Помоги проекту - поделись книгой:
Дело тут, однако, вовсе и не в саде. И речь пойдет даже не о том, что обильные плоды трудов своих неустанных почтенный аксакал сдает куда надо, а часть вырученных денег посылает сыну, который в Москве учится, в Академии. Будет скоро первым в селе академиком по части коровьих стад и овечьих отар. И тогда друзьям-приятелям Заурбека ничего не останется, как только тихо, но мучительно завидовать счастливому отцу.
Зато сам Заурбек начисто освобожден от этого довольно распространенного свойства души человеческой. Никому не завидует. Ни Алисолтану, гордому родителю видного партийного работника, ни Биаслану, дочь которого закончила университет и в его же стенах теперь работает, учит будущих учителей. Не завидует наш аксакал и Зеке, у которого нет сыновей, зато имеется собственный двухэтажный дом с железным петухом на крыше.
У Заурбека лишь одна печаль, чем щедрее плодоношение вишневых, яблоневых и грушевых деревьев, тем пристальнее внимание юных жителей села к его саду. Стремительные полчища этих искроглазых джигитов совершают дерзкие набеги на знаменитый сад, оставляя после себя впечатляющие следы преступлений в виде обломанных веток, помятых грядок с чесноком и поваленных звеньев плетня. А хуже всего то, что босоногие абреки объедаются не только зрелыми, но и совсем еще зелеными фруктами, после чего страдают расстройствами пищеварения.
Жаль сада, но еще больше жалости вызывают молодые прожорливые желудки по-браконьерски неразборчивых злоумышленников.
Когда в очередной раз приехал на каникулы будущий академик, Заурбек поделился с ним своими заботами. Так, мол, и так, нет покоя от неудержимых садовых джигитов.
Умный сын крепко, но ненадолго задумался. Выход из положения, как защитить отчий сад от назойливых дармоедов, какой поставить заслон перед их наглыми вылазками, московский студент нашел быстро:
— Нужно, отец, — сказал он тоном ученого знатока и спасителя, — собаку держать. И не простую, а специальную. Чтоб один ее вид отбивал намерение повалить плетень, пройтись по грядкам, чтоб один ее взгляд лишал аппетита к вегетарианской пище. Собака — это радикальное решение проблемы. Хороший и злой пес — не только друг человека, но и надежный страж его имущества.
— А вдруг она покусает ребятишек? — озабоченно спросил Заурбек.
— Так им и надо! — твердо сказал «академик» с видом профессора, ставящего студенту «неуд». — Больше не полезут.
— Да вроде как-то неудобно... — замялся старик.
— Не волнуйся, отец. Моральная сторона этого дела пусть тебя не тревожит. Будем говорить по существу. Есть у меня в Нальчике знакомый, который разводит породистых собак — у него их целая свора. Я выберу самую подходящую и привезу. Завтра же.
— Ну что же... — неохотно поддался уговорам старый садовод. — Только хорошо бы, она не очень злая была...
Утром следующего дня Заурбеков сын поехал в город, а к вечеру возвратился вместе с собакой.
— Посмотри, отец, на морду этого зверя! Его научное название — бульдог. Один его вид приводит в трепет. Ну и взгляд. Будто высматривает, кого бы слопать.
— Да, вид у него, прямо скажем... неблаговидный. И глаза какие-то пьяные. Ему и лаять необязательно. Достаточно только повернуть морду в нужную сторону. А чем его кормить? Наверное, за этим чудовищем и уход требуется особый?
— Мне, отец, все подробно растолковали. Лопать всякую всячину, как какая-нибудь блохастая дворняга, он не станет. Одно из его любимых блюд — вареная говядина, только не очень жирная. Лучше в виде котлет. Можно давать свежую баранину, но не часто, а то у бульдога из-за нее случаются нарушения деятельности желудочно-кишечного тракта. Этот заморский зверь только с виду ужасный, а на самом деле — существо нежное, деликатное. Поэтому сухой хлеб, не смоченный в молоке, давать ему нельзя. Зато иногда он с удовольствием грызет бублики. Чтобы его организм был обеспечен витаминами, бульдог регулярно должен получать рыбий жир и сметану. Воду ему надо давать слегка подогретую, иначе он застудит горло.
