Помоги проекту - поделись книгой:
Рис. 8. Декабристы в создании мифа о казачестве
По замыслу заговорщиков, восстание должно было начаться одновременно в трех центрах: Петербурге, Малороссии и Польше. Причем польская компонента считалась наиболее сильной. Смерть Александра I спутала все карты. Поляки полагали, что восстание по состоянию дел на декабрь 1825 года не готово. К тому же выступать под девизом «за Константина», имевшего в Польше репутацию человека, ликвидировавшего данные Наполеоном полякам свободы, было невозможно. В итоге, как известно, выступление в декабре 1825 года состоялось в двух центрах: Петербурге и Малороссии. Восстание же в Польше произойдет через 5 лет — в 1830 году.
Поляк Юлиан Люблинский (Мотошнович), из обедневших шляхтичей, стоял во главе декабристской организации «Общество соединенных славян». Ранее он был близок с польскими национальными организациями, такими как, например, «Союз молодых поляков». Будучи выслан под надзор полиции по месту жительства матери в Новоград-Волынский, в 1823 году вместе с братьями Борисовыми он и организовал «Общество объединенных славян». Созданное общество должно было играть на польские интересы. Такая игра обнаруживается через проект создания федеративной республики. Субъектами Федерации должны были стать: Россия, Польша, Богемия, Моравия, Сербия, Хорватия, Далмация, Валахия, Молдавия, Венгрия, Трансильвания. Чтобы Польша стала полноправным членом Федерации, на первоначальном этапе ей требовалось дать независимость от России. Однако границы Польши не совпадали с этническими польскими границами. Позже «Южное общество», в которое вошло «Общество соединенных славян», обещало передать в новое польское государство часть бывших восточных кре-сов: губернии Волынскую, Минскую, Гродненскую и часть Виленской. Рылеев свидетельствовал на следствии, что слышал о существовании договора между «Южным обществом» и польской стороной по установлению будущей границы с Польшей[92].
Тараса Григорьевича Шевченко принято определять апостолом украинской самостийности. И слово «апостол» в данном случае не фигура речи. На Украине в рамках са-мостийнического движения проводилась сакрализация «народного поэта». К нему обращались в поэтических молитвах. Одной из таких молитв являлось переделанное «Отче наш» (рис. 9).
Рис. 9. Тарас Шевченко как «апостол» украинского национализма
Апология Шевченко была допустима и в советский период. Из всех украинских самостийников он единственный, кто был в СССР пропагандистски легитимен. Его именем называли улицы не только в Украинской ССР, к примеру, набережная в Москве, носившая до 1961 года название «Дорогомиловская». Ему ставили памятники. С его портретом в СССР выходили почтовые марки. Стихи Шевченко входили в обязательную школьную программу советской литературы. Школьники наизусть учили шевченковское стихотворение 1845 года «Завещание» в переводе не кого-нибудь, а Александра Твардовского. Текст про украинскую свободу, который учил каждый советский школьник, целесообразно привести целиком:
Стихи были очевидно националистическими. Как же они могли быть допущены к изучению в СССР? Поэт писал о смываемой Днепром с Украины крови постылых врагов, об окроплении воли злою вражескою кровью. Чью же кровь имел в виду поэт? Не вызывает сомнений, что подразумевалась русская кровь. Этого в советской литературе предпочитали не замечать и трактовали соответствующие призывы поэта не в националистическом, а в классовом смысле. Хотя Кобзарь был вполне определенен, призывая проливать кровь врагов Украины, а не кровь врагов крестьянства и в целом угнетенного люда. Воодушевлял советских обществоведов и антирелигиозный пафос стихов Шевченко. Поэт отказывается признавать Бога, покуда враги властвуют на родной Украине. Тогда же, когда они будут изгнаны, он готов принять и Бога. Нация с очевидностью ставилась Шевченко выше религии. Назвать такую позицию христианской, конечно же, было нельзя.[93]
Шевченко в СССР ставили на один уровень с Пушкиным, включали в число величайших поэтов мира. Конечно же, это была искусственная раскрутка поэтической гениальности. Произведения жанра народной поэзии представлялись мировой поэтической классикой. Переводы стихов Шевченко на разные языки оказывались зачастую лучше оригинала. И это не удивительно, учитывая, что переводчиками выступали, к примеру, Василий Жуковский, Александр Твардовский, Этиль Лилиан Войнич (автор «Овода»).
Сравниваемый с Пушкиным Шевченко сам, впрочем, пушкинское творчество не любил, понимая, очевидно, что такого рода сравнение будет явно не в его пользу.
Тарас Шевченко едва не оказался представлен в ряду героев Российской истории в скульптурной композиции памятника «Тысячелетняя Россия». Приятель поэта скульптор Микешин хотел сделать изваяние явочным порядком, а потом уже поставить власть и общество перед фактом. Когда замысел раскрылся, разгорелся скандал. Со стороны прогрессивной общественности было организовано беспрецедентное давление, чтобы изваяние поэта в композицию все-таки было включено. Такое же давление было организовано, чтобы там не было Ивана Грозного. Здравый смысл все же восторжествовал, и противник российской государственности, каковым являлся Тарас Шевченко, в композицию памятника включен не был. Можно ли это решение рассматривать как дискриминацию украинской культуры в России? Представительство выходцев с Малороссии в композиции памятника и без Шевченко было особо широким (и даже неоправданным): Даниил Галицкий, Богдан Хмельницкий, Антоний Печерский, Феодосий Печерский, Кукша Печерский, Нестор Летописец, Петр Могила, Димитрий Ростовский, Георгий (Конисский), Феофан Прокопович, Александр Безбородко, Виктор Кочубей, Иван Паскевич, Николай Гнедич, Николай Гоголь, Дмитрий Бортнянский. Пройдет некоторое время, и памятник Шевченко в Российской империи появится: в 1898 году он был возведен на средства банкира, участника «Громады» Алексея Алчевского. Есть, впрочем, мнение, что первый памятник Шевченко был возведен еще в 1881 году в Форте-Александровском в Казахстане, который в настоящее время называется Форт-Шевченко.
