика тяжеловато…

Вот люди, преследовавшие нарушителей, снова показались вдали. Видно, выбрались из ложбины на новую высотку. А потом все они опять скрылись за горой. «Пусть возвращаются благополучно!» — мысленно проговорил Мерген и поднял глаза к небу.

Теперь стоять и ожидать их нового появления бесполезно. Надо идти к овцам. Мурадгельды стал неохотно спускаться с холма. И опять он подумал о сыне. Перед глазами Мергена предстала вся его жизнь с тех давних дней, когда малыш начал делать первые шаги.

МЕРГЕН ВСПОМИНАЕТ

После земельно-водной реформы отец и его сыновья вернулись к родному крову с тем, что заработали у бая. У них появилось небольшое стадо овец.

Реформа оказалась не просто трудным для выговора иноязычным словом. Впервые извечный туркменский батрак получил от народной власти то, без чего здесь и жизнь не в жизнь — воду и землю.

Мерген постоянно брал на пастбище меньшего сына. Без устали учил его искусству следопыта, говорил ему: «Ты сын чабана, когда вырастешь, может, сам станешь чабаном. Нужно научиться читать следы. Вдруг затеряется овца или верблюд, что тогда делать? Искать следопыта? Но его можешь не найти во всей округе. А если найдешь, то ему придется платить, пли он может просто и не захотеть искать твою пропажу. И тут не скажешь: подумаешь, потерялась овца, ну и шут с ней. В наше время трудно обзавестись и овцами, и ослом. Поэтому неважным ты будешь чабаном, если не сможешь идти по следу, — наставлял сына Мерген и однажды рассказал ему за чаем такую притчу.

Когда-то давно один путник сильно устал и, не дойдя до села, сел отдохнуть в тени ивы возле дороги. Собираясь уже продолжить путь, он увидел на дороге двух человек. Вид у них был расстерянный. Судя по тому, как они оглядываются по сторонам, он понял, что эти люди что-то ищут. И тут же один из них спросил отдыхавшего:

— Добрый джигит, не видел ли ты нашего верблюда?

— Ваш верблюд был слеп на левый глаз? — спросил путник в свою очередь.

— Да, левый глаз его не видит, — обрадовался искатель верблюда.

— А на заднюю ногу он хромал? — допытывался путник.

— Правильно, хромал.

— А нагружен он был ячменем?

— Да, ячменем.

— А ячмень был в синих мешках?

— Совершенно верно! — просиял путник, полагая, что верблюд его уже почти найден.

— Тогда я вашего верблюда не видел, — ответил джигит.

— Ты называешь точные приметы верблюда, груз, а потом говоришь, что нашего верблюда не видел? Мы заставим тебя найти его, — в один голос крикнули двое и, схватив путника, отвели его к сельскому казию.

— Ты назвал все приметы потерявшегося верблюда, почему же ты после этого отвечаешь людям, что его не видел? — спросил судья у джигита.

— Правда, мой казий, я не видел того верблюда, — ответил ему путник.

— Тогда откуда ты знаешь, что верблюд был слеп на левый глаз?

— Верблюд все время покусывал колючку с правой стороны дороги, поэтому я и понял, что левый глаз его незряч, — ответил путник.

— А как ты узнал, что верблюд хромает на заднюю ногу?

— Левая задняя нога оставляет еле заметный след на песке, и для меня стало ясно, что он хромой.

— А откуда узнал, что верблюд вез ячмень и что ячмень был в синих мешках?

— Возле дороги верблюд потерся об дерево. Мешок задел за сучок и на дереве остался кусочек синей мешковины. А из прорванного места высыпалась горстка ячменя. Вот, мой казий, что я видел.

Казий посидел в раздумье и сказал:

— Ты, сын мой, продолжай свой путь. А вы, джигиты, — обратился он к хозяевам верблюда, — ищите вора в другом месте…

— Вот, видишь, Баллы-джан, каким искусным наблюдателем оказался путник.

Мерген то и дело рассказывал сыну подобные истории, давал ему разные житейские советы…

В ту пору они жили на восточной стороне старой крепости среди своих сородичей гагшалов. Мурадгельды одного за другим женил всех старших сыновей. Ухлопал на калым и той весь свой скот. Остался один золотистого цвета верблюд, да белый, словно поседевший, осел.

Мурадгельды вспомнил, как однажды уже подросший Баллы снова обул чепеки[3], которые носил, когда еще пас овец. Опоясался ситцевым платком. Повесил на шею бутылку с водой. Надел на голову желтую мехом внутрь шапку. Не захотел он ставить верблюда на колени, чтобы забраться на него. Просто потянул его за недоуздок, заставляя животное согнуть шею. А по ней уже легко было влезть на спину. Мальчик отправился в северную сторону, где больше корма для верблюда. А сам Мерген, взобравшись на своего белого осла, поехал поохотиться на юг в горы.

РАССКАЗ КАРАДЖА

Возле зарослей колючек, невдалеке от песков, Баллы увидел двух чабанов, сидящих в тени наскоро сделанного и чем-то похожего на гнездо горляшек шалашика. Мальчик соскользнул со своего верблюда, стреножил его и подошел к сидящим. Как позже выяснилось, оба чабана были из того же села, что и он. Один из них небольшого роста, чернявый мужчина, другой — не по годам полный, молодой парень. Баллы поздоровался. Чабаны, не поднимаясь с мест, ответили на приветствие. Чернявый поглядел на него острыми глазками и спросил:

— Ты, малый, не из гагшалов будешь?

— Да.

— Сын Мурадгельды?

— Верно, его сын, — подтвердил в недоумении мальчик. — Я вас, ага, что-то не припоминаю.

— И неудивительно…

Но тут в разговор вступил молодой парень.

— Вы, Караджа-ага, наверно, давно видели этого мальчика?

— Когда он был еще совсем ребенком.

— А как же вы его узнали?

— Парень очень уж похож на отца, с которым мы некогда батрачили у одного бая-гагшала. Он так же, как и его отец, смугл, у него такое же продолговатое лицо, тонкий прямой нос, и лоб широкий отцовский, густые брови, темные глаза. Очень похож. Может, у отца лишь чуточку полнее щеки. Ты, сынок, учишься?

— Учусь.

— Ты, значит, и есть тот самый маленький следопыт?.. Люди утверждают, что ты помнишь следы всех своих овец.

Баллы промолчал. Молодой чабан с любопытством посмотрел на паренька. «Маленький, а, смотри-ка, следы всех овец помнит».

— А где же твой отец? — спросил он.

— Ушел в горы на охоту.

— Тоже дело. Власть дала землю, воду, сыновья выросли, можно и поохотиться.

— Отец Баллы умный и славный человек, — заметил Караджа, начиная свой рассказ о совместных похождениях с Мурадгельды.

— В то время и я, и он были чабанами у Чорлн-бая — богача из песков. Однажды из стада, которое мы пасли, пропали три верблюда. Что делать? Нам за них с богачом не рассчитаться. Целый день проискали. Наконец Мурадгельды оставил меня при стаде, а сам вернулся к месту пропажи верблюдов. Разыскал следы, где они смешались со следами другого стада. Наверное, слышали, время было тогда беспокойное, иные хозяева, улучив момент, просто воровали животных и присоединяли их к своим стадам. Когда ворованных верблюдов набиралось изрядно, их пригоняли в Ахал и сдавали Курбанлы-хану. А тот составлял из таких животных крупное стадо и потаенно пас его в горах. Потерпевшие жители песков очень хорошо знали повадки Курбанлы — и сразу шли к нему, просили помочь найти своих верблюдов. Но он отвечал: «Дадите по десятке или по две за каждого, — попробуем поискать». Если хозяева соглашались, то Курбанлы находил их пропажу. Если же не соглашались, то он всех животных передавал Таймаз-котуру. А тот переправлял их через горы в чужие края.

— Ну и как же? — допытывался Ата. — Нашел Мурадгельды верблюдов?

— О, Мерген мастер своего дела. Он разведал, что около двадцати верблюдов были уведены в Ахал, а среди них и наши.

Помнится, вернулся он в тот вечер усталый, голодный, с пересохшим от жажды ртом. Я накормил его, напоил чаем. После отдыха стали советоваться — как быть. Решили сообщить баю о пропаже.

Вечером мы вернулись к стойлу, напоили стадо. Придти к решению легко, а к дому хозяина шагается все труднее. Как скажешь баю: «Украли трех твоих верблюдов».

— У какого колодца жил тогда бай? — спросил Ата.

— В низине Гибнк, — ответил Караджа и продолжил рассказ. — Хозяин наш был богатым человеком, имел три жены. Старшая родила ему пять сыновей, трех он к тому времени женил. От второй жены, невольницы, было у бая два сына. Оба уже взрослые. Но еще неженатые. Это были очень хорошие ребята. Они часто объезжали пастбища и участливо беседовали с чабанами. А иногда даже ночевали в чабанских кошах. Невольница пекла чуреки, готовила еду для байского двора. Третья жена де-тей баю не родила. Она вечно таскала на спине хворост, затапливала тандыр, сушила скатанный в шарики соленый творог, сбивала масло в бурдюке. Невольница была добра к чабанам. «Может, ее сыновья нам помогут?» — спрашивали мы один у другого.

— Давай сходим в кибитку второй жены бая? — предложил я Мурадгельды.

Но он не согласился.

— Пойдем, Караджа, прямо к хозяину. Рано или поздно нам придется к нему идти. Из-за трех верблюдов бай нас не повесит. К тому же он тоже из рода гагшалов. Возможно, всего лишь хорошенько отругает.

Я же очень боялся бая. Просил напарника не идти к хозяину. Услышит он такую скверную весть, нам не сдобровать. Напомнил, как он обошелся с чабаном, у которого в стаде волк похозяйничал! Бай долго над чабаном издевался, приговаривая: «Ты нарочно дал волку пробраться в стадо…» — Он и нас выпорет, привязав к дереву, как того чабана, и скажет: «Вы, наверно, сами украли верблюдов и продали их».

— Нет, — возражал Мурадгельды. — Так он скажет лишь тогда, когда мы скроем от него пропажу верблюдов, не расскажем ему, как все это было. — И отец Баллы почти силком потащил меня к хозяину.

Подошли к кибитке бая и замерли в нерешительности. Он что-то громко рассказывал. Мы осторожно переступили порог. Чуть слышно поздоровались, сели прямо у двери. Кибитка полна гостей. Хозяин не обратил на нас внимания, то ли он нас не заметил, то ли просто не придал значения нашему приходу. Горела керосиновая лампа. Среди гостей был один джигит в узких европейских брюках. Все пили зеленый чай. А бай продолжал:

— Если взобраться на высотку, что возле нашей кибитки, то на восточной стороне можно увидеть «белый" курган. Его еще называют «Джиновым курганом». Ни чабану, ни путнику не удалось пройти мимо него благополучно.

Однажды, на исходе дня, я искал своего верблюда и, представьте себе, взял да и забрел к тому кургану. Совсем упустил из виду, что его называли «Джинлы депе». Посмотрел по сторонам в надежде увидеть верблюда. Но с кургана никого и ничего не было видно. «Ай, — думаю, — отдохну-ка я малость». И здесь же на вершине присел. Не помню, сколько я сидел. Но вижу, прямо на меня идет маленький, словно куколка, человечек. Волосы у него какого-то белесого цвета. Подошел ко мне вплотную, остановился и смотрит куда-то в небо. Сначала я решил, что мальчик просто заблудился. И вдруг он зло спросил:

— Ты почему так долго задерживаешься на моем кургане? Вставай и убирайся отсюда.

Но даже после этого я ни о чем опасном не подумал. Вокруг — ни души. И вдруг вспомнилось, что в местах этих хозяйничает джин. У меня язык от страха отнялся. Глаза оторвать от мальчика не могу. А он вытащил из-за пазухи веревочку и накинул ее мне на шею. Пото́м немного отступил назад и с силой дернул. Больше я ничего не видел и не слышал. Лишь вечером, когда уже смеркалось, очнулся. Я лежал у подножья этого проклятого кургана. Торопливо вскочил на ноги и бросился наутек.

Люди с удивлением слушали рассказ бая. А молодой джигит в узких штанах глядел на него вытаращенными глазами. Но сидевшая в углу жена бая, толстушка с круглым жирным лицом, видно, много раз слышавшая это, была совершенно спокойна.

— Отец, отец, — позвала она мужа. — Похоже, что эти чабаны пришли к тебе по делу. Выслушай их, пожалуйста.

— Какие чабаны? — стал шарить глазами по комнате бай. И вдруг увидел нас, удивился. — Ну, что вам нужно?

Я не торопился с ответом и промямлил:

— Ай, ничего, кормилец…

— Если ничего, то отправляйтесь к верблюдам, — указал хозяин на дверь.

Я хотел было уже подняться, но Мурадгельды заговорил виновато:

— Бай-ага, это…

— Ну, что «это»?

— Бай-ага, у нас того, украли трех верблюдов. Я проследил их путь до большой дороги. А потом мы вернулись, чтобы отпроситься у вас и хорошенько поискать их.

Бай оборвал его:

— Моих животных вор угнать не может. Вы не узнали, кто это сделал?

— Там следы двух десятков других верблюдов, гнали их двое всадников.

— Это проделки Курбанлы. Верблюдов никто, кроме Таймаз-котура, не тронет. Вы сейчас хотите за ними идти?

— Если бы вы кому-либо поручили присмотреть за остальными, мы бы сейчас и отправились.

— Сходите к невольнице, пусть до вашего возвращения за стадом посмотрят ее сыновья. Один из вас пусть наденет тельпек и халат Аллаберды, другой — Худайберды и идите прямо к Курбанлы. Назовитесь моими сыновьями и скажите, что отец просит вернуть его верблюдов, Не может он не выполнить моей просьбы, идите.

И стал дальше бахвалиться перед сидящими в кибитке гостями. Глядя им поочередно в лица, он как бы хотел сказать: видали, как Курбанлы меня уважает? Видите, как я люблю своих чабанов?

Особенно долго и заискивающе он смотрел в лицо человека в узких штанах. Тот пошевелил губами, словно собираясь о чем-то спросить, по не успел. Послышалось снова хозяйское красноречие.

А мы поспешили к кибитке его жены-невольницы. Это была средних лет высокая смуглолицая женщина. Она нас хорошенько накормила, обрядила в одежду своих сыновей. Правда, мне халат сына невольницы был явно не по плечу, болтался… «Да уж ладно, — решили мы, — может тот, к кому идем, не обратит на это внимания». Взяли мы с собой сухой чурек. Ровно к полночи добрались до большой дороги и легли отдохнуть недалеко от ее обочины. Проснулись, когда уже стало всходить солнце, и пошли по следам.

Оба мы хорошо знали тех, к кому направлялись. Таймаз-котур, двоюродный брат Курбанлы, очень жестокий человек. Число убитых им людей, наверно, трудно подсчитать. Ворованный скот он ухитрялся переправлять за границу и там продавать его. А на обратном пути прихватывал скот иранцев. Но должен же когда-то наступить конец их похождениям!

Чем ближе подходили к цели, тем тревожнее становилось на душе. Если мы попадем в руки Таймаза, он с обоих шкуру спустит. Утешали себя лишь тем, что, может, нас и не тронут, если скажем, что мы сыновья бая!

Следы верблюдов привели к последнему песчаному бархану. За ним виднелись острые вершины гор. Мы сели отдохнуть.

— Эх, как бы нам не найти там свою кончину, — с тревогой посмотрел я на далекие горы.

— Не бойся, аллах защитит нас, — ответил друг.

Мы уже спокойнее пустились в дорогу. Мурадгельды смотрел под ноги. Он хорошо различал на песке следы своих верблюдов. Для меня же все они были одинаковыми. Мурадгельды молчит. Мне кажется, что его все больше и больше одолевает тревога.

Пески кончились неожиданно. Открылись знакомые места, где прошло мое не очень-то и радостное детство.