— А не лучше ли повязать ему шею теплым шарфом? — серьезно спросил Заурбек.
Просвещенный сын не заметил иронии.
— А что? Это тоже может оказаться не лишним. Кстати, такую собаку нельзя держать в холодной конуре. Ее место в хорошей, чистой и теплой комнате. Да, чуть не забыл! Купать бульдога надо не реже одного раза в неделю, используя при этом детское мыло или шампунь. Вытирать насухо негрубым полотенцем, а затем...
— Достаточно, сын мой! — Заурбек прервал увлекшегося студента. — Мне все ясно.
Наш почтенный аксакал внимательно, очень внимательно посмотрел на диковинного пса. Брови старика сурово сошлись над переносицей. Казалось, и бульдог помрачнел и насупился. В глазах у четвероногого гостя появилось терпеливо-равнодушное выражение, как у заезжего лектора, ожидающего вопросов не по его теме.
— Такой страж мне не нужен, — решительно заявил мудрый садовод.
— Почему, отец?
— Дело в том, что к сметане с витаминами и хорошему ржаному хлебу с молоком я тоже отношусь неплохо. Люблю и нежирную говядину. Пусть даже в виде котлет. Добротный шашлык из упитанного барашка тоже, слава аллаху, не оскорбляет мой, как это ты сказал? — желудочно-кишечный. Купания в теплой воде мне полезны ничуть не меньше, чем твоему зверю. При этом я могу пользоваться обыкновенным мылом и грубым полотенцем. Сидеть в теплой комнате и смотреть по телевизору передачу «В мире животных» мне и самому приятно. Я не знаю, как там в Инглизе, а все то, что ты перечислил, у нас больше подходит для человека, нежели для дворового пса. Ведь если твой бульдог будет вести такую жизнь, то и хозяином дома и сада нужно быть ему, а не мне. Иначе неудобно как-то... Уж лучше я сам присмотрю за садом, не хочу быть сторожем на службе у собаки, да еще с мертвой хваткой. Так что вези ее обратно.
— А яблоки, плетень? — растерянно пробормотал сын.
— Да что там яблоки, что плетень? Пусть забавляются босоногие джигиты. Плетень уж как-нибудь залатаю. Без всякой мертвой хватки... Не нужна мне эта хватка.
Так сказал Заурбек и, бросив насмешливый взгляд на высокомерно-самодовольного бульдога, который так и не понял, о чем тут шла речь, не спеша направился к поваленному плетню.
Бульдог ничего не понял. Зато понял студент. На то он и будущий академик.
Письмо Зекерьи сыну-солдату
Но сначала было письмо от сына, из армии. Мать и сестры ждали его, первого письма, от любимого сыночка и обожаемого братика, как не ждут послания от самого пророка.
— Не волнуйтесь, напишет, — успокаивал их рассудительный Зекерья, чей ум и своеобразный нрав был известен не только в родном селе, но даже в соседнем. — Вашему Айтеку, наверное, некогда. Боевой подготовкой занят. А письмо будет попозже. Солдат на все найдет время — и пуговицу к штанам пришить, и оружие почистить, и письмо домой написать.
И вот пришло оно, долгожданное. И в нем — что ни слово, то жалоба.
«Разве это жизнь? — хнычет Айтек. — Еще ни разу не подали на обед индюшатины, а к чаю — медовой халвы. О нежных хычинах или жорме здесь даже и не слыхали. На ногах — тяжеленные сапоги, которые заставляют еще и чистить до блеска. А что самое невыносимое — так ни разу и не дали выспаться. К утру обычно видишь во сне своих родных, дом, где так чудесно жилось, но тут раздается чугунный бас дежурного — и попробуй не вскочить, как ошпаренный, и не одеться в одну минуту!..»