«Апостол» украинского национализма Тарас Григорьевич Шевченко мечтал стать русским поэтом и художником. Предметом вожделений для него являлось вхождение в круг признанных представителей русской культуры. Для него, крепостного крестьянина, русская культура означала не иную культурную общность, а принадлежность к элитарному уровню, сопряженному с государственным литературным языком. Украинское, как и орловское или вологодское, воспринималось как народное, диалектное, провинциальное. Русское формировалось как надстоящий над всеми ними уровень цивилизационногосударственный. На этот уровень и мечтал первоначально подняться Шевченко. И идентично он был русским человеком. Тарас Григорьевич вел «Дневник». В отличие от стихотворных произведений, он был предназначен для личного пользования. Так вот «Дневник» апостола украинства велся не на мове, а на «проклятом» русском. Проживал украинский поэт большую часть своей жизни не в любимой Украине, где вполне мог бы поселиться, а в имперской столице — Петербурге. В желании стать русским поэтом Шевченко отговаривали его петербургские покровители, признанные российские литераторы. Он был им интересен не как классический поэт, а именно народной колоритностью и народным же протестом против самодержавия. Петербург в этом смысле и создал апостола украинства.
Смелые изобличения Шевченко царя, царской фамилии и вельмож приобретают другое значение при изучении биографии поэта. Часто он клеймил в стихах тех, кому был обязан по жизни. И не просто клеймил политически, а оскорблял в формате мужицкого сквернословия. Доставалось от Кобзаря и Брюллову, и Жуковскому, и Гоголю, и Вильегорскому, и Владимиру Далю — все они являлись для него царедворцами. А между тем среди обличаемых им так называемых царедворцев были и те, кто принял непосредственное участие в его судьбе, в освобождении из крепостной неволи, в предоставлении права во время солдатской службы ночевать не в общей казарме с солдатами (близость «солдатни» «народного поэта» сильно напрягала). Чувства благодарности к кому-либо Тарас Григорьевич не испытывал. Не испытывал он его и к царской фамилии, хотя было за что. Астрономическую сумму за выкуп Шевченко из крепостного состояния (2500 рублей), назначенную помещиком Павлом Энгельгардтом, внесла императорская фамилия. У помещика были свои резоны. Он вложил средства в обучение Тараса и хотел сделать из него дворового живописца. Деньгами Энгельгардта, внучатого племянника князя Потемкина-Таврического, было не удивить. Он входил в круг богатейших людей Украины. Только в Киевщине в его распоряжении находилось 18 тысяч душ крепостных. Энгельгардт, безусловно, не хотел отпускать Тараса, а потому и назначил за него неподъемную сумму. Ажиотаж вокруг крепостного только укреплял его в понимании, что имеет место особый случай. Петербургские художники и поэты помогли молодому дарованию: Брюллов нарисовал портрет Жуковского, выставленный на аукцион, и деньги от продажи картины должны были пойти на выкуп. Но саму сумму внесла царская семья. Чем отплатил Шевченко? Он бранит императора, к чему Николай I отнесся с иронией. Но ругает бывший крепостной и выкупившую его императрицу, высмеивает ее физические недостатки (в частности, приобретенное после 14 декабря 1825 года — восстания декабристов — нервное трясение головой, худобу ног, что было совсем непристойно).
Вот соответствующий фрагмент из комедии Шевченко «Сон»:
Художественное качества такого рода творчества, конечно, весьма сомнительно. Остается удивляться, как это удалось выдать за гениальную поэзию. Но факт нанесенного оскорбления царице как женщине здесь налицо. Удивительно, но император, ознакомившись с сим произведением, никак не реагирует. Комедия Шевченко была написана в 1844 году, а по делу Кирилло-Мефодиевского общества он был привлечен только в 1847-м. Возмущен творчеством Шевченко был даже В. Г. Белинский, сам находившийся в оппозиции к самодержавию, но считавший, что украинский поэт переходит границы приличия. «Наводил я справки о Шевченке, — писал критик своему приятелю Павлу Анненкову, — убедился окончательно, что вне религии вера есть никуда негодная вещь. Вы помните, что верующий друг мой говорил мне, что он верит, что Шевченко? человек достойный и прекрасный. Вера делает чудес? творит людей из ослов и дубин, стало быть, она может и из Шевченки сделать, пожалуй, мученика свободы. Но здравый смысл в Шевченке должен видеть осла, дурака и пошлеца, а сверх того, горького пьяницу, любителя горелки по патриотизму хохлацкому. Этот хохлацкий радикал написал два пасквиля? один на г<осударя> и<мператора>, другой? на г<осударын>ю и<мператри-ц>у. Читая пасквиль на себя, г<осударь> хохотал, и, вероятно, дело тем и кончилось бы, и дурак не пострадал бы, за то только, что он глуп. Но когда г<осударь> прочел пасквиль на и<мператри>цу, то пришел в великий гнев, и вот его собственные слова: «Положим, он имел причины быть мною недовольным и ненавидеть меня, но ее-то за что?» И это понятно, когда сообразите, в чем состоит славянское остроумие, когда оно устремляется на женщину. Я не читал этих пасквилей, и никто из моих знакомых их не читал (что, между прочим, доказывает, что они нисколько не злы, а только плоски и глупы), но уверен, что пасквиль на и<мператри>цу должен быть возмутительно гадок по причине, о которой я уже говорил. Шевченку послали… солдатом. Мне не жаль его, будь я его судьею, я сделал бы не меньше. Я питаю личную вражду к такого рода либералам. Это враги всякого успеха»[94].
И после всех этих нанесенных императорской фамилии оскорблений вдовствующая императрица Мария Федоровна сочла возможным лично ходатайствовать перед Николаем Павловичем о судьбе украинского поэта. Сказывался, вероятно, проникшая даже во дворец романтизация украинства.
Стихи против царицы нельзя объяснить только особым эмоциональным состоянием поэта. Проходят годы (16 лет), и в день смерти Александры Федоровны уже вернувшийся в Петербург поэт пишет следующее:
Так мог писать только человек не вполне психически здоровый. Фобии апостола украинства пестовались далее его адептами.
Была ли понятной сепаратистская и националистическая направленность произведений Шевченко. Судя по материалам полицейского расследования — вполне. Генерал-адъютант А.Ф. Орлов в связи с расследованием о деятельности Кирилло-Мефодиевского общества сообщал: «Шевченко вместо того, чтоб вечно питать бла-говейные чувства к особам августейшей фамилии, удостоившим выкупить его из крепостного состояния, сочинял стихи на малороссийском языке самого возмутительного содержания. В них он то выражал плач о мнимом порабощении и бедствиях Украины, то возглашал о славе гетманского правления и прежней вольнице казачества, то с невероятною дерзостью изливал клеветы и желчь на особ императорского дома, забывая в них личных своих благодетелей. Сверх того, что все запрещенное увлекает молодость и людей с слабым характером, Шевченко приобрел между друзьями своими славу значительного малороссийского писателя, а потому стихи его вдвойне вредны и опасны. С любимыми стихами в Малороссии могли посеяться и впоследствии укорениться мысли о мнимом блаженстве времен гетманщины, о счастии возвратить эти времена и о возможности Украине существовать в виде отдельного государства»[95].
