История одного филина

— Пшш-фу! — фыркнула кошка, удирая со всех ног.

Один раз услышишь такой крик — ошалеешь от страха!

Но филин больше не повторил свой клич, словно птице было известно, что и покойника только однажды отпевают.

Ферко, однако, на другой день вспомнил о крике филина:

— От этого уханья у меня прямо мороз по коже подрал…

— А ведь он только свое имя сказал. Научное название филинов «Bubo bubo», а в народе их зовут кто «Бу-ху», кто — «У-ху»…

— Ну, а нашего-то как назовем?

Агроном задумался.

— Знаешь, Ферко, обе клички хороши. Ну, а мы нашего назовем просто — Ху, тогда все будут довольны.

Тут подоспел со своим инструментом шорник, не без опаски поглядывая на крупного хищника.

— Не бойтесь, в этом деле нет ничего опасного, — успокоил его агроном, — одну ногу филина буду держать я… Только не суетитесь! Ты, Ферко, набросишь на него пиджак и опрокинешь навзничь, смотри лишь, чтобы он не задохнулся и крыло не поломай. Помози ухватится за левую ногу, я — за правую, а мастер укрепит на цевке кольцо… Ну, надевайте перчатки!

Ху настороженно следил за непонятными действиями людей. На всякий случай он спрыгнул с камня и, вжавшись в угол, ждал нападения, потому что не сомневался: все эти приготовления ведутся не напрасно. Быть может, его все-таки хотят убить?!

И вот перед ним мелькнул пиджак Ферко, затем все потемнело в глазах, и в следующий миг филин уже лежал на спине, опрокинутый человеком. Обе лапы его оставались свободными, но вот и их крепко схватили, и перепуганная птица замерла, ожидая смерти.

— Приступайте и делу, мастер.

И шорник наложил кожаную нагавку на лапу филина, на цевку, что приблизительно соответствует запястью на руке человека. Приладил полоску кожи и начал сшивать, но руки его — в опасной близости от ногтей птицы — слегка дрожали.

— Не бойтесь, у нас он не вырвется, — проговорил агроном, а сам подумал: как бы дрожали руки у шорника, знай он, что эти когти способны убить олененка, но еще опаснее они тем, что на ногтях у хищника от растерзанных жертв постоянно скапливается трупный яд.

Шорник работал быстро и ловко, и скоро нагавка, пропущенная под тонкое стальное кольцо, так плотно обхватила цевку, словно филин родился с такой вот природной отметиной.

Ху лежал неподвижно и ждал смерти.

— Вот и вся ваша работа — обратился агроном к шорнику. — Отпускайте лапку, Помози. Так… А ты, Ферко, оставь пиджак. Зайдешь за ним после. Вот так. Ну, теперь выходим из хижины.

Филин еще какое-то время лежал неподвижно под наброшенным на голову пиджаком, но поскольку люди ничего с ним больше не делали и даже лапы держать перестали, он завозился, сбросил с себя пиджак и убежал в самый темный угол. Глаза его сверкали.

Опасность, как будто, опять отступила.

Легкой полоски кожи на лапке он даже и не чувствовал.

Люди еще какое-то время постояли у хижины, поговорили, потом Ферко забрал свой пиджак. Ху взъерошил перья и грозно защелкал клювом из угла.

— Будет тебе, успокойся! — махнул рукой Ферко. — Видишь ведь, ничего с тобой не случилось…

Голос человека звучал спокойно и мирно.

Наконец, филин остался один, и волны страха в нем постепенно стихли. Он оправил взъерошенные перья, раз-другой почесался, и тут заметил посторонний предмет на ноге, который до этого даже не ощущал. Манжета из мягкой ножи охватывала лапу, а поверх нее висело маленькое стальное колечко. Какая гадость! — взметнулась волна возмущения, и филин долбанул клювом тоненькое колечко… но безрезультатно. Колечко, против ожидания, не содрогнулось от боли, не пискнуло. Но и снять его не удавалось… Тогда филин отпустил колечко и своим крепким, как ножницы, клювом впился в кожаный поясок и принялся его терзать. Однако поясок никак на это не реагировал. Это повергло филина в столь глубокие размышления, что он даже и не заметил Мацко, прижавшего нос вплотную к проволочной стенке и глазами спрашивавшего:

— Что ты делаешь, птица? Я слышал, человек назвал тебя «Ху».

Филин раздулся, и глаза его воинственно блеснули.

— Ненавижу!

Мацко лишь хвостом вильнул.

— Здесь правят не твои законы, птица, и разумнее будет тебе признать это. Здесь правит закон, установленный человеком… С этим можно свыкнуться, а иногда это даже хорошо.

— Забрали мою сестру, — хлопнул глазами Ху, — но мне не жаль.

— Жалеть не в твоих привычках, — согласился с ним Мацко, — ведь теперь не придется делить добычу.

— Другая сестра погибла, но мне и ее не жаль. Слабый всегда погибает…

— Конечно, — почесался Мацко, — таков твой закон. Но человеку иногда удается прогнать Зло…

— Ненавижу людей! — яростно защелкал филин.

— Не стоит, — встряхнул головою пес, — потому что человеку это безразлично. Человек — враг Злу, и — хочешь верь, хочешь нет, но я люблю человека.

— Ты жалкий раб…

— А ты кто, Ху?

Ответом было долгое молчание. Филин уставился на опоясывающее ногу кольцо, и сердце его чуждое жалости, впервые сжалось от боли.

— Я убегу отсюда, — насупился филин, — скроюсь в пещере, что над широкой рекой, там, где я родился… Когда-нибудь убегу, когда-нибудь исчезнут эти стены… и будет ночь, и стена откроется… тогда и я исчезну. Я знаю, куда надо лететь, я чувствую направление, а тебя, пес, я все равно не терплю.

Мацко на это ничего не ответил. Безнадежно махнув хвостом, он побрел в глубь двора, где петух из-за каких-то своих петушиных дел поднял громкий крик.

— Что случилось? — поинтересовался Мацко.

— Не видишь разве? — ужаснулся петух. — Детеныши Чав вырвались на свободу и теперь поедают кукурузу. Нашу вкусную кукурузу!

И в самом деле, у кормушки для кур три поросенка с хрюканьем и чавканием поглощали птичий норм, и это нарушение порядка до глубины души возмутило Мацко, потому как — несмотря на доброе сердце — по натуре он был сторонник порядка и чуть завистлив.

Поэтому он тотчас бросился к поросятам, ухватил одного из них за ухо и принялся внушать ему правила внутреннего распорядка.

Поросенок взвизгнул, отчего свинья в хлеву подскочила, будто в нее ткнули раскаленным железом.

— В чем дело, сынок, что случилось?

— Пес! — жалобно верещал поросенок. — Проклятый Пес, вцепился мне в ухо!

Свинья взгромоздилась передними копытцами на загородку и принялась осыпать Мацко отборной руганью, пока, наконец, на дворовый переполох не выглянула женщина.

Она загнала поросят и приструнила Мацко.

— Старый дурень! — бранилась она. — Нельзя же сразу кусаться!

— Учить надо молодежь, — вилял хвостом Мацко, в основном понимавший человеческую речь, — воспитывать надо, пока не поздно. Сегодня им понравился птичий корм, завтра влезут в мою миску, а там, неровен час, доберутся и до еды самого человека, и тогда уже не человек станет всеми распоряжаться, а какой-то десяток молодых свиней.

— Цыц! — прикрикнула женщина и обратилась к Ферко, который в этот момент входил во двор. — Старый пес покусал поросенка.

Ферко ласково потрепал косматый собачий загривок.

— Это правда, Мацко?

— Поросята влезли в птичью кормушку и поели там кукурузу, — пояснила женщина, — петух поднял переполох, а Мацко уж тут как тут и потрепал поросенка.

— А что он должен был делать, Маришка?

— Почем я знаю, — не нашлась, что сказать сбитая с толку женщина. — Но только уж не кусать домашнюю живность…

— Как прикажешь иначе уговорить поросят, чтобы не набрасывались на чужую кукурузу, коли разумного языка они не понимают? А вот разок схватит за ухо, им это сразу понятно… потому что больно… Я удивляюсь, Маришка, что ты вступилась за поросят, ведь свиней кормлю я, а птица — твоя забота.

Солнце подбиралось к зениту. Тени совсем укоротились, и из соседнего сада слышалось голубиное воркование.

— Пошли, Мацко, проведаем филина.

Мацко, естественно, не признался, что он как раз оттуда, а тихо поплелся за возчиком. Мацко охотно бывал в обществе Ферко, так как определенно чувствовал, что тот любит его… И тот, другой человек — старший — тоже любит Мацко. И у дворового пса тепло становилось на сердце, когда он слышал их голоса. Мацко и самой жизни не пожалел бы ради этих людей, хотя и не задумывался над такими понятиями, как собачья преданность. Не собачьего это ума дело — задумываться над такими вещами. Мацко жил в реальном и четком мире, где все было просто и ясно: день это день, а ночь — всегда ночь.

Пес охотно брел следом за Ферко, потому как знал: близость этого человека всегда сулила доброе слово, а зачастую и крепкую — с остатками мяса — мосластую кость.

Но тут со стороны двора послышался оклик.

— Эй, Ферко, подожди!

Подошел господин Иштван с каким-то странным ящиком на плече.

— Это для переноски филина, — передал он ящик Ферко, — если у тебя есть время, давай опробуем.

— Хорошо! — обрадовался Ферко, хотя бы уже потому, что очень любопытно ему было, как им пользоваться, этим ящиком: три стенки и крышка его были сделаны из мешковины, натянутой на каркас из планок, а четвертая стенка и дно — деревянные. В крышке было вырезано четырехугольное отверстие размером с ножку ребенка, а дно выдвигалось, как ящик стола. С помощью двух лямок ящик можно было приладить за спину, наподобие рюкзака, и тогда деревянная стенка его прилегала к спине человека.

— Попробуй.

— Легохонек, как пушинка, — высказал свое мнение Ферко, чуть приподняв ящик, — с ним и шестилетний ребенок управится, только, как заманить туда филина?

— Вот это я и хочу тебе показать. Сам увидишь, мы и пальцем к нему не притронемся.

Ху, по привычке, увидев людей, взъерошил перья и зашипел, хотя на этот раз и не был убежден, что те хотят уничтожить его.

Агроном выдвинул дно и медленным, плавным движением накрыл филина ящиком.

Ферко заулыбался.

— Ну, а что дальше делать?

— А теперь осталось только задвинуть дно на место. Филин обязательно переступит на него, потому что кромка наезжает ему на лапы. Вот посмотри.

— Ловко придумано! — изумился Ферко. — И пальцем к нему не притронулись, а птица уже в мешке! Я только не понимаю, как нам прикрепить защелку и ремешок к колечку нагавки, когда пойдем на охоту.

— Очень просто. Смотри! — И агроном чуть выдвинул дно ящика, поскольку филин уже стоял на доске, и слегка наклонил ящик так, чтобы хорошо было видно лапку филина и кожаный ободок. — Ясно? А теперь можно легко защелкнуть на кольце замок, соединенный с ремнем.

— Понятно. А ремешок можно потом привязать куда надобно, хоть к суку.

— Вот видишь! А теперь давай выпустим филина, но ящик оставим в хижине. Пусть филин к нему привыкает.

Мацко все это время сидел перед хижиной, и хвост его колотил по земле каждый раз, как начинал говорить агроном, но так же одобрительно вилял он и тогда, когда говорил Ферко. Речи людей Мацко вообще мог выслушивать лишь с одобрением.

Ху уже сидел на бревне в углу хижины и, успокаиваясь, следил, как удаляются люди. Нет, судя по всему, убивать его они не намерены, но тогда совсем непонятно: чего же они хватают его за лапы, набрасывают тряпку?

Филин принялся охорашиваться, ведь взъерошенные, сбитые перья следовало привести в порядок… Он почти совсем успокоился и даже начал подремывать, когда возле хижины снова появился Ферко. Видно волнениям этого дня не суждено было кончиться.

Ху раздраженно зашипел, защелкал клювом, и подозрительности его не мог развеять даже спокойный голос и неторопливые движения человека.

— Не трону я тебя, не сердись, — увещевал его Ферко, а сам принялся вбивать в землю посреди хижины заостренный сук с перекладиной. — Вот и готов тебе настоящий насест, здесь будет куда удобней сидеть, чем на камне, — убеждал строптивую птицу Ферко, но филин только того и ждал, когда человек уйдет, ведь он вообще не понимал человеческой речи и не знал даже таких простых слов, как «насест» или «камень». Но когда человек ушел, взгляд филина остановился на крестообразном суку, и он тотчас почувствовал, что это прекрасное место для сидения…

Но пока Ху только разглядывал насест.

Он помнил, что принес его человек, а это уже само по себе подозрительно… хотя стоит эта деревяшка неподвижно и с нее, должно быть, далеко видно. А эта верхняя перекладина — прямо как ветка в лесу, и за нее, наверно, так удобно ухватиться ногтями… Прыжок, взмах крыльев, и он мог бы уже взгромоздиться на перекладину.

Но пока Ху прикидывал расстояние до сука, пришел другой человек, агроном, он вошел в хижину медленно, спокойно, хотя голос его филин слышал еще из сада.

— Ну видишь, дела налаживаются, вот и насест тебе готов… а я принес ужин…

Человек медленно отворил дверь и так осторожно положил перед филином двух воробьев, что тот лишь пошипел совсем недолго, лишь по привычке, а затем, так как он был голоден, все его внимание приковали к себе воробьи.

— Еда, — сверкнули глаза филина, и пока он разглядывал воробьев, человек ушел, что, впрочем, было к лучшему…

И все же Ху подождал еще немного и лишь потом накинулся на воробьев. Он плотно поел, а сытый желудок решительно требует сна.

Дремать, конечно, можно было и на камне, и на бревне или даже просто на земле, но эта удобная для когтей поперечная ветка наверху была, конечно, лучше всего.

В хижине и саду — ни души.

Филин шагнул, подпрыгнул, раскинул крылья и удобно уселся на перекладине, точь-в-точь похожей на ветку дерева где-нибудь в лесу.

Ху задремал.

А в это время в конторе имения сидели друг против друга агроном и секретарь сельской управы.