Когда дочитали до этого места, старшая сестра вытерла мокрые щеки, средняя зашмыгала носом, а младшая вынула платок в ожидании слез. Мать со стоном заломила руки.
Зекерья сидел поодаль и мотал головой, пощипывая пышный ус. Он сейчас вспоминал о том времени, когда самой его большой мечтой было иметь сына. А в семье рождались одни дочери. Вслед за первой — вторая, вслед за второй — третья. Потом долго никто не рождался. Шли годы, девочки подрастали и постепенно превращались в этаких луноликих красавиц. Зекерья любил их и даже гордился ими. Молча гордился. Однако продолжал мечтать и о сыне.
И вот, когда младшая из луноликих почти достигла совершеннолетия, дом почтенного горца огласился требовательными воплями мальчишки — тулпара[4]. Такого, о каком всю свою женатую жизнь тосковал Зекерья. Молча тосковал.
Счастлива была мать, прыгали от восторга сестры. А Зекерья лишь покачивал головой да поглаживал ус. И только. Держался с таким видом, будто он просто ничего не имел против того, чтобы вдобавок к трем дочерям в доме появился еще и сын. Нет, не стал мудрый Зекерья бурно выражать радость, переполнявшую его сердце. Несдержанность чувств — не в обычае горцев.
С первых дней изливались на новорожденного джигита водопады любви и ласки. И мать и сестры не отходили от своего «ягненка» ни на шаг, лелеяли горластого «козлика», предупреждали каждое желание «сладенького котеночка».
Отец не обижался, что его как главу семьи перестали замечать. Его беспокоило совсем другое: как бы не избалова́ли, не испортили мальчишку — вот о чем тревожился умный горец. Попробуй, однако, переубедить четырех сплоченных общими интересами женщин! Рта не дадут раскрыть. Каждая вылазка Зекерьи встречала такую решительную контратаку, что ему приходилось в панике отступать, ломая собственные боевые порядки.
«...и постоянно меня ругает прапорщик, — пишет бедняжка Айтек. — Медведем неповоротливым обозвал...»
Старый Зекерья усмехнулся, услышав, как запричитали женщины. Да... Это тебе, парень, не школьные годы, когда тебя провожали, встречали, таскали твой портфель. Стал постарше — носил только французские костюмы, туфли из Англии (не кирзовые сапоги, а?), рубашки из... шайтан знает, откуда! Нравилось тебе, ох, и нравилось, аллах свидетель, такое обхождение, когда обряжают, будто сынка княжеского, лакомыми кусочками пичкают с утра до вечера, в карманы потихоньку от отца хрустящие бумажки суют. Считалось, что все это красит юного джигита, на мужчину его похожим делает. Не то что всякие там алгебры да сочинения, которые у Айтека лишь зевоту вызывали.
Зекерья возмущался. Как правило, молча возмущался. Иначе жена и дочери кидались на него, как разъяренные квочки.
— И не стыдно тебе, шалопай, носить золотые часы, когда ты, бездельник, и рубля в своей жизни не заработал?! — не выдержал однажды Зекерья. — Все лето на турбазах пропадаешь, а твои сверстники работают на колхозном поле, старшим помогают. Немедленно ступай в сенокосную бригаду и чтоб не возвращался домой без мозолей на руках!
Что тут было!
— Да как ты мог такое сказать! — возопили женщины. — Пока мы живы, не позволим, чтобы Айтек надрывался раньше времени, руки пачкал!
— Успеет еще, наработается!
— Вся жизнь впереди! Не позволим!
— Не дадим оскорбить его ранимое сердечко!
— Скорее мы из дому уйдем!