Судя по этому чрезмерному уважению, которое питали и лично к Шевченко и к его стихотворениям все украйно-славянисты, сначала казалось, что он мог быть если не действующим лицом между ними, то орудием, которым они хотели воспользоваться в своих замыслах. Но, с одной стороны, эти замыслы были не столь важны, как представлялось при первом взгляде, а с другой — и Шевченко начал писать свои возмутительные сочинения еще с 1837 года, когда славянские идеи не занимали киевских ученых. Равно и все дело доказывает, что Шевченко не принадлежал к «Украйно-славянскому обществу» и действовал отдельно, увлекаясь собственной испорченностью. Тем не менее по возмутительному духу и дерзости, выходящей из всяких пределов, он должен быть признаваем одним из важных преступников. То, что Шевченко как человек крепкого телосложения был отдан на службу в солдаты в Оренбургский корпус, являлось рекомендательным заключением в связи с вышеприведенной характеристикой. Он был единственный из проходящих по делу Кирилло-Мефодиевского общества, к кому была применена соответствующая мера наказания. Шевченко выделяли среди других апологетов украинства, имея в виду возможные последствия распространения его стихов.
Пантелеймон Кулиш как-то назвал Тараса Шевченко первым украинским историком. Действительно, в его поэзии есть все, что составит в дальнейшем нарратив украинского исторического мифа. Шевченко воспевает в своих стихах гетманщину. Осуждается Богдан Хмельницкий, прельстившийся союзом с Москвой. Россия и русские обличаются за то, что будто бы отобрали у Украины свободу. Достается также в его стихах полякам и евреям. Степень ксенофобии отдельных произведений Шевченко была столь велика, что даже в советское время, к примеру, поэма «Гайдамаки» подвергалась запрету. Для иллюстрации национализма шевченковской поэзии приведем некоторые примеры.
Був я уторік на Україні, скрізь був й все плакав: сплюндрували нашу Україну катової віри німота з москалями — бодай вони переказилися.
Слова, вкладываемые поэтом в уста ведьмы:
Москаль в представлении Шевченко — это человек, наделенный сугубо негативными качествами. Он наставляет украинских девушек не влюбляться в москалей, которые суть обманщики. С этого назидания открывается поэма Шевченко 1844 года «Катерина»:
Сюжет обмана москалем-военным украинской девушки был настолько значим для Тараса Григорьевича, что по мотивам поэмы им была написана одноименная картина. В версии Шевченко военный обманул девушку именно потому, что являлся москалем[96].
Кирилло-Мефодиевское общество, как его принято называть в отечественной историографии, в материалах полицейского расследования именовалось несколько иначе — Украинско-славянское. И это важно в том смысле, что основной идеей общества являлось не единство славян, а именно выделение Украины в качестве самостоятельного политического субъекта. По аналогии со славянофилами в материалах использовалось понятие «укра-инофилы». Общество просуществовало всего несколько месяцев и было разоблачено на основании доноса. Героическим назвать поведение украинофилов во время следствия никак невозможно. Лидеры общества пытались убедить власти в своих верноподданнических чувствах. Они утверждали, будто бы являлись сторонниками присоединения к России всех прочих славянских земель. Более того, говорилось, будто бы это виделось возможным исключительно под скипетром русского царя (рис. 10). Собственно, стремление позиционирования общества как Кирилло-Мефодиевского шло оттуда.
Не получив политической поддержки, общество, согласно версии, представляемой следствию, было сосредоточено исключительно на культурной компоненте деятельности. Однако попавшие в руки властей документы свидетельствовали об ином. Согласно уставу общества, украинофилы действительно хотели объединить все славянские народы в одну конфедеративную общность, и в этом отношении являлись панславистами. Но это объединение мыслилось отнюдь не под скипетром царя и отнюдь не под предводительством России. Вместо самодержавия на землях славянских народов предполагалось установить представительные правления. Исполнительная власть передавалась президенту, законодательная — двухпалатному сейму.
Рис. 10. Кирилло-Мефодиевское братство: панславизм как ширма сепаратизма
Украина виделась украинофилам не частью России, а самостоятельным членом всеславянской федерации. В нее должны были войти всего шесть субъектов: Россия, Украина, Чехия, Польша, Болгария, Сербия. Для времени Кирилло-Мефодиевского общества такой проект подразумевал демонтаж сразу четырех государств: Российской империи, Австрийской империи, Османской империи и Пруссии. Второй найденный полицией, помимо устава, программный документ общества («Закон Божий», или «Поднестрянка») ставил вопрос уже не о мирных средствах, а о революционной тактике борьбы. Автор документа Н.М. Костомаров пытался оправдаться, что тот представлял собой переложение польского источника — сочинения Адама Мицкевича «Пилигримка» — с заменой Польши Украиной. Само это признание показывает, что переложение идей польского национализма в украинской версии стало происходить достаточно давно[97].
Признавая преступный характер раскрытого сообщества, полиция вместе с тем приходила к выводу, что оснований для реализации его идей в Малороссии нет. В широких народных массах никто Украину не отделял от России. Вердикт доклада генерал-адъютанта А.Ф. Орлова по результатам расследования был следующим: «Украйно-славянское общество св. Кирилла и Мефодия было не более как ученый бред трех молодых людей. Учредители его Гулак, Белозерский и Костомаров по самому положению ученых людей в свете, конечно, были бы не в состоянии ни вовлечь в свое общество военных или народ, ни сделаться скорою причиною восстания. Но вред от них мог произойти медленный и тем более опасный. Быв при воспитании юношества, они имели случай посеевать в воз-врастающем поколении испорченность и приготовлять будущие неустройства. К счастью, зло еще не созрело, частью уничтожилось само собою, а остальное предотвращено распоряжениями правительства.
Дело сие производилось со всею строгостью и можно быть уверенным, что оно вполне исследовано, что следов Украйно-славянского общества не осталось и что с арестованием Шевченко и Кулиша ограничены наиболее действовавшие и украйнофилы, чего однако же нельзя сказать вообще о славянофилах, о чем будет представлен особенный всеподданейший доклад, ибо до славянофилов настоящее дело не касалось и не должно было касаться.
Относительно же лиц, прикосновенных к делу Украйно-славянского общества, то было бы удобнее подвергнуть их наказанию без суда, но не сохраняя в тайне решения дела, дабы всем известно было, какую участь приготовили себе те, которые занимались славянством в духе, противном нашему правительству, и даже отвратить других славянофилов от подобного направления»[98].
Не учитывалось в докладе другое: возможные связи Кирилло-Мефодиевского общества с аналогичными сообществами среди других славянских народов. Каким-то образом проект предполагалось реализовать, следовательно, должны были фигурировать как минимум в поле рассмотрения акторы национально-освободительного движения среди славянства за рубежом (а также в российской части Польши). Через год после ликвидации Кирилло-Мефодиевского общества по Европе прокатывается революционная волна, и не исключено, что какая-то инкорпорация в структуры европейских сил революции украинофилов существовала. И только при факте такой инкорпорирован-ности можно было бы говорить об определенных шансах на успех.
Нет никаких оснований относить историка Николая Костомарова, внесшего значимый вклад в формирование украинского национального мифа, к украинцам. «Профессиональным украинцем» определяет Костомарова сегодня публицист Егор Холмогоров[99]. Родился будущий историк в Великороссии — Воронежской губернии, Острогожском уезде. Фамилия «Костомаров» весьма мало походила на фамилии, характерные для Малоросского края. Мать Николая Ивановича являлась русской крепостной крестьянкой. В качестве украинца историк идентифицировал своего отца. Однако украинский след у предков Костомарова по украинской линии был достаточно отдаленным. Его предок еще в XVI веке служил в опричном войске, но бежал от гнева царя на Волынь. Ввиду участия в казацких восстаниях другой предок историка уже в XVII веке вернулся в Россию, где получил имение Юрасовку, в котором и родится позже Николай Иванович. Костомаров был русским и писал по-русски. Но было что-то в его психологическом складе, заставлявшее изобличать собственную страну. Явление это не являлось единичным в среде русской интеллигенции XIX столетия. Представленный гениальным Ф.М. Достоевским феномен «смердяковщина» мог бы быть с определенной условностью в применении истории назван «костомаровщиной».
Особое место в российской историографии занимает в этом отношении труд Костомарова «Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей». Суть его в социальном смысле можно было бы определить как дегероизацию прошлого. В нем развенчивались все те исторические деятели, которых было принято относить к героям российской истории. С Александром Невским он связывал установление в России традиции монгольского рабства. Дмитрий Донской обвинялся в проявленной на Куликовом поле трусости. Трусом представлялся Костомарову и Иван III. Развенчанию подвергалась вся событийная канва, связываемая со стоянием на реке Угре. Заурядной личностью оказывался в костомаровском представлении Дмитрий Пожарский. Кузьма Минин фактически обвинялся в воровстве из общественной казны. Не более чем мифом представлялся подвиг Ивана Сусанина. Героями, напротив, становились у Костомарова те, кто вел борьбу с самодержавием, нес в его понимании дух свободы. В разное время им были написаны труды, посвященные таким «героям»: Кудеяру, Лжедмитрию I, Юрию Хмельницкому, Ивану Выговскому, Степану Разину, Мазепе, Чалому и другим. Костомаров при этом очень вольно относился к источникам, собирал слухи и анекдоты, был тенденциозен. Но, надо признать, среди студенчества его подача прошлого пользовалась большой популярностью[100].
Живописал Костомаров русские притеснения и «зверства» на Украине: «Великорусские офицеры обращались с казаками грубо, били их палками, рубили им уши и чинили над ними всяческое поругание. Бедные казаки находились в постоянном страхе: великорусские люди в то время беспрестанно сновали через малороссийский край то с рекрутами, то с запасами, насиловали оставшихся дома казацких жен и дочерей, забирали и истребляли лошадей и домашний скот, и самих даже старшин наделяли побоями»[101]. Продуцированные Костомаровым мифы обрастали в последующей сепаратисткой историографии деталями.
Против костомаровской дискредитации русской истории был вынужден выступить Михаил Погодин. Его книга, в которой наряду с другими дискредитаторами национального прошлого он критиковал и работы Костомарова, носила название «Борьба не на живот, а на смерть с новыми историческими ересями». Сегодня она, вероятно, была бы названа «Критика мифологизации и фальсификации истории». И уж если ставить вопрос о применении положения из поправок к Конституции 2020 года о почитании памяти защитников Отечества, обеспечении защиты исторической правды, то начинать следовало бы с многократно переизданных в России трудов Николая Костомарова[102].
Костомаров развивал позицию о существовании внутри русского народа двух народностей — великорусской и южнорусской (рис. 11). Заявить о двух народах, что предполагало и две государственности, в действующих цензурных условиях он не мог. Но понятие «народность» вместо «народ» давало возможность отделить украинцев от русских. И понятно, что все его симпатии были на стороне южнорусской народности. «Оказывается, — сообщал Костомаров о своем открытии, — что русская народность не едина; их две, а кто знает, может быть их откроется и более, и тем не менее оне — русския… Очень может быть, что я во многом ошибся, представляя такия понятия о различии двух русских народностей, составившихся из наблюдений над историей и настоящей их жизнию. Дело других будет обличить меня и исправить. Но разумея таким образом это различие, я думаю, что задачею вашей Основы будет: выразить в литературе то влияние, какое должны иметь на общее наше образование своеобразные признаки южнорусской народности. Это влияние должно не разрушать, а дополнять и умерять то коренное начало великорусское, которое ведет к сплочению, к слитию, к строгой государственной и общинной форме, поглощающей личность, и стремление к практической деятельности, впадающей в материальность, лишенную поэзии.
Рис. 11. Концепция Н.И. Костомарова о двух народностях
Южнорусский элемент должен давать нашей общей жизни растворяющее, оживляющее, одухотворяющее начало. Южнорусское племя, в прошедшей истории, доказало неспособность свою к государственной жизни. Оно справедливо должно было уступить именно великорусскому, примкнуть к нему, когда задачею общей русской истории было составление государства. Но государственная жизнь сформировалась, развилась и окрепла. Теперь естественно, если народность с другим противоположным основанием и характером вступит в сферу самобытнаго развития и окажет воздействие на великорусскую»[103].
И ладно бы если речь шла действительно о двух линиях этногенеза. Но Костомаров мыслил дихотомически. Южнорусская народность связывалась в его представлениях со свободой и федерализмом, великорусская — с самодержавием и административным репрессингом[104].
Позже, правда, по свидетельству историка, специалиста по Великому княжеству Литовскому Ивану Лаппо, Костомаров несколько скорректировал свои воззрения. Он уже говорил не о двух, а о шести русских народностях: южно-русской, северской, великорусской, белорусской, псковской и новгородской. Такая дифференциация нужна была историку для обоснования целесообразности федералистской системы.
С русского языка начал свое вхождение в литературное поприще создатель Библии на украинском Пантелеймон Кулиш. Как и многие малороссы тогда, он прорывается на литературный Олимп за счет представления малоросских тем на русском языке. По-русски были написаны им, в частности, роман «Михайло Чернышенко» и стихотворная историческая хроника «Украина». Кулиш даже преподавал русский язык для иностранных слушателей в Петербургском университете[105].
В материалах полицейского расследования в связи с деятельностью Кирилло-Мефодиевского общества указывалось три сочинения Кулиша: «Михайло Чернышенко», «Украина» и «Повесть об Украинском народе». Среди решений по делу Кирилло-Мефодиевского общества было и вынесение наказание цензорам, допустившим публикации Кулиша, Костомарова и Шевченко. Из этого решения следует, что соответствующие произведения издавались легально. А это значит, что с излагаемыми в них идеями к тому времени общественность уже вполне свыклась. И главным в идейном плане являлось доказательство существования отдельного от русского украинского народа[106].
Показательна в этом отношении реакция на выход «Повести об Украинском народе» со стороны славянофила Ю.Ф. Самарина. С одной стороны, славянофильский писатель указывал на системные ошибки Кулиша. Не власть Москвы, а польско-католическое дворянство являлось, по мнению Самарина, главным источником угнетения в малоросском крае. Земля у народа в Малороссии была отобрана издавна, а не в результате прихода российских государственных институций. При этом славянофил признавал, что «Украина много настрадалась от Москвы».
А дальше следовало раскрытие того, в чем эти страдания состояли: «Переход от казачьего разгула к самодержавию был крут и тяжел. Великороссия, воспитавшая свою форму правления в себе самой, постепенно к ней привыкла, тогда как на Малороссию она налегла вдруг. Ненависть украинцев к польскому владычеству обнимала не только угнетение собственно Польского правительства, но и вообще условие государственной власти, какой бы то ни было. В борьбе за свою свободу она не могла различать и признать того, что составляет необходимое условие существования всякого государства. Им хотелось войти в состав державы Московской, пользоваться ее защитою и не платить податей, вести дипломатические сношения с соседними державами. Все почти привилегии, выговоренные Хмельницким, по существу своему были несовместны с государственным началом, будучи принадлежностью его самого, и, кроме того, как все привилегии, благоприятствовали высшим сословиям и ничего не значили или даже были предосудительны для народа. От этого так часто, при соприкосновении с государственною властью, отскакивала от нее в ужасе та часть украинского народа, которая наиболее свыклась с разгульною жизнью, т. е. казаки. Они признавали необходимость верховного владычества Москвы и боялись его, не могли свыкнуться с его требованиями. От этого также склонялись они по временам к татарам и туркам, зная наперед, что то было бы подчинением только на словах»[107]. Страданием для украинцев оказывалось, таким образом, привнесение в край государственного начала с соответствующей дисциплиной и ответственностью, без чего не могло бы существовать ни одно государство. И вывод, который делает Самарин в своей рецензии на книгу Кулиша: «Пусть же народ Украинский сохраняет свой язык, свои обычаи, свои песни, свои предания; пусть в братском общении и рука об руку с великорусским племенем развивает он на поприще науки и искусства, для которых так щедро наделила его природа, свою духовную самобытность во всей природной оригинальности ее стремлений; пусть учреждения, для него созданные, приспособляются более и более к местным его потребностям. Но в то же время пусть он помнит, что историческая роль его — в пределах России, а не вне ее, в общем составе государства Московского, для создания и возвеличения которого так долго и упорно трудилось великорусское племя, для которого принесено им было так много кровавых жертв и понесено страданий, неведомых украинцам; пусть помнит, что это государство спасло и его самостоятельность; пусть, одним словом, хранит, не искажая его, завет своей истории и изучает нашу»[108]. Признавая, что только в составе России возможно само существование Украины, Самарин совершает важнейший шаг на пути ее дальнейшего отделения: признает самостоятельность существования украинского народа. Такое признание явилось следствием просветительской активности таких фигур, как Кулиш или Костомаров.
Возможно, именно через Кулиша Кирилло-Мефодиевское общество предполагало выстраивать коммуникации с другими центрами славянства. В период деятельности общества он как раз находился в командировке от Петербургского университета в странах Европы. Арестован Кулиш был по делу общества в Варшаве. То, что Пантелеймон Александрович был привлечен следствием при нахождении вне Украины, говорит о том, что связи Кирилло-Мефодиевского общества, вероятно, распространялись за пределы Малороссии. Впрочем, в сравнении с Шевченко Кулиш был менее радикален и легко признал допущенные ошибки. Об этом свидетельствует данная ему характеристика в докладе генерал-адъютанта А.Ф. Орлова на имя императора: «Вина Кулиша, также не принадлежавшего к Украйно-славянскому обществу, в некоторой степени сходна с преступлением Шевченко. Любя пламенно свою родину — Малороссию, он в напечатанных им книгах с восторгом описывал дух прежнего казачества, наезды гайдамаков изображал в виде рыцарства, представлял историю этого народа едва ли не знаменитее всех историй, славу его называл всемирною, приводил песни украинские, в которых выражается любовь к вольности, намекая, что этот дух не простыл и доселе таится в малороссиянах; описывал распоряжения императора Петра I и преемников его в виде угнетений и подавления прав народных. Книги Кулиша могли бы производить почти то же впечатление на малороссиян, как и стихи Шевченко, тем более, что сочинены для детей старшего возраста. Разница между ними состоит в том, что Кулиш выражал свои мнения всеїда с приличием и, увлекаясь любовью к родине, вовсе не предполагал, что эти мнения его могут быть приняты или истолкованы в дурном смысле. Коїда указали Кулишу на двусмысленные места в его книгах, он с ужасом увидел, что мысли его действительно могли произвести вредные последствия.
Кулиш вполне понимает, что сколько ни любил родины своей — Украйны, он обязан быть еще более преданным отечеству — России — и уверяет, что никогда не думал иначе, что выражая любовь к родине, он и не помышлял смущать или колебать верноподданность ее к престолу вашего и.в.»[109].
Различались и выносимые Кулишу и Шевченко наказания. Кулиша предписывалось назначить на чиновничью должность по одной из отдаленных великоросских губерний. Ограничения же касались должностей, связанных с научной деятельностью.
Несмотря на компромисс с властями, Кулиш своей деятельностью внес значимый вклад в формирование украинского националистического нарратива. Концентрированно этот нарратив может быть определен как миф об украинском казачестве. По мнению Кулиша, и крестьянство, и дворянская элита утратили исторически украинский дух. Крестьяне потеряли его в силу пребывания в рабском состоянии. Дворянство же переняло нравы и жизненные установки иных культур. Но оставалась третья сила истинных выразителей украинского народного духа — казаки. «Есть еще, — писал он в 1846 году в «Повести об украинском народе», — в разных местах Украины казаки-поселяне, потомки городовых Козаков. Они составляют многочисленное сословие и отличаются от прочих украинцев чистотою народного типа, который в высших сословиях истерт чуждою цивилизациею, а в крестьянах подавлен беспрестанными притеснениями»[110].
Для Кулиша героями украинского народа являлись и Богдан Хмельницкий, и Иван Мазепа, которых обычно в рамках российского исторического нарратива было принято противопоставлять друг другу. Договор, заключенный Богданом Хмельницким с Московским царством, будто бы подразумевал сохранение независимости Украины. Ликвидирована она была уже в более позднее время. Модель гетманщины Хмельницкого позволяла, с точки зрения Кулиша, выстроить систему по образцу западных демократий. «Если бы, — писал он, — продолжился порядок вещей, установленный Богданом Хмельницким, в Украине цивилизация так же прочно развилась бы из собственных начал, как и в западных странах Европы»[111]. Таким образом, положение о том, что Россия препятствовала Украине стать европейской страной, использовалось украинофила-ми еще в XIX столетии.
Сторонником демократии преподносил Кулиш и Ивана Мазепу. В «Повести об украинском народе» он утверждал, что гетман «питал тайную надежду на самостоятельность Украины. Мазепа постигал, что Украина, по демократическому своему образованию, не может отдельно существовать иначе, как в виде республики, что для этого народа понятно только право вечевого закона и что всякий самовластный гетман не найдет в нем себе усердных подданных». В этой логике антигероем, подавителем народной свободы и национального духа оказывался у Кулиша Петр I.
Курьезы возникли с первым переводом текста Библии на украинский язык, осуществленным Кулишом в 1860 году. Проблемы возникли из-за отсутствия литературного украинского языка и использования в таком качестве языка народного. Даже Иван Франко, лично внесший значимый вклад в развитие украинской словесности, вынужден был констатировать: «Кулиш, переводя священное писание на украинский язык, никогда не умел найти границу между народным и церковным языком и постоянно употреблял такие славянизмы как «речет», «глагол» и др. А вместе с этим шла действительно чудная украинизация имен собственных, как Мусий вместо Моисей, Оврам вместо Авраам и Сруль вместо Израиль». Впрочем, самого резонансного казуса с переводом слов «да уповает Израиль на Господа» на староукраинские «Хай дуфает Сруль на Пана» найти в переводах Кулиша не удалось, и этот пример служит, по всей видимости, анекдотом, что не отменяет саму проблему нахождения адекватных литературных средств[112].
В либеральную эпоху Александра II получили распространение идеи параллельного перевода и публикации всех правительственных указов в Малороссии на украинском языке. Начать предполагалось с Манифеста 1861 года об отмене крепостного права. Идею активно продвигал Пантелеймон Кулиш. На верхах к предложению Кулиша отнеслись благосклонно. Разрешение на перевод было предоставлено. В течение месяца проводился перевод. Но коїда переводной текст был представлен, принять его не представлялось возможным. Обнаружилось, что в сконструированном украинском языке государственно-политическая терминология напрочь отсутствует. Ее стали изобретать за счет коверкания русских слов и привнесения полонизмов. Получилось плохо и к публикации не пригодно.
Однако неудача сторонников распространения украинского языка не остановила. В 1862 году Петербургский Комитет грамотности инициировал ввести во всех школах Малороссии преподавание по-украински. Министр народного просвещения А. В. Головин отнесся к этой инициативе благосклонно. И внедрение украинского, вероятно, состоялось бы, не начнись в 1863 году польское восстание. Фактически сразу выяснилось, что поляки строили планы вовлечения в зону восстания Малороссии. Предполагалось поднять народные восстания малороссов, средством разжигания которых рассматривалась агитационная литература на народном наречии. Украинский язык оказывался, таким образом, политическим фактором, используемым как инструмент борьбы с российской государственностью. Были зафиксированы факты прямого сотрудничества украинофилов с поляками. Одним из участников восстания 1863 года являлся, к примеру, украинец Андрей Потебня — младший брат известного филолога, исследователя украинских говоров Александра Потебни. Андрей Потебня являлся одним из руководителей Комитета русских офицеров в Польше, принимавшего участие в подготовке восстания. В 1862 году в Петербурге он совершил покушение на экс-наместника Царства Польского графа Александра Николаевича Лидерса, нанеся тому рану. После теракта Потебня бежал в Лондон, где встречался с А. И. Герценом. Как только началось Польское восстание, он направился в Польшу сражаться на стороне восставших под командованием бывшего гарибальдиста генерала Мариана Лангевича. В одном из сражений Потебня пал за польское дело[113].
Но он был не единственным украинофилом, симпатизировавшим восстанию поляков. Провозглашенный польским диктатором генерал Людвик Мерославский призывал развернуть на Украине «новую Хмельнитчину», направленную на этот раз на Восток (рис. 12). Лозунг генерала, впрочем, напугал не только российские власти, но и польских помещиков.
Рис. 12. Миф о «валуевском циркуляре» как о проявлении русификаторской политики
В руки российских властей попал документ за предполагаемым авторством Мерославского с раскрытием тайных планов противников: «Неизлечимым демагогам нужно открыть клетку для полета на Днепр; там обширное пугачевское поле для нашей запоздавшей числом хмель-ничевщины. Вот в чем состоит вся наша панславистская и коммунистическая школа. Вот весь польский герценизм! Пусть он помогает издали польскому освобождению, терзая сокровенные внутренности царизма. Это достойное и легкое ремесло для полуполяков и полурусских, наполняющих ныне все ступени гражданской и военной иерархии России. Пусть себе заменяют анархией русский царизм, пусть обольщают себя девизом, что этот радикализм послужит «для вашей и нашей свободы»»[114]. В прокламациях, направленных на Украину, утверждалась идея об историческом триединстве общности, включавшей в себя Польшу, Литву и Западную Русь. Это триединство представлялось в образе трилистника. Украинцам обещалось построение великого украинского государства, простиравшегося от Карпат до Кавказа.
Все это дало основания для свертывания проекта преподавания на украинском языке в Малороссии. В июле 1863 года, когда восстание в Польше было еще далеко от завершения, министр внутренних дел П.А. Валуев направил министру народного просвещения А. В. Головнину обращение о необходимости установления некоторых временных ограничений в отношении украинского языка. Запрещалось печатать учебники и книги духовного содержания, написанные по-украински. При этом сохранялось дозволение издавать написанные на украинском языке художественные произведения. Ограничение было контекстно событиям Польского восстания и носило временный характер. Предписание министра внутренних дел в литературе получило название «Валуевский циркуляр» и преподносится как свидетельство русификаторской политики России в крае. В действительности ничего экстраординарного для условий сложившейся чрезвычайной ситуации в указе не содержалось, тем более что его действие через несколько лет уже было отменено. Резонанс вызвали слова министра П.А. Валуева, что «никакого особенного мало-российского языка не было, нет и быть не может». В действительности Валуев противником малоросского наречия не являлся[115]. Министра волновали вопросы обеспечения безопасности. Об этом и свидетельствует направленная Валуевым на адрес царя аналитическая записка. «В последнее время, — докладывал он государю, — вопрос о малороссийской литературе получил иной характер, вследствие обстоятельств чисто политических, не имеющих никакого отношения к интересам собственно литературным. Прежние произведения на малороссийском языке имели в виду лишь образованные классы Южной России, ныне же приверженцы малороссийской народности обратили свои виды на массу непросвещенную, и те из них, которые стремятся к осуществлению своих политических замыслов, принялись, под предлогом распространения грамотности и просвещения, за издание книг для первоначального чтения, букварей, грамматик, географий и т. п. В числе подобных деятелей находилось множество лиц, о преступных действиях которых производилось следственное дело в особой комиссии.
Явление это тем более прискорбно и заслуживает внимания, что оно совпадает с политическими замыслами поляков, и едва ли не им обязано своим происхождением, судя по рукописям, поступившим в цензуру, и по тому, что большая часть малороссийских сочинений действительно поступает от поляков»[116].
Беспокоило министра и намерение перевода на украинский язык Нового завета. Перевод на народный язык религиозного текста наверняка содержал бы вольные интерпретации, звучавшие как социальные и политические призывы. Возможности новых религиозных расколов, и так сотрясавших Россию, были тогда весьма велики.
Были противники искусственного распространения украинского языка и на самой Украине. Соответствующие обращения Валуев получал из Киева. В одном из них указывалось, в частности, следующее: «…Само возбуждение вопроса о пользе и возможности употребления этого наречия в школах принято большинством малороссиян с негодованием. Они весьма основательно доказывают, что никакого особенного малороссийского языка не было, нет и быть не может, и что наречие их, употребляемое простонародьем, есть тот же русский язык, только испорченный влиянием на него Польши… общерусский язык… гораздо понятнее, чем теперь сочиняемый для него некоторыми малороссами и в особенности поляками так называемый украинский язык. Лиц того кружка, который усиливается доказывать противное, большинство самих малороссиян упрекает в каких-то сепаративных замыслах, враждебных России и гибельных для Малороссии»[117]. В обращении фиксировалось, что против насаждения украинского языка в школах выступает большинство самих малороссов.
Фраза же Валуева об отсутствии особенного малоросского языка в обосновании русификаторской политики царизма элементарно вырывалась из контекста записки. Для проведения ревизии соответствующего стереотипа целесообразно привести соответствующий фрагмент текста целиком: «В С.-Петербурге даже собираются пожертвования для издания дешевых книг на южно-русском наречии. Многие из этих книг поступили уже на рассмотрение в С.-Петербургский цензурный комитет. Не малое число таких же книг представляется и в киевский цензурный комитет. Сей последний в особенности затрудняется пропуском упомянутых изданий, имея в виду следующие обстоятельства: обучение во всех без изъятия училищах производится на общерусском языке и употребление в училищах малороссийского языка нигде не допущено; самый вопрос о пользе и возможности употребления в школах этого наречия не только не решен, но даже возбуждение этого вопроса принято большинством малороссиян с негодованием, часто высказывающимся в печати. Они весьма основательно доказывают, что никакого особенного малороссийского языка не было, нет и быть не может, и что наречие их, употребляемое простонароди-ем, есть тот же русский язык, только испорченный влиянием на него Польши; что общерусский язык так же понятен для малороссов, как и для великороссиян, и даже гораздо понятнее, чем теперь сочиняемый для них некоторыми малороссами и в особенности поляками, так называемый, украинский язык. Лиц того кружка, который усиливается доказать противное, большинство самих малороссов упрекает в сепаратистских замыслах, враждебных к России и гибельных для Малороссии»[118]. Валуев, таким образом, ссылался на мнение большинства самих малороссов, тяготевших к русскому языку.
Временный запрет был установлен. Но жесткого его соблюдения не было. Открыто против валуевского циркуляра выступал стоящий на либеральных позициях министр народного просвещения А. В. Головнин. М.Н. Катков открыто указывал, что в самом российском правительстве есть противники позиции Валуева. Петербургская пресса, естественно, русская, встала в большинстве изданий на защиту украинофилов. Более консервативная московская поддерживала циркуляр. Характерно, что поддерживала его и киевская пресса. После введения циркуляра книг на украинском языке стало выходить значительно меньше, но их издание не было прекращено совсем[119].
С протестом против распространения украинофильских идей выступили не в Петербурге, а на самой Украине. Лидером борьбы с украинофильством стал происходивший из украинских реестровых казаков председатель киевской археографической комиссии Михаил Владимирович Юзефович[120]. Именно он стал бить тревогу о том, что украинофильство ведет дело к сепаратизму — отделению Украины от России, созданию украинской республики с гетманом во главе. Беспокоила также усилившаяся пропаганда украинофиль-ства в Австро-Венгрии. Угроза виделась в распространении украинского языка, возможности для чего открылись после прекращения действия Валуевского циркуляра.
Юзефович настаивал, чтобы по всем поступившим сигналам было проведено разбирательство. И, отвечая на его запросы, по предложению Главноуправляющего Третьего отделения Александра Львовича Потапова в 1875 году было созвано Особое совещание. Опасения, связанные с политическими проекциями движения украинофилов, действительно подтвердились. Результатом работы Особого совещания стало подписание императором Александром II в 1876 году Эмского указа (по месту подписания — германскому городу Бад-Эмсу). На Особое совещание произвела особое впечатление украинская редактура произведения Н.В. Гоголя «Тарас Бульба». Русская земля при переводе заменялась Украиной, русские — украинцами. Вместо русского царя Тарас Бульба в украинском переводе пророчески обращался к грядущему украинскому царю. Переведенная таким образом книга Н.В. Гоголя бесплатно раздавалась малоросским крестьянам.
Ярослав-Богдан Рудницкий — канадский лингвист украинского происхождения, один из авторов теории мультикультурализма, премьер-министр правительства УНР в изгнании — использовал впоследствии по отношению к Эмскому указу в связи с его столетием изобретенное им понятие «лингвоцид»[121]. Так он называл действия, направленные на ликвидацию целевым образом какого-либо языка. В действительности украинский язык никто не собирался запрещать. Запрет касался прежде всего литературы на украинском языке, поступающей из-за рубежа. Дозволялось издавать написанные на украинском языке произведения художественной литературы и исторические документы. Представлялось оправданным, имея в виду иностранные проникновения, предписание использовать общерусскую орфографию — «ярыжку» — вместо используемой украинофилами «кулишовки»[122]. При этом, конечно, перебором можно считать запрет на украинские театральные постановки, издание нот с украинскими песнями, организацию концертов с украинским песенным исполнением. Такие меры были малодейственны, но вызвали огонь критики в Европе. Ошибкой, приведшей к усилению австро-венгерской карты украинского проекта, будет оценивать Эмский указ Георгий Вернадский[123].
Однако Указ в его драконовской версии просуществовал недолго. Уже в 1881 году вышли дополнения к нему, существенно смягчавшие введенные ранее запреты. Снималось, в частности, запрещение на театральные представления на украинском языке. Парадоксальным образом то, что царь-либерал Александр II запрещал, царь-консерватор Александр III вновь дозволял.
К тому же, как известно, в России строгость законов смягчается необязательностью их исполнения. Можно считать, что Эмский указ никогда в реальности не применялся. Без каких-либо ограничений публиковалась украинская художественная литература. В период формального действия Эмского указа (1876–1905 годы) на украинском языке публикуются произведения Тараса Шевченко, Леси Украинки, Панаса Мирного и многих других[124].
Михаил Владимирович Юзефович являлся также главным идейным вдохновителем возведения в Киеве в 1888 году в рамках 900-летия Крещения Руси памятника Богдану Хмельницкому. В первоначальной версии экспозиции мыслилось, помимо гетмана, установить также и иных персонажей. Конь Хмельницкого должен был сталкивать со скалы трех врагов: поляка-шляхтича, иезуита и еврея-арендатора. Перед скалой помещались четыре объединяемых народа, слушавших слепого кобзаря: великоросс, малоросс, белорус и червоноросс (русин). Интересно, что речь шла не о трех, а о четырех народностях. Персонажи малоросса и червоноросса давались отдельно. Однако композиция показалась чересчур радикальной, и комиссия оставила изваяние одного лишь гетмана.
Показательны с позиций символической политики и сделанные на постаменте надписи. Они были нанесены как бы в прямой полемике с позицией украинофилов. Первая — «Волим под царя восточного, православного», вторая — «Богдану Хмельницкому единая неделимая Россия». Первая надпись противоречила позиции украинофилов, что будто бы Богдан Хмельницкий всего лишь заключал союз, не входя в подчинение России. Вторая отрицала любые надежды на сепаратизм или даже федеративное переустроение. Ставшая лозунгом формула «Единая и неделимая Россия» была изобретена именно Юзефовичем. Современным украинским националистам будет полезно узнать, что трактуемый ими как проявление русского шовинизма лозунг родился на Украине и был сочинен украинцем. Обе надписи были удалены с памятника в 1919 году, после взятия Киева Красной Армией, и заменены тривиально именем гетмана и датой изготовления изваяния.
Безусловно, лидер «Киевской громады» (или «Старой громады») Михаил Драгоманов националистом не являлся. Он был сторонником социалистических идей, рассматривал национальную тему в качестве подчиненной. Драгоманову принадлежало высказывание об украинской части единой европейской нации. Украинскость мыслилась как средство вхождения в единую Европу, первый уровень идентичности. В этом смысле ничего нового сторонники Евромайдана по сравнению с Драгомановым не изобрели[125].
Рис. 13. Михаил Драгоманов в формировании мифа о русификаторстве на Украине
Национальное относилось Драгомановым к сфере культурной политики. Но эта компонента принципиально усиливалась при отстаивании идей федерализма и местного самоуправления. Драгомановские рассуждения с критикой любой централизации были близки анархистским. Когда же властные структуры демонтируются, остается только национализм, выводимый Драгомановым на низовой уровень социальной самоорганизации. Такой же путь к национализму через анархизм проделало в дальнейшем на Украине махновское движение. И хотя сам Драгоманов не был националистом, под его началом в «Громаде» лиц с националистическими воззрениями было предостаточно (рис 13).
Широкую известность Драгоманову дала история с Эмским указом. Императорским постановлением Драгоманова и Чубинского предписывалось выслать из края как неисправимых и опасных агитаторов. И в 1876 году лидер запрещенной «Громады» покинул Российскую империю, выехав в Вену, развернул деятельность по развитию украинского национализма за рубежом, прежде всего в Галиции. Среди учеников Драгоманова в Австро-Венгрии были известные в дальнейшем фигуры украинской словесности Иван Франко и Михаил Павлик. Ему удалось убедить европейскую общественность в притеснениях украинского языка в России, русификаторской политике в Малороссии. Через Драгоманова представление о национальном угнетении на Украине получил, в частности, Карл Маркс. Из драгомановской пропаганды он узнал, например, о феномене творчества Тараса Шевченко, определяемого им подлинным народным поэтом.
Поделиться книгой: