История одного филина

Они были добрыми приятелями, и сейчас, судя по встревоженному виду обоих, разговор между ними шел серьезный.

— Ты уверен в этом? — Голос агронома звучал подавленно.

— Прямо мне никто не докладывал, но вчера на призывном пункте можно было подметить ряд очень тревожных признаков. Негодными к службе признавали разве что одноногих… А этот чокнутый доктор прямо-таки таял от наслаждения, если ему удавалось «забрить» человека, которого совсем нельзя бы подпускать к военной службе. Так что, по всей вероятности, им были получены на этот счет полномочия… а то и приказ…

— Что они там, с ума посходили?

— Майору, набиравшему призывников, тоже все это не по душе было, но он лишь плечами пожимал. Хуже всего, однако, что в самое ближайшее время призовут и следующий год…

— Ох, господи!

И собеседники замолчали.

Секретарь сельской управы в прошлом был кадровым капитаном, он знал, что такое война… и агроном тоже за три года фронтовой службы в чине старшего лейтенанта знал, что такое война…

— Не хочу даже в мыслях допускать подобного, — первым нарушил молчание агроном, — я почти уверен, что мы ошибаемся. Быть может, это всего лишь очередная перестраховка…

— Все может быть…

Агроном возвращался домой, как лунатик. Село перед ним лежало тихое, мирное; цвела липа, но ему уже чудился запах карболки и трупный смрад, и он слышал тяжелый грохот, как много лет назад, когда груженные боеприпасами повозки громыхали по каменистым горным дорогам.

«Да что я, с ума сошел! — застыл он на месте, ибо в этот момент действительно услышал что-то вроде отдаленной канонады. — Ах, конечно, — спохватился он, — где-то проводят учебные стрельбы». На скотном дворе его дожидался Ферко.

— Слыхали, господин агроном?

— Что именно?

— Виолончелиста призвали… Если уж с такими солдатами собираются воевать…

— Глупости, Ферко! Война для нас стала бы катастрофой!

— Может, оно и так. Да только кто нынче считается с бедняками!.. Еще одно, совсем забыл вам сказать: филин уселся-таки на насесте…

В душе агронома не стихала тревога, а для этого Ферко важная новость, что филин уселся на сук… А может быть, он и прав… Может, так и надо относиться к событиям… Агроном не спеша прошел во второй двор, оттуда — в сад. Постоял возле хижины: филин, спокойный и сытый, удобно разместился на перекладине и лишь на мгновение открыл глаза, когда почувствовал на себе взгляд хозяина.

Шли дни и недели. Морем колосьев, буйством цветущих лугов, шумом дубрав, шорохом спеющей кукурузы теперь уже правила пышногрудая мать плодородия — лето. Это чувствовали по себе и старший Киш-Мадьяр, и Янчи, который все еще не мог позабыть о проданных филинах.

Их дом стоял по другую сторону реки, как раз напротив отвесной скалы с пещерой, но старых филинов углядеть никак не удавалось, и тогда мальчик выпросил у аптекаря бинокль, чтобы на рассвете понаблюдать, не покинули ли птицы свое гнездовье.

Нет, не покинули. Бинокль приблизил устье пещеры, и мальчик приметил филинов, когда те возвращались с охоты, хотя рассвет еще только забрезжил. И тут Янчи подумалось, что из трех филинов он вполне мог бы оставить себе одного.

Филин — умная птица, птенца можно было бы постепенно приручить, и аптекарь мог бы охотиться с ним. Но теперь с этим делом покончено: отец поклялся, что никогда больше не разрешит сыну спускаться в пропасть. Да, хотя бы одного филина надо было оставить себе…

Один из птенцов сдох, сказывал аптекарь, другого продали, а господин Иштван оставил себе только самца с красивым темным оперением, и с ним уже выходил охотиться… Весть не совсем соответствовала действительности, но верно, что все необходимое для первой охоты было уже подготовлено, хотя филин об этом и не подозревал. Ху привык к камышовой хижине и даже не слетал с полюбившегося ему насеста, когда Ферко приносил воробьев; а иной раз Ху доставались ворона или кусок баранины, потому что лесному хозяйству принадлежали и посевы, и животноводческая ферма с коровами, лошадьми и овцами — все, как и положено. А овца и особенно ягненок — существа слабые и, нередко случается, дохнут, и тогда их мясо достается собакам, а часть его попадает в хижину филина. И Ху ничего не имеет против такой добычи.

Филин подрос, окреп и летал бы далеко, окажись он на воле — иными словами, если бы не существовало на свете проволоки и камыша. Потому что именно они ограничивали мир Ху.

Конечно, Ху летает, но лишь по хижине, которая не слишком тесна, но для дальних полетов совсем непригодна. И Ху лишь слетает на землю или делает несколько взмахов, чтобы подняться на камень или на крестовину насеста. А потом только неподвижно сидит и моргает большими глазищами, а еще в дневное время спит, если его не навещает Мацко и вилянием хвоста не приглашает его побеседовать, но случается, что и Мацко не до беседы с филином, он заваливается спать или же занят войной с поросятами или ненавистным трубочистом.

Но даже Мацко не догадывается, что идут приготовления к охоте с филином, а ведь Мацко много чего известно о жизни хозяев.

Вот вчера, к примеру, агроном и Ферко вернулись затемно, потому что агроном строил «шалаши», откуда потом он будет охотиться с филином. Построить такой «шалаш» очень просто. На опушке леса или на выгоне — словом, на таком месте, откуда хороший обзор, — человек выбирает большой, разросшийся куст, обвитый ломоносом, и вырубает с одной его стороны небольшой лаз — только, чтобы протиснуться внутрь, а с другой стороны расчищает отверстие для ружья, так как охота с филином есть не что иное, как охота из засады, из «шалаша».

Приученного к крестовине-насесту филина усаживают шагах в двадцати пяти от места, где затаился стрелок, и ждут удачи, которая, как правило, не заставляет себя долго ждать.

Общеизвестно, что филина, днем застигнутого вне гнезда, преследуют все птицы, даже ласточки, хотя причина этой вражды останется вечной тайной пернатых. Быть может, филины с точки зрения дневных птиц — существа пугающие и безобразные, а может дневных птиц раздражает сама необычность присутствия ночного охотника, который, как правило, днем нигде не показывается. Никого они не преследуют столь единодушно, как филинов.

Вот на знании этих повадок пернатых и основывается охота с подсадным филином из шалаша. Дневные хищные птицы яростно набрасываются на осмелившегося появиться среди бела дня филина. Пренебрегая опасностью, они продолжают атаковать его даже после первого выстрела. Все дневные птицы без исключения — от нахальной серой вороны и пустельги до сокола и орлов равно нетерпимы к филину, и в период весенних или осенних перелетов даже самые редкие хищники обязательно спустятся из заоблачных высей, чтобы клюнуть или ущипнуть его.

В эти минуты охотник должен быть начеку: если нападающая птица и филин вступят в бой, филин может быть смертельно ранен.

Для охоты с филином сооружают иногда специальные охотничьи домики с разными удобствами, но все же куст-шалаш лучше: если в одном месте охота сорвется, можно перейти к другому, куда, быть может, слетится больше хищных птиц.

В чем же смысл такой охоты?

Во-первых, естественно, привлекательна уже сама охота как таковая, но, кроме того, эта охота полезная: цель ее — сократить число расплодившихся хищников: серых ворон, сорок, ястребов.

На территории лесничества и фермы, которыми ведал агроном Иштван, заметно увеличилось число самых хищных птиц. Правда, некоторые из них, и примеру, пустельга и сарыч — знаменитые истребители мышей, и потому на них охотиться не следует.

Но вот на серых ворон, сорок и даже на ястребов отдельных видов охотиться стоит и следует, потому что из года в год они все больше истребляют зайцев и куропаток.

Но филину Ху неведомы тревоги лесничего Иштвана, и потому он сопротивляется как только может, когда чуть свет в камышовой хижине появляются два человека, да еще с переносным ящиком.

Ху только собрался было предаться дневному сну и поэтому возмущен тем, что человек нарушил его покой. Но, конечно, протесты филина были напрасны. Ящик, куда заманили Ху, вскоре был перенесен на повозку, где сидел Ферко. Повозка тронулась, и филин испуганно сжался в ящике, хотя в памяти его жили смутные воспоминания, что ему уже приходилось слышать грохот колес, и тогда как будто ничем плохим это не кончилось.

Агроном сидел позади. Через плечо у него висело ружье, а рядом с ним лежал кол с перекладиной в форме буквы «Т» — в точности такой, к какому филин привык у себя в хижине.

Езда по булыжной мостовой не располагала и беседам, и Ферко заговорил, лишь когда они свернули на проселок:

— Очень мне любопытно, как все получится.

— Скоро увидишь! Тебе лично — прямая выгода: какое-то время не надо будет ловить воробьев, еды филину запасем впрок…

— И они прямо так и слетятся и филину?

— Иные норовят и ударить… а если охотиться с филином в краях, где водятся орлы, то могут и просто убить его. Один мой приятель охотился с чучелом филина, так орлан-белохвост оторвал чучелу голову…

— Правда?! — поразился Ферко и даже оглянулся на хозяина, не шутит ли тот.

— Можешь мне верить…

Ферко подтянул вожжи, чтобы лошадь пошла бойчее и чтоб им побыстрее добраться до места. На одной из усадеб они слезли с повозки, Ферко взвалил за спину ящик с филином, а агроном сунул под мышку деревянную крестовину и топор.

Солнце едва показалось на горизонте, а охотники уже вбили кол в землю, закрепили один конец шнура на кольце, вделанном в крестовину-насест, а другой — на лапке Ху и поспешно укрылись в заросли большого куста на выгоне, метрах в ста от опушки леса.

Это был ответственный момент для людей и для филина, который, конечно, не понимал, что значат все эти приготовления. Какое-то время он сидел на траве, оценивая обстановку; по всей видимости, он был на свободе. А рядом — привычный сук с перекладиной.

Ху смерил взглядом расстояние до перекладины, потом покосился на куст, где спрятались люди.

— Что бы все это значило?

Никаких тебе камышовых стенок, нет даже проволочной сетки… Сердце филина радостно забилось, но поначалу все же победила привычка, и он спокойно взобрался на знакомую перекладину.

Камышовых стенок не видно, проволочной дверцы как не бывало, зато неподалеку деревья, совсем как дома, возле большой реки.

Филин взмыл в воздух, вольный ветер наполнил крылья, и тут бечева резко рванула его и земле.

— Кар-карр-кар, — подала сигнал серая ворона, первой заметившая филина, за ней захрипела другая, тотчас подоспела третья, и бедняга Ху не знал, кого слушать. Он не понимал даже, что, собственно, произошло. Выходит, на насест можно летать, а в лес — нельзя?

— Стреляйте же, — шепнул Ферко, но агроном лишь улыбнулся, видя, как охотничья лихорадка охватила его помощника.

— Не горячись, Ферко. Пусть их каркают, они подманят дичь покрупнее…

Филин вновь попытался взлететь, и снова бечевка рванула его к земле.

— Кар-кар, слетайтесь сюда, скорее, — всполошенно кричали вороны, — вот он, убийца, разбойник кровавый, ночной палач… Кар-кар…

Филин Ху снова уселся было на насест, но в этот момент одна из ворон пронеслась так близко, что филин пошатнулся.

— Да не ждите же, — возмутился Ферко, — ведь они его заклюют!

Но Ферко мог бы и не торопить события.

Дуло ружья плавно поднялось, и один за другим прогремели два выстрела, а две вороны, подбитые на лету, рухнули на землю.

Ферко, сидя в укрытии, азартно хлопал себя по коленям.

— Вы на филина поглядите, как перепугался!

Бедный Ху сроду не слыхал такого треска и грохота, он до того перепугался, что соскочил с крестовины и, прижавшись спиной к деревяшке, ждал неминуемого нового нападения, сопровождаемого громом и сверканием огня.

Но вороны не отступили перед выстрелом.

Перед ними был враг — Страшилище; должно быть, это оно только что лишило жизни двух их собратьев. Так проучить его, вперед!

— Кар! Кар! Бейте его, выклюйте ему глаза!

— Трах-бабах! — И еще одна ворона, кувыркаясь через голову, безжизненным камнем свалилась вниз; неумолимость возмездия несколько охладила воинственный пыл нападающих, а филин взобрался обратно на свой насест.

Вороны расселись на самых высоких деревьях вдоль опушки леса и оттуда принялись поносить филина, но вот и они замолкли, словно раздумывая, как все это могло произойти. Три их собрата лежат на земле, но филин даже не притронулся к ним, а выстрелы… похоже, это дело рук человека…

Но где человек?

Во всяком случае ситуация весьма подозрительная. Филин сидел совершенно неподвижно, как и вороны на верхушках деревьев, и на какое-то время вокруг установилась сторожкая тишина.

— Чет-четт! — вдруг подал голос сорокопут. — А это страшилище откуда взялось? С воронами, вижу, он уже расправился, а еще говорят, будто филины днем слепы. Черта с два! Вот лежат трое из племени Кра… Пусть рискованное это дело, но я должен посмотреть поближе, что там случилось!

И сорокопут подлетел почти к самому филину, а поскольку Ху не обратил на него ни малейшего внимания, спустился еще ниже, чтобы клюнуть филина в голову.

— Ах, ты, дрянь! — презрительно затрещал клювом Ху. — Сверну тебе шею, и пикнуть не успеешь…

— Чет-четт! Видел я, видел: не можешь ты больше летать… — И сорокопут снова бросился было на филина, который отбил его сильным крылом, после чего сорокопут испуганно рванулся в сторону и опустился на куст, где засели люди.

— Качни куст, Ферко, иначе этот нахальный сорокопут не отстанет от филина.

И тут сорокопута постигла поразительная неожиданность. Ветра не было, ни один листок не шелохнулся, а куст под ним вдруг закачался так сильно, что сорокопут в панике бросился к лесу.

Зато вороны не покидали своих наблюдательных постов, и стоило филину чуть переступить с ноги на ногу, как все племя Кра поднимало оглушительный крик.

Солнце уже достигло леса, и чаща наполнилась многократным эхом певчих птиц, когда послышался собачий лай, и вороны тотчас снялись с деревьев.

— Достань, Ферко, сумку с провизией, поедим, что ли. Ведь теперь какое-то время сюда ни одна птица не сунется.

Они ели, не забывая поглядывать на филина; Ху, похоже, примирился с тем, что ему не улететь, и теперь сидел смирно на своей перекладине, но не переставал прислушиваться к окружающему.

— Шш-шш-шш! — прошелестело в воздухе, однако ружье уже было наготове — нож, сало и хлеб полетели на землю, но агроном тотчас же и обернулся к Ферко.

— Сарыч, — сказал он, — тряхни куст как следует, пусть убирается восвояси. В него нельзя стрелять.

— Почему же это?

— Да потому, Ферко, что если бы ты вылавливал за год хоть вполовину столько мышей, сколько эта красивая птица, я положил бы тебе двойное жалованье…

Сарыч возмущенно заклекотал в поднебесье и снова ринулся вниз на филина; он проскользнул так близко, что птицы едва не сшиблись. Ху спрыгнул с перекладины на землю.

— Тебе сказано, тряхни куст, — рассердился агроном, — а то приманит он сюда самку, а от двоих филину не отбиться.

Куст задвигался, и потревоженный сарыч улетел, а для охотников вновь наступила короткая передышка, которой едва хватило, чтобы прикончить сало.

Послышался отрывистый клекот, и на филина обрушилась маленькая пустельга; Ху, правда, не испугался, но раздраженно завертел головой.

— Сии-и-и! — свистнула пустельга и уселась на куст, прямо над головами охотников.

Ферко широко улыбнулся.

— Прямо за лапку можно бы схватить, — шепнул он, но пустельга услышала шепот и вовремя улетела.

— По дороге домой пройдем через Эрмезё, — сказал агроном, — и попросим Морица привезти сюда дерево для птиц.

— Чего привезти?

— Дерево для нападающих птиц. Мы покажем, куда его поставить. Надо сухое дерево высотой метров пять-шесть закопать в землю поблизости от кола с перекладиной, и все птицы перед тем, как напасть на филина, сперва будут садиться на него и оттуда ругать филина. Сейчас они наверняка обсели все высокие деревья вдоль опушки…

Ферко осторожно раздвинул куст со стороны леса.

— И правда, сидят, только не видно, кто…