— Давно пора, — ответил Зекерья дочерям. — А то засиделись в девках из-за этого дармоеда!
А что было дальше!.. Страшно вспомнить.
Потом мудрый горец поутих. Ладно. Еще не все потеряно. Вот жизнь хлестнет парня два-три раза по шее, по спине и... пониже, — может, тогда одумается, человеком станет. И еще одну затаенную надежду носил в душе Зекерья: скорей бы подошел возраст Айтека к тому рубежу, когда молодых людей призывают в армию. Тут уж не отвертится. Ни мать, ни сестры, ни пророк Магомет его не спасут. На военной службе живо отучат мальчишку щеголять в костюмах из Парижа и туфлях из Инглиза. И нежной баранинкой не станут баловать. Узнает он вкус той простой каши. Посмотрим, что тогда запоешь, собачий сын. Поскорей бы настал этот день.
«...А еще заведен здесь дурацкий обычай — заставлять нас бегать, как будто мы лошади, а не люди. Бежим так, что глаза на лоб вылезают, а расстояние — как от Кашкатау до Аушигера. Самое же главное издевательство — после всего этого прапорщик петь заставляет. Тут рыдать хочется, а он командует «запевай!». Не выполнить команду нельзя. Приходится петь...»
Женщины прервали чтение, чтобы перечислить все невзгоды, которые они хотели бы обрушить на голову безжалостного прапорщика-мучителя. Зекерья помалкивал и раздраженно дергал себя за ус. Вот что он запел, неженка! Недаром так неохотно ехал на сборный пункт, когда настал день, которого с нетерпением, но с затаенной надеждой ждал Зекерья.
Три сестры и мать, с непросыхающими ни на минуту глазами, готовили погрустневшего Айтека в дальний путь. Чуял избалованный недоросль «ранимым своим сердечком», что жизнь делает крутой поворот. Да разве поможешь делу! Это знали даже опечаленная мать и зареванные сестры. Попробуй в пасмурную осеннюю пору изменить по своей прихоти цвет неба, сделать его снова по-июльски голубым и ласковым!
Зекерья прятал в усах довольную ухмылку и думал: «Ревите, ревите, а жить ему теперь не под вашими крылышками, а в солдатской казарме!» Женщины пытались разжалобить твердокаменного отца.
— А ты-то хорош! Не мог походатайствовать, чтоб мальчику отсрочку дали... Стоишь и молчишь, словно бедненький наш Айтек — не сын твой родной! — это сказала мать.
— Кто ему будет стирать рубашки! — это воскликнула старшая сестра.
— Чем там будут кормить бедного братика! — причитала сестра средняя.
— А вдруг он заболеет! — надрывалась младшая.
«Ничего, — думал отец, — мужчиной там сделают вашего оболтуса. Только достался бы ему командир построже».
Проводили Айтека. Высокого румяного увальня с такими слезами проводили, будто и не в армию он отправился, а... шайтан его знает куда.
«...Я спросил, где наша демократия, где наши гуманные заботы о человеке? А тот самый прапорщик сунул мне в руки книжечку с названием «Боевой устав пехоты», зверски сверкнул глазами и изрек: «Вот какую демократию ты должен прежде всего усвоить, лентяй ты эдакий!» Так я и живу, дорогая мама, дорогие сестренки. Нелегко мне тут, и очень я по вас скучаю».
Последние слова младшая сестра (это она читала вслух) еле выговаривала прерывистым дрожащим голосом, с трудом удерживаясь от рыданий, готовых в любой момент прорваться наружу.
А Зекерья в это время вспоминал далекое прошлое. Как раз в возрасте Айтека он, тогда еще совсем молоденький новобранец, форсировал Днепр. Установили на плоту два пулемета и ротный миномет и поплыли под огнем врага. Никто и не знал, что юный горец не умел плавать. И когда Одер форсировали, тоже никто об этом не узнал. Даже когда Зекерья получил свою Красную Звезду, он и в это время никому не признался, что плавает не лучше подковы. Всякого пришлось натерпеться. А домой писал: «Жив, здоров, воюю. Ждите с победой».
Когда сели писать ответ Айтеку, женщины вопросительно посмотрели на Зекерью.
— Скажи, как написать ребенку, чтобы хоть немного утешить его? — спросила мать.
— Чтоб озарить его грустное лицо... рассеять тоску... печаль, — скулили сестры солдата.
Густые с проседью брови отца вдруг гневно сдвинулись:
— «Утешить, озарить, рассеять»! — передразнил он домочадцев. — А писать надо вот что... — Он подошел к младшей, которая уже раскрыла чистую тетрадь и взяла ручку. — Я буду говорить, а ты пиши. Поняла?
Таким решительным и строгим Зекерью никогда еще не видели. На несколько минут в доме воцарилась напряженная тишина. После короткого раздумья почтенный горец начал диктовать:
«Собачий ты сын, испоганивший бумагу столь позорным посланием! Благодари аллаха, что не я твой командир! А начальству своему передай такую мою просьбу: пусть гоняют тебя, как ожиревшего жеребца, пока ты не износишь дюжину пар сапог и пока две дюжины солдатских рубашек не истлеют на тебе от соленого пота. И чтоб одной черной кашей тебя кормили. А то привык у себя в доме к одному сплошному празднику и ничему не выучился, кроме как плясать в лакированных туфлях с девчонками из турбазы! Другие отцы-матери получают благодарности за хорошую службу сыновей! И еще я хочу тебе сказать, чтоб ты без значков и звания сержанта домой не возвращался. Отправлю обратно».
Зекерья обвел победным взглядом испуганных и ошеломленных женщин и миролюбиво закончил:
«У нас все живы и здоровы. Отцу твоему памятную медаль вручили. Как бывшему гвардейцу-пулеметчику ударного батальона. Желали, чтобы сын, по крайней мере, пошел в отца. Вот пока все».
— А вы, — Зекерья снова обратил свой суровый взор на женщин, — чего сидите, отвесив челюсти, как на представлении дагестанских канатоходцев? Сварите мне сегодня же кашу из самой черной гречки. Без масла. Боевую молодость хочу вспомнить.
— Да где ее найти?.. — робко пролепетала старшая дочь.
— Немедленно отыскать, доставить, сварить и глупых вопросов не задавать! — гаркнул Зекерья. — Приступайте к выполнению задания! — Он круто повернулся направо и вышел из комнаты, по-уставному печатая шаг.
Тот роковой вопрос
Вот и Новый год пришел. «С новым годом, с новым счастьем!» Это так принято говорить.
Новое счастье... Красиво звучит. Новые друзья, новая (более высокая) должность, новая машина, новый костюм, новая... Стоп! Зачем так много. Когда все будет новое, куда девать старое. Правда, у иных народов от старого избавляются очень просто. Итальянцы, говорят, в новогоднюю ночь выбрасывают старую мебель, японцы избавляются от долгов. Меня-то лично устраивает старая мебель. А что касается долгов — какая разница — старые они или новые?!. Уж лучше бы их не было вовсе.
А избавиться, друзья мои, я хотел бы прежде всего от того рокового вопроса, который, похоже, стал моей тенью и в дни солнечные, и даже в пасмурные дни.
Не помню, кто и когда впервые задал мне этот проклятый вопрос, который преследует меня с фанатичным упорством кровника. Он ходит за мной по пятам, подстерегает меня за каждым углом, непрошеным гостем проникает в мою квартиру под руку с любым родственником или знакомым, поджидает меня в домах друзей, чтобы обязательно вмешаться в приятную застольную беседу, в задушевный товарищеский диалог.
По мере сил своих и способностей я пытаюсь ускользать от рокового вопроса, но он снова и снова находит меня и с фамильярностью старого приятеля терзает мне душу.
Впервые он прозвучал уже давно, почти сразу же после того, как я благополучно одолел перевал, за которым пошло третье десятилетие моей жизни. То ли в узком кругу друзей, то ли на многолюдной свадьбе, не помню в какой обстановке, первый раз услышал я этот вопрос в следующей форме: «А не пора ли тебе, братец, создать... как его... свой кош, да-да, кош, который называется семьей?» Я ответил безответственной шуткой и тут же забыл об этом.
Зато вопрос не забыл меня. Он преследовал меня телефонными звонками, письмами, поздравительными открытками, дарственными надписями на книгах моих друзей. Он, этот вопрос, был многоликим и многоголосым, он бесконечно менял свою окраску и форму. Иногда он выглядел так: «Видит аллах, ты уже не юноша. Не пора ли стать мужчиной?» Или так: «Если ты ищешь ее не в образе ангела с крылышками, то почему не возьмешься за поиски по-деловому?» Иногда с плохо замаскированным намеком: «Ты знаешь, как нам хочется поесть горячих хычинов из рук молодой невестки?!» Особо решительные друзья не спрашивали, а предлагали: «Только пальцем на нее покажи — мигом доставим тебе!» Находились и добровольные сваты: «Да мы так дело обстряпаем, что она сама сломя голову прибежит!»
Следует, однако, отметить одно любопытное обстоятельство: иногда раздавались голоса, звучавшие диссонансом в хоре, словно они тянули музыкальную фразу наоборот — от конца к началу.
Гостил я однажды у дяди в селе. Невестка наша, как и полагается, водрузила на стол блюдо милых мне хычинов, а рядом поставила пол-литровые кружки с пенящимся айраном. Не успел я проглотить и первый кусочек, как она с грустью в голосе сказала:
— Давно не ездила я в город на хороший той[5]. А ты все медлишь, все ждешь чего-то. Девушки перевелись, что ли? Никто этому не поверит, клянусь единственным братом, чья жена родила уже девять детей!
Моя рука с полукругом хычина; свернутого в трубочку, остановилась на полпути и бессильно упала в тарелку. Мой могучий аппетит, который был верен мне при всех обстоятельствах, на этот раз бесследно исчез, будто его никогда и не было.
Из состояния оцепенения вывел меня мудрый, рассудительный дядя:
— А я вот что скажу, — тихо начал он, — торопиться не стоит. Больше того — совсем не нужно спешить. И слушаться никого не надо. Ну к чему тебе эта обуза — он кивнул головой в сторону жены. — Эх, мне бы твои годы да мой теперешний ум! — Дядя хлопнул меня по спине тяжелой ладонью. — А то ведь как женился — докладывай, куда идешь, объясни, зачем идешь, отвечай, когда придешь...
— Не говори глупости! — перебила его жена. — У твоего племянника голова светлая, а твои неуместные речи могут сбить его с толку.
— А я вовсе не шучу, — поднял голову дядя. — Посмотри вон на ту фотографию. Тогда я был холост. А теперь посмотри на меня. Вот что сделала со мной семейная жизнь. И тебя это ждет, — дядя ткнул пальцем мне в грудь. — Если женишься. И черная голова станет совсем не черной, и джигитская статность превратится... ох, во что превратится! — Мой упитанный дядя с огорчением погладил себя по объемистому животу.
— Ну и вздор несет! Ну и вздор! — замахала руками дядина супруга. — Как Ходжа говорил, ты и в молодости не был тем, что называется джигитом.
— Память у тебя коротка! Одного я только не пойму, как сумела ты опутать меня, как я мог вот так, ни за что, отдать тебе в руки свою свободу, которая горцу нужнее, чем воздух!
Скоро мой мудрый дядя и не менее мудрая невестка наша позабыли о своем молодом родиче и отправились в дальнюю дорогу воспоминаний.
Поделиться книгой: