Честь пацана

– Ага, – повторил декан. – Ну что ж, похвальное стремление. Знаете, молодой человек, рад бы вам сообщить что-то утешительное, но… Подождите, – Он вдруг задумался. – Ваша фамилия Шефер? Вы не сын, случайно, Андрея Васильевича?

– Сын, – подтвердил я, – К сожалению, по состоянию здоровья мой отец уже не может продолжать работу…

– Что же вы сразу не сказали? – Декан покачал головой. – Морочите мне тут голову… Подождите несколько минут, я скоро вернусь.

Он встал и покинул кабинет. «Суд удаляется на совещание», – подумал я. Нервный зуд одолел – что же он так долго? Я нервничал, посматривал на часы. А вдруг Гульнур надоест ждать и она уйдет? Декан вернулся через несколько минут, прошел на свое место. Он снисходительно улыбался.

– Ну что ж, молодой человек, рад сообщить приятное известие. Обычно мы так не делаем – не принимаем без вступительных экзаменов людей, отчисленных из других вузов. И служба в армии здесь, увы, не помогает. Но касательно вас, в порядке исключения… Мы восстановим вас на втором курсе факультета автоматизированного машиностроения, вам придется досдать три предмета: сопромат, теорию машин и механизмов, а также первое начало термодинамики. Думаю, это можно сделать в сентябре, когда выйдут из отпуска все преподаватели. А в августе обязательно известите, какую форму обучения предпочитаете: вечернюю, заочную, или все же рискнете обучаться на дневном. Оставьте свои данные у секретаря и проследите, чтобы она все записала верно. Удачи вам, молодой человек.

– Огромное спасибо, Фархад Ильясович! – проорал я, выскакивая из кабинета.

Целая вечность прошла, прежде чем я вышел в коридор… и встал, как вкопанный, испытывая огромное разочарование. Гульнур в коридоре не было! Там вообще никого не было! А собиралась ли она меня ждать? Дико расстроенный, я прошел взад-вперед по коридору, заглядывал в какие-то двери. Потом спустился на первый этаж, походил по фойе. Старушка-вахтерша не понимала, чего я от нее хочу. Здесь тысяча девушек, и все красивые, выбирай любую. А Гульнур… Откуда ей знать, кто такая Гульнур. Ну да, имя красивое. А главное, редкое…

В расстроенных чувствах я шатался по институтскому двору. Даже фамилию не спросил! Хихикали девушки на лавочках – мол, мы за нее. Никто не понимал, о ком я. Здесь такое количество факультетов. Возвращаться в деканат и спрашивать фамилию было как-то стремно. «Все равно ее найду, – по трезвому размышлению заключил я. – Имя знаю, курс знаю. Приеду и все выясню. Например, завтра…»

Но завтра было Первое мая, день международной солидарности трудящихся, и, к сожалению, дела сердечные пришлось передвинуть. Институт все равно не работал. Люди праздновали, и погода была как по заказу – солнышко, тепло, безветренно. На демонстрацию уже можно было не ходить (ходили самые стойкие и убежденные). Мама с утра пораньше порхала по кухне, довольная тем, что меня восстановят в вузе. Ее немного настораживало, что я такой расстроенный, но тут я молчал как рыба. К полудню жители района устремились в сквер Героев Революции, там играла бравурная музыка, по аллеям гуляли люди, многие были с детьми. «Мир! Труд! Май!» – гласили растяжки. Работали ларьки и палатки – кооператоры подвезли выпечку, пепси-колу, еще что-то. Алкоголь не продавали, и большинство населения это устраивало. У мрачной стелы, символизирующей героев революции, работали массовики-затейники, возились с детьми. Умилялись мамаши и папаши. Желающие спускались к водохранилищу, которое сегодня было спокойно и прозрачно. На центральной аллее стоял милицейский «УАЗ», в нем дремали стражи порядка. Члены группировки тоже отдыхали, никого не трогали. Делать было нечего, я отправился в сквер. Сидел на лавочке, курил, думал, что уже послезавтра поеду в институт и найду Гульнур. Образ стоял перед глазами, я никак не мог от него избавиться. Рядом со мной на лавочку опустился Уйгур, посидели несколько минут, я покурил, а он подышал свежим дымом.

– Мрачный ты сегодня, непраздничный, – заключил Ренат и побежал за своей Василисой.

Сестра дефилировала под ручку с Ингой Мориц, они о чем-то задорно препирались. Настроение у всех, кроме меня, было праздничное – даже у тех, кто не имел отношения к труду. Мелькали пацаны Мамая – сегодня шелковые и безвредные. В кустах возилась мелкая шелупонь – Штирлиц, Чича с Козюлей, играли в ножички. Дадай на поляне рисовал Василису с Ингой и примкнувшего к ним Холода, которого Бамалама крепко держала под руку. Рыжий Гарик Дадаев был художником от бога, имел прекрасную зрительную память, мог в подробностях нарисовать человека, с которым случайно столкнулся пять минут назад. Народ изумлялся – как это? А он лишь усмехался и пожимал плечами, мол, не знаю. Бог дал, и ладно. Развивать свой дар Гарик явно не намеревался, помогал в мастерской Уйгуру, неплохо боксировал.

Прошли по аллее Ромка Гуляев (Гуляш) и Фатима (Формоза). Гуляш явно забивал клинья под последнюю, а та выжидала, хотела посмотреть, что у него получится. Хихикал Фитиль, пытаясь оседлать старый велосипед, а за ним бежал хозяин велосипеда и возмущался. Димка Колесников с погонялом Окулист – высокий статный парень, работающий в больнице Советского района, – выгуливал семью. В коляске спал младенец, сбоку к Дмитрию прилипла жена – маленькая, тщедушная, из тех, про которых говорят: ни рожи ни кожи. Но что поделать, любовь зла… Протащился грузный восемнадцатилетний малый – Анвар Аликперов по кличке Грузило. Он действительно напоминал элемент рыболовной снасти, а еще ему неплохо подошла бы кликуха Груша. Добродушный, безвредный, постоянно улыбающийся – но в драке преображался, становясь непробиваемой скалой, имел недюжинную силу и летал, как мяч. В армию Анвара не брали, что его крайне расстраивало. Он терпеть не мог свою кличку, просил его так не называть. «Анварчик, прости, но ты же натуральное грузило, – убеждал товарища Фитиль. – Да, быстрое, прямо-таки летающее – но все равно грузило».

Праздник протекал безмятежно, песни советских композиторов сменились русским роком. «Казанова, Казанова, зови меня так!» – надрывался Бутусов. Народ повеселел, задвигался. Никто не видел, как через перешеек на Малых Кабанах просочилась группа посторонних. Трех пацанов, режущихся в дурака в бойлерной, взяли за глотку, заткнули рты, связали. Скалящиеся шпанцы с монтировками и железными шарами проникли на стадион, где никого не было, залегли под лавками, ждали подхода подкрепления. Еще два десятка вылупились из кустов на другой стороне стадиона (видимо, детдомовская контора любезно предоставила территорию) – перебежали поближе к клубу и скверу. Мелкие группы продолжали прибывать, двигались короткими перебежками. Когда их заметили, было поздно. Тревожные крики никто не слышал – гремела музыка. Орда свалилась как снег на голову! Это был классический казанский набег – безжалостный и беспощадный. Волна, состоящая из пятнадцати-семнадцатилетних пацанов, вооруженных железяками, катилась, как цунами, не оставляя после себя ничего целого! Били всех, кто попадался на пути – мужчин, женщин, детей. Шли с востока, развернутым фронтом. Я вскочил с лавочки, потрясенный, не верящий глазам. Турок было человек сто, они неслись и что-то орали, отбрасывали всех, кто попадался на пути. Испуганно визжали женщины, плакали дети. Пацанов, попавших под руку, били особенно жестоко. Они топтали кусты и клумбы, в один момент снесли полосатую палатку, в которой продавали напитки и мелкие сладости. Шатался, но устоял ларек, в нем бились стекла. Люди, кто успел среагировать, бросились к западному выходу из сквера. Оттуда, от памятника, бежали пацаны Мамая, вооружались всем, что находили. Но их было немного, орда Шамиля застала всех врасплох! Несколько «диких обезьян» задержались у милицейской машины, стали ее раскачивать, безумно крича и хохоча. Внутри сидели двое, они тоже орали, хватались за рацию. Но вылезти наружу боялись, да и что бы это дало? В какой-то миг казалось, что машина перевернется. Но забава вандалам быстро надоела, они оставили машину в покое, побежали догонять своих. Царил переполох, люди разбегались, чтобы не получить монтажкой по спине. Визжала девушка, которую таскали за волосы. Димка Колесников машинально закрыл собой жену и коляску, они не пострадали, но самому Дмитрию перепало. Он получил железкой в бок, вскрикнул от боли. Пару раз успел махнуть кулаками, но этого было мало. Он упал, на него наступали. Вроде не пострадал, верещащая жена схватила его за шиворот, стала оттаскивать – и откуда столько силы в тонких ручонках?

Анвар Аликперов, оправдывая свою кличку, стоял, как влитой, посреди аллеи, работал тяжелыми кулаками, надувал щеки, выкрикивая что-то злобное. Двоих он сбил, они покатились, остальные предпочитали не связываться, бежали мимо, огибая препятствие. Наступление замедлилось, в ряды атакующих врубались разъяренные пацаны. Дерущиеся распались на кучки. Олежка Холодов ударил головой в орущую глотку, отобрал у парня монтировку, стал охаживать его по рукам и плечам. С боевым визгом из кустов вылупилась «скорлупа» – Штирлиц, Чича с Козюлей, они покатились под ноги атакующим. Кто-то споткнулся, на него с разбегу налетел другой. Образовалась куча-мала. На меня летели двое, орали дурниной. Я стоял спиной к лавочке, и в тот момент, когда они уже подбегали, сделал резкий кувырок через спинку! Земля и небо поменялись местами и… вернулись на исходную. Теперь я находился позади скамьи. Эти недалекие налетели на нее, ударяясь коленями. Один по инерции отправился дальше, я встретил его затрещиной. Он все же перевалился – весь раздраенный, в смятенных чувствах. Второй успел затормозить, но получил в репу и отвалил вбок. Первого я схватил за шиворот, отбросил в сторону – он визжал, как бензопила, его конечности мельтешили. Временно эти двое выбыли из строя. Сбоку приближался третий – прямо воплощение злобы, постарше, уверенный в себе, горел желанием поквитаться за корешей. Он держал монтировку двумя руками перед собой – как весло на байдарке – и совершал ею примерно такие же движения, – как бы угрожал. Стой я истуканом, глядишь, он и добился бы своего. Но я прыгнул на него, схватился за монтировку. Мы держали ее в четыре руки, пыжились, отбирая друг у друга. Пот хлестал градом. Он оказался сильнее, чем представлялось. Но с мозгами было не очень – я ударил коленом в живот. Противник охнул, глаза чуть не выскочили из глазниц. Хватка ослабла, я резко ударил его в скулу правым концом монтировки. «Слива» выросла мгновенно, глаза сбились в кучу. Я ударил еще раз. Противник покачнулся, выпустил инструмент. Я не стал его добивать, надо проявлять милосердие к павшим, да и в тюрьму не хотелось, – втащил кулаком в грудную клетку и толкнул, чтобы больше не рыпался. Как же не хотел я участвовать в происходящем! Как вовремя я обернулся! На меня летел длинноногий упырь, обросший юношескими прыщами, он заносил над головой монтировку, чтобы рубануть, как шашкой. Если прямо по черепу, то дела плохи… Я рухнул на колени и швырнул свою монтажку – горизонтально земле, как биту в «городках». Она проделала пару оборотов, срубила пацана на скаку. Тот охнул, получив в живот, согнулся и остаток пути пробороздил носом, вспахивая дерн. А я уже катился в кусты, спасаясь от метко пущенного металлического шара…

Местные пятились от вновь возросшего давления. Истошно орал Уйгур: держимся, пацаны, смерть туркам! Дрались на голом энтузиазме, движимые праведной яростью. Кто-то орал, увертываясь от ударов: «Сообщите Мамаю!» Но Мамай уже был курсе: от клуба неслась дюжина крутогоровцев в расстегнутых куртках, с горящими глазами, они обошли противника с фланга, навалились. Мамай был бледен, возбужден, ритмично работал кулаками – где-то на заре туманной юности он увлекался боксом… Не сказать что турки дрогнули, но как-то поддались, и удалось выровнять фронт. Нападавших было больше, но на узком пространстве они едва ли могли использовать свое преимущество. Я снова кого-то бил, метался между кустами. Рядом на колени повалился пацан, держась за разбитую голову, между его пальцами сочилась кровь. Я даже не понял, чей он, – еще не всех знал. Орать уже устали, дрались молча, шумно выдыхая. Треть сквера наши все же держали, больше не пятились. «Гражданских» не осталось – все разбежались. Но держаться было трудно, ощущалась нехватка живой силы. Прибежали еще несколько человек, встали там, где было «тонко». Откуда-то взялся Тютя – малек от силы лет двенадцати с фамилией Тютелькин, – подвижный, не по годам сообразительный. Он подбежал сзади, схватил Мамая за куртку.

– Слышь, Мамай, там Турок на стадионе… С ним пацанов семь или восемь…

В голове сверкнуло. Мамай еще соображал, а я уже сообразил! Там у Шамиля «полевой штаб» – можно гонцов рассылать во все концы, можно за битвой наблюдать, как Наполеон с Поклонной горы… Не видать Шамилю футбольного поля как своих ушей! Злость во мне кипела, я уже чувствовал себя частичкой чего-то целого, хотя мне это на хрен было не надо! Но я защищал свою землю, служил, как ни крути, правому делу…

– Мамай, держитесь, я попробую их обойти… – прохрипел я.

Мое место занял отдышавшийся Тушкан – врезался в гущу дерущихся, держа в руках огромный газовый ключ, покрытый слоем ржавчины, – и где только добыл? Хотелось верить, что наш маневр остался незамеченным. Я пятился, выкрикивал имена и клички. Пацаны отклеивались от общей массы, бежали за мной – сообразили, что от них требуется. Дадаев, Гуляш, Димка Колесников с роскошным фингалом под глазом, Фитиль, Анвар Аликперов. Подбирали палки, брошенные турками монтировки, Фитиль по ходу пьесы набивал карманы гладкими окатышами из обрамления клумбы. Мы откатились к памятнику, затем по одному стали уходить на тропу в гуще тальника, выбирались к задней стороне единственной жилой двухэтажки напротив стадиона.

– Подождите меня, куда так рвете? – прохрипел, догоняя нас, Тушкан. В каждой руке он держал по свинцовому шару, из ссадины на лбу стекала кровь.

Мы перебежали двор, обогнули короткую сторону футбольного поля, падали за скамьи, врытые в землю. На поле находились человек восемь. Их взоры были устремлены к скверу, поэтому нас не заметили. В сквере продолжалась массовая драка, за деревьями мелькали фигуры. Похоже, Мамай уступал. Пацанов стало меньше, они пятились под натиском турок.

– Мужики, кто из них Шамиль? – прошипел я.

– Черная куртка, белые кроссовки, – лаконично объяснил Дадаев. – Такую рожу не забудешь…

Не видел я его рожу – только короткие, густые, черные как смоль волосы.

– Пошли, пацаны, – выдохнул я. – Грузило, пробиваешь дорогу, будем брать Турка…

Мы неслись, как олимпийские чемпионы на короткие дистанции! Оставалось метров двадцать, когда один из турок обернулся, тревожно заголосил. Охрана была обучена, сомкнула ряды. А дальше все смешалось в новой сече! Мы бились, как львы, но и те не уступали. Фитиль швырял окатыши, потом с разбега запрыгнул на плечистого «телохранителя», схватил его за горло, и оба покатились по растущей клочками траве. Махали кулаками Дадай и Димка Колесников, Тушкан, опустошив запасы «ядер», храбро бросился на приземистого здоровяка, рухнул ему под ноги, схватил за штанину. Здоровяк тряс ногой, чертыхался, но пиявка присосалась прочно. Грузило исполнил свою миссию – протаранил защиту, и в брешь устремились мы с Гуляшом. Ромка бился грамотно, удовлетворенно пыхтел после каждого удара, крякнул, получив кулаком в солнечное сплетение, присел – в глазах забегали кровавые мальчики … Я тоже пропустил пару плюх, но несерьезных, отвешивал тумаки направо и налево. Пятился Турок, злобно скалился, скрипел зубами. Наконец я увидел его лицо. Шамилю было явно за двадцать, подтянутый, крепко сбитый, большие пронзительные глаза, квадратная челюсть. Харизма с отрицательным знаком из всех отверстий! Внешность прирожденного лидера, я бы даже сказал – диктатора. Но в глазах этого парня мелькала растерянность, даже страх. Он не ожидал, что мыслящие прямолинейно крутогоровские предпримут хитрый маневр. Охрана пятилась, получая по зубам. Здоровяк наконец сбросил обвившегося вокруг ноги Тушкана, примкнул к общей свалке. Мы почти пробились к Шамилю! Откуда-то взялся паренек с висящей на плече «шарманкой». Взревела сирена – видимо, по знаку Шамиля. Маленькое войско стало пятиться. Шамиль меня точно запомнил. Он ускорил шаг, почти бежал, при этом озирался и искал меня глазами. Остальные припустили за ним. А мы смертельно устали, тащились по инерции. Со сквера в направлении озера повалила толпа. Значит, сирена означала сигнал к отступлению. Турки бежали гурьбой, кто-то вырвался вперед. Многие хромали, держались за головы, отдельных приходилось тащить, чтобы не оставлять на поле боя. Они приближались к нам по касательной, и пришлось притормозить. Взять Шамиля мы уже не успевали, а попасть под стадо диких животных – запросто. За турками неслись крутогоровские, наступали на пятки – толпа к финалу махача образовалась внушительная. Вот только запрягали долго… Турки перебегали дорогу, неслись к перешейку. Из бойлерной выскочила троица оконфузившихся ребят – они решили искупить свою вину: стали забрасывать бегущее мимо войско щебнем. Турки не останавливались, хотя кому-то болезненно прилетало. Шамиль уже был на перешейке, уходил, озираясь и мстительно скалясь. Остальные пятились за ним, сбиваясь в кучу. Десятка полтора самых рьяных крутогоровских перебежали дорогу, бросились к перешейку, забрасывая неприятеля камнями. Злые турки развернули лавочки и прятались за ними, убегая на свою сторону мелкими группами.

Я сам не понял, как оказался в первых рядах. Злость звала на необдуманные поступки. Тревожно сигналили водители проезжающих машин. Образовался затор. Отвязно хохоча, пацаны перескакивали дорогу, бежали дальше, на азарте, на кураже. Кричал Мамай: «Стоп, хватит, пацаны!» Откуда вдруг взялось столько милицейских машин? Они подъезжали с нескольких сторон, «жигули», «уазики» – с ревущими сиренами, с синими мигалками! Машины встали на дороге, отрезав основную часть «крутогоровских» от тех, кто прорвался к озеру. Выскакивали люди в форме, с дубинками. Хорошо еще, что без автоматов. По какой-то злой иронии я тоже оказался отрезан. Ментов было много, они орали что-то непотребное, носились, как одержимые. Такую энергию – да на добрые бы дела! Пацаны растерянно озирались – попали, блин, в переплет. Менты набросились на нас, как будто мы какие-то особо опасные преступники! Распахивались зарешеченные отсеки. Пацанов хватали, тащили в машинам. Отбивался Фитиль, обиженно орал: «Что творите, суки?! Турок ловите, нас-то за что?!» Это было действительно несправедливо. Или всё продумали? Ко мне подлетел коренастый усатый сержант, собрался схватить загребущими лапами. Машинально я вскинул кулак, застыл, скрипя зубами. Терпеть не могу, когда меня хватают за ворот. Сержант заинтересовался, сделал ехидную мину.

– Ну что, парень, ударишь? Хорошо подумал?

Я опомнился – сегодня вообще не думаю. Упали руки, я стоял и смотрел на него, как на расстрельный взвод. Сержант загоготал: значит, не совсем еще туп. Меня схватили под локти, потащили. Хватило ума не сопротивляться. Матерился Тушкан, упорно не хотел лезть в «мобильный обезьянник», машинально выкрикивал какие-то «кричалки» и «оскорблялки». Уперся как баран Анвар Алекперов, пыхтел, вцепившись в дверь «бобика», хорошо хоть ментов по траве не возил.

– Пацаны, не сопротивляйтесь! – крикнул я. Вот именно, целее будем. Возможно, повезет, и отпустят.

Дальше загрузка пошла веселее. Почему-то меня слушались. Пацанов заталкивали в узкие зарешеченные клетки. В одну машину набили человек шесть, в другую столько же. Тех, кто не вошел, пинками отправляли восвояси. С перешейка злорадно кричали турки, улюлюкали. С обратной стороны возмущались свои. Но бросаться на ментов, чтобы отбить своих, – на это не решился бы даже самый отмороженный.

– Пацаны, держитесь, где наша не пропадала! – орал какой-то юморист.

Дышать в обезьяннике было нечем, сидели плотно. Надрывно кашлял Баюн – в обычной жизни Айрат Фахрутдинов, – коренастый, плотный, чем-то неуловимо смахивающий на кота. Ко мне в машину затолкали Холода, Гуляша, Дадая, еще кого-то – я не видел лица. Машину неимоверно трясло.

– Пацаны, куда нас везут? – прохрипел Баюн, со скрипом выворачивая шею. – Вашу мать… Скажите, что это не то, о чем я думаю…

Хрен его знает, этого Баюна, о чем он думал, но везли нас в «Электроцентраль», где имелось свое отделение милиции! Колонна милицейских машин проследовала по дороге вдоль Малых Кабанов, стала забирать направо. Приближался огромный жилой массив, состоящий из старых вытянутых девятиэтажек – вотчина Турка! А вот это был удар ниже пояса… Мы проскочили через арку в жилом доме, поехали по дворам, переулкам. Выбрались через пару минут на местную внутреннюю «магистраль» – улицу генерала Карбышева, и дальше ехали прямо. Проплывали серые высотки.

– Пацаны, что делать будем? – пробормотал зеленеющий Дадаев, и веснушки на его взволнованной физиономии стали еще заметнее. – Закрывать нас на долгий срок оснований нет. Тутошние менты, может, и сочувствуют Турку, но не совсем же тупые? Понимают, что мы защищались, да и не особо мы сопротивлялись, когда нас прибирали… Помурыжат – отпустят…

– Вот тут нам и хана, – обреченно вымолвил Ромка Гуляш. – На выходе и накроют. Или отойти дадут, а потом накроют… Менты ни хрена не заступятся, им даже лучше… А рвать с этого массива… Да тут километра два до Крутой Горки. Я вообще не понимаю, где мы находимся, не был тут ни разу… – Гуляш облизывал губы, всматривался в окно.

– Значит, вместе будем держаться, – угрюмо пробурчал Холод. – Вместе и огребать не так обидно…

– Посмотрим, чем все кончится, – услышал я собственный голос. – Рано паниковать, будем бороться с неприятностями по мере их поступления.

– А че, Шериф дело базарит, – гоготнул Баюн. – Может, нас менты так отхреначат, что туркам и делать будет нечего.

Машины въезжали за решетчатую ограду. Возникло кирпичное здание местного оплота порядка. Во дворе стояли милицейские «бобики», люди в форме – некоторые уже с автоматами, встречали дорогих гостей. Нас выволакивали по одному из машин, гнали в фойе по коридору мимо дежурной части, бросали на лавки. Менты вели себя по-хамски. Еще не кончился День международной солидарности трудящихся, граждане отмечали. Торжество с улиц перетекло в дома, хозяйки накрывали столы, доставали из загашников дефицитные продукты. Турки тоже праздновали, толпились на другой стороне дороги, мстительно смеялись. А мы сидели на лавках в сером предбаннике под охраной нескольких сотрудников, и как-то не хотелось строить планы на будущее. Другие-то понятно, а вот что я тут делал?

– Пацаны, будем паиньками, ведем себя смирно, – вполголоса поучал Холод. – Хрен с ними, с мусорами, потерпим.

Кто-то соглашался, другие фыркали, задирали носы. Скалились менты. Скучно никому не было. Допрашивали в нескольких кабинетах – иначе пришлось бы всю ночь торчать в милиции. На виду никого не били, хотя кулаки у товарищей чесались. Ушел Холодов, вернулся, сел рядом. Вроде не пострадавший. Увели Гуляша, вернули через четверть часа, он как-то ненароком потирал раскрасневшееся ухо – определенно прилетело. Лично меня не били, даже пальцем не тронули. В кабинете сидел капитан средних лет, набитой рукой заполнял шапку протокола. Представился капитаном Лебедевым, стал вытягивать из меня все жилы. Я ничего не скрывал, что мне скрывать? В крутогоровской конторе не состою – что было чистой правдой.

– Да вы никто не состоите, – проворчал капитан. – И не слышал у вас никто, что на вашей Крутой Горке есть преступная молодежная группировка под предводительством Виктора Мамаева. Кто в ней состоит, непонятно, очевидно призраки.

При допросе присутствовал еще один капитан – невысокий, темноволосый. Он сидел на подоконнике, иногда вставал, прохаживался. Человеком он был неприметным, иногда усмехался, что-то мотал на ус. Несколько раз я чувствовал спиной пристальный взгляд, невольно втягивал голову в плечи – но не прилетало.

– Документы есть? – спросил Лебедев.

– Шутите, товарищ капитан? Первое мая, я гулял в парке, в двух шагах от дома. Кто берет с собой документы? Как я ввязался в эту драку, можете даже не спрашивать. Неслась толпа, била женщин, детей, хулиганы чуть не перевернули милицейскую машину. Осквернили, раскурочили ухоженный сквер, пострадали ни в чем не виновные люди. Разумеется, я стал защищаться – на меня, между прочим, четверо налетели. Не мы напали – на нас напали, понимаете разницу? Почему хватаете тех, кто защищался? Вы же все понимаете, не так ли? Может, это связано с тем, ГДЕ именно находится ваше отделение милиции?

За такие слова можно было и получить. Но как-то обошлось. Лебедев отложил протокол и с любопытством воззрился на меня. За спиной молчал второй присутствующий. Адская бездна вроде не разверзлась.

– Отлично, – усмехнулся седоволосый капитан (почему он не стал майором в столь почтенные годы, оставалось только фантазировать). – То есть сейчас вы намекаете на что-то коррупционное, я правильно понимаю?

– Боже упаси, – ахнул я. – Вы все неправильно поняли, товарищ капитан. Я не имел в виду ничего такого, вы неверно расшифровали мои слова…

– Вы сказали, на вас напали четверо, – перебил капитан. – Но вы неплохо выглядите. Оказаться в больнице после нападения четверых обязательное, я бы сказал, условие. Прокомментируете?

Я начал рассказывать, что недавно отслужил в Советской армии – и не где-нибудь, а в прославленных воздушно-десантных войсках. В Афганистан не попал – увы. Ограниченный контингент в этой стране стал действительно ограниченным. Но из армии я вынес многое, в том числе обостренное чувство справедливости и умение защищать свою жизнь. Службу завершил старшим сержантом – и это при том, что не оканчивал никаких учебок, а все зарабатывал своим горбом. Также я не забыл упомянуть, что с осени собираюсь продолжить обучение в вузе, в недалеком будущем – создать семью, завести детей, а также посвятить свою жизнь честному труду.

– На этом месте должна звучать торжественная музыка, нет? – Капитан поднял голову, пересекся насмешливым взглядом с коллегой.

Тот издал сдержанный смешок.

– Ладно, Андрей Андреевич, не морочьте нам голову, – заявил по итогам допроса капитан Лебедев. – Не спорю, армию вы отслужили, но в вашем случае это скорее отягчающее обстоятельство. Сегодня вас отпустят – к нашему величайшему сожалению. В следующий раз загремите по полной. Я ясно выразился?

– Предельно, товарищ капитан, следующего раза не будет.

Когда я выходил из кабинета, следом за мной вышел темноволосый капитан, негромко бросил:

– Пройдите в кабинет напротив.

Я не стал возражать, хозяин – барин. Вошел, застыл в неопределенности посреди пустого кабинета. Капитан вошел следом, плотно прикрыл дверь и так же негромко предложил присесть. Я пристроился на стуле. Капитан сел за стол, стал вертеть сигаретную пачку и испытующе меня разглядывал. Создалось впечатление, что ему про меня что-то известно. Я бы не удивился, узнав, что это так. Лицо капитана было не из тех, на которых отчетливо читались эмоции.

– Капитан Меликов, – представился он. – Не будем ходить вокруг да около, Андрей Андреевич. Согласен, формально вы не состоите в крутогоровской группировке, но тем не менее имеете устойчивые связи с ее руководством и пользуетесь уважением в среде ее членов. Не возражайте, мне все известно.

– Раз так, то вы должны понимать, что я никогда не буду стучать на людей, живущих рядом со мной. Это бесполезно, товарищ капитан. Не на того поставили, прошу прощения.

«А чем он, кстати, может меня шантажировать? – невольно задумался я. – Да ничем. Нигде не работаю, пока не учусь; за исключением пары сомнительных эпизодов, на мне ничего нет».

– Вы не поняли меня, Андрей Андреевич. – По губам капитана Меликова скользнула сухая улыбка, он как-то подался вперед. – Я не прошу у вас сливать информацию о вашей банде. Я сам рассчитываю вам ее сливать. Улавливаете разницу? Группировка Шамиля Туркаева становится опасной. Эти люди напрочь отморожены, их много, у них хорошая дисциплина и отлично выстроенная иерархия. У Туркаева связи… в том числе в структурах власти. Райком комсомола, райком партии, чиновники райисполкома… Фамилии называть не буду, поверьте на слово. Если он окрепнет, городу не поздоровится – даже при той критической ситуации, что сейчас сложилась. Если он вольет в себя другие группировки, будет еще хуже. Требуется противовес. В данный момент это только Крутая Горка. Есть еще Танковая, но это смешно. Вы слабее, это понятно, но сегодня тем не менее вы вышли победителями. У меня есть человек, занимающий в иерархии Шамиля неплохое положение. Чего-то большего вам знать не следует. Я могу получать информацию о ближайших планах Турка. Надеюсь, вам это интересно.

– Лично мне – не очень, – улыбнулся я. – Но есть люди, которым это должно быть интересно, не спорю. Небольшое уточнение позволите? Вами движет только альтруистическая забота о благе города? Ни о каких нетрудовых доходах речь не идет?

– А вы язвительный товарищ, Андрей Андреевич. – Меликов не менялся в лице, пожирал меня глазами. – Нет, о бескорыстной помощи мы не говорим. Мы говорим об умеренном вознаграждении, которое вашу кассу не разорит. Вы же держите общак? Хорошо, допускаю, что лично вам об этом пока ничего не известно. То есть мы говорим о взаимовыгодном и долговременном сотрудничестве. Передайте мои слова Мамаю. Кого-то другого посвящать не стоит. Если история всплывет, я буду все отрицать и, уж поверьте, сделаю это убедительно. Связь предлагаю держать через вас. Номер вашего телефона мне известен. Если трубку снимете не вы, буду представляться неким Тихоновым, вашим сослуживцем. Перезванивать не надо, сам перезвоню. Вопросы, Андрей Андреевич?

– Скорее, пожелание. – Сказать по правде, я пребывал в замешательстве. Было видно невооруженным глазом, что я увязаю в делах группировки все глубже. Но игнорировать подобные предложения не стоило (если в них не было скрытого подвоха). – Да, я скажу Мамаю о вашем предложении. Правильно понимаю, что нас отпускают?

– Конечно. – Меликов пожал плечами. – Вас могли бы привлечь за мелкое хулиганство, но сами понимаете, во что выльются поиски пострадавших. Составят протоколы – и вы все можете идти.

– Вопрос – куда? У меня единственное условие: нас увозят от отделения на автобусе и доставляют на Крутую Горку.

– Не много ли вы хотите, Шефер? – Меликов насупился.

Я нервно засмеялся.

– Мы даже квартала не пройдем. Отделение милиции давно оцеплено – и отнюдь не спецназом. Если покалечат хоть одного парня, мы с вами никогда не договоримся. Согласитесь, не такая уж трудоемкая услуга. Я могу идти?

Никто не видел, что я заходил к Меликову. День бежал, не за горами был вечер, в зарешеченных окнах плавали сумерки. На лавочках дремали пацаны, утомленные ничегонеделанием. Подвинулся зевающий Холодов.

– Долго ты что-то.

– Я их очаровал.

– А, ну понятно… – Он закрыл глаза, погрузился в дремоту.

Вернулись с опросов все задержанные, мы сидели, ждали вердикта. Зевали так заразительно, что и менты стали зевать. Кончилось тем, что всех отпустили.

– Эй, бандосы, можете валить, – объявил дежурный по отделению. Пацаны с обреченным видом поднимались, гадая, как долго они смогут продержаться – «там, за углом».

– Можно врассыпную брызнуть, – стал рассуждать Дадай. – Кто-нибудь да спасется, выберется. Но как-то это не по-пацански, да?

Под крыльцом стоял микроавтобус «РАФ» – не то чтобы автобус, но всех мог вместить.

– Садись, босота, – проворчал водитель через раскрытое окно.

– Пацаны, карету подали! – возликовал Фитиль.

Холодов посмотрел на меня как-то странно, но ничего не сказал. Пацаны со смехом полезли в салон, набились как сельди в бочке.

– Да здравствует советская милиция! – пошутил кто-то. – Самая гуманная милиция в мире!

Микроавтобус выехал за ворота. Разочарованно взвыли толкущиеся на тротуаре турки. Пацаны кривлялись из салона, кто-то показывал средний палец, кто-то – чисто российский «рукав на три четверти». Турки даже пробежались за машиной – вдруг остановятся? Самые отчаянные пытались перекрыть дорогу, но водитель пронзительно сигналил – и отморозки уступали дорогу. Пассажиры похохатывали, но в присутствии милицейского водителя все же языки не распускали.

На улице стемнело, в домах зажигался свет. Мы проехали мимо озера, мимо клуба, въехали на территорию жилого комплекса. Местная братва уже просекла ситуацию. Со всех сторон бежали люди. Когда мы встали во дворе, «рафик» окружила толпа. Пацанов обнимали, трясли. Никто не спал, ждали окончания «пьесы». Даже спасательную команду организовали – если от турок отбивать придется. Водитель поспешил развернуться и отбыть на базу. А я лишь в одиннадцатом часу вечера добрался до дома – усталый как собака. Лифт не работал, пришлось пешком тащиться на пятый этаж. Мама перенервничала и, глядя на меня, вытирала слезы. Угрюмо смотрел отец. Почему я должен был что-то объяснять? Все случилось помимо моей воли. Но приходилось оправдываться, говорить какие-то слова… О том, что в сквере была заварушка и кого-то увезла милиция, знал весь массив. Ну, попал в замес, с кем не бывает. Зато отстояли свой асфальт, не дрогнули перед врагом…

Я ловил себя на мысли, что начинаю рассуждать как пацан. С этим делом следовало завязывать.

Ко мне в комнату нагрянула Светка, стала пытать, что произошло на самом деле. Скрывать было нечего: находился в отдыхе, напали турки, увлекся…

– Тебя ничего не смущает? – пытала Светка. – Ты же уже весь ТАМ, пусть ты этого и не хотел. Ты с каждым днем погружаешься в дела банды все глубже… Да все я понимаю. – Моя рано повзрослевшая сестрица махнула рукой. – С волками жить – по-волчьи выть; с кем поведешься – от того и наберешься… Слушай, я за папу сегодня сильно переживала. Мама тоже нервничала, но она хотя бы не больная. Папа весь день таблетки пил, дышал как-то трудно…

Я уверил сестрицу, что все будет хорошо, развернул и выставил за порог. Хотелось только одного – уронить голову на подушку…

Глава пятая

Наутро Мамай смотрел на меня очень странно, озадаченно ковырялся в ухе. Пришлось посвятить во вчерашние события Уйгура и Холода – эти двое пользовались беспрекословным доверием Мамая.

– Знаешь, Шериф, тебе теперь крупный респект, – сказал Мамай. – От лица пацанов и от меня лично. То, что ты детдомовских отделал, – это одно. Никто не просил. Но то, что вчера сориентировался и прижал Шамиля – за это уважуха и низкий поклон.

– Навеки вписан в боевую летопись нашей конторы, – сумничал Уйгур.

Остальные засмеялись.

– Но вот то, что ты сейчас несешь про мента… Извини, Шериф, а не западло договариваться с ментами?

– Только из-за принципа? – возразил я. – Дескать, мусора – это зло, и точка. Извини, Мамай, но говоришь как урка. А ты не урка. И пацаны твои не урки. Они за порядок, за здоровый образ жизни, за страну в конце концов. Лично мне плевать, я в вашей конторе не состою. Но ты сам подумай, что такое хорошо, а что такое плохо. Враг моего врага – пусть не друг, но временный союзник. Меликов представляет силы, которым Турок поперек горла. Тебе он тоже поперек горла. Что плохого в горячей информации? Предупреди он вчера – и все пошло бы не так, не было бы побоища в сквере. Пострадали пацаны, пострадали жители, которые вообще не при делах. На какие бабки восстанавливать сквер? Кто владеет информацией, тот владеет миром, Мамай. А мир меняется, неужто не чувствуешь? На выплатах Меликову не разоритесь – не такая уж напряжная статья расходов. Даже сам факт, что мы вчера целыми с «Электроцентрали» вернулись, ни о чем не говорит? Прикиньте, отправьтесь мы пешком? Всей ватагой бы сейчас в больничке лежали.

– А если подстава? – предположил Холод. – Что насчет ложной информации?

– Это вы сразу почувствуете. В общем, решайте, Мамай. Я передал, дальше мое дело маленькое.

Мамай, как Чапаев, думал нелегкую думу. Мир действительно менялся, пусть и не в лучшую сторону.