Помоги проекту - поделись книгой:
Это заметила одна пышная говорливая женщина перед тем, как сниматься.
— Поверните вашего ишака другим боком!
— Зачем?
— У него левый глаз плачет, и на карточке морда выйдет кислая.
Второй глаз не слезился, но морда не была веселее.
Мальчик повиновался и потянул за уздечку. Осел стал нехотя поворачиваться и попал передней ногой в яму, скрытую дерном. Женщина, сидевшая в седле, нагнулась, пытаясь удержаться и... сползла на траву. Мальчик резко дернул узду и больно ударил осла по голове свободной рукой.
Когда погасли в доме огни, старый осел покинул свой навес, подошел к воротам. Они были заперты, и он побрел в сад, откуда без труда выбрался, перешагнув через подгнивший плетень.
Оставив позади поселок, освещенный бледным светом луны, он повернул на тропу, ведущую в лес. Давно знакома была ему эта тропа. Сотни раз ходил он по ней маленьким несмышленым осликом и уже взрослым выносливым работягой.
И опять, как прежде, обступили его знакомые запахи леса, и опять вспомнил он такого доброго тогда хозяина, который кормил, поил и ласкал его, вспомнил и голос мальчика, помывшего и почистившего его у реки.
Сейчас ему хотелось вспоминать только хорошее.
Лунный свет уже скрадывали могучие кроны чинар, на тропе стало темнее. Но он все шел, не спеша и не останавливаясь, хотя порядочно устал за день.
Вдали, в густой чаще послышался волчий вой.
Эхо прокатилось между стволами и погасло где-то сзади.
Вой раздался снова.
Лунный свет мелькнул между ветвей в последний раз, и стало совсем темно.
А старый осел все шел...
Огни долины ветров
Азрет даже приблизительно не мог сказать, когда полюбил море. Море, которого он никогда не видел, но почему-то был знаком с ним очень давно. Может быть, потому, что на море погиб отец. А может быть, потому, что море было далеким, но не как сказки, а как действительность, до которой стоит только добраться и — увидишь...
Старый Бисолтан был для него и дедом, и отцом, и другом. Старик был малограмотным, хотя любил рассказывать, как в далекие годы в ликбезе он слыл самым прилежным учеником. Читал он не очень бегло и делал много ошибок в письме. Зато старый Бисолтан много видел и много умел. Он мог за день смастерить люльку для новорожденного, да еще с веселыми узорами. Мог косить траву на отвесном склоне.
Только вот моря он не видел тоже.
Так и умер старый Бисолтан, не увидев моря.
В родных горах было огромное синее небо, по ночам усеянное близкими, крупными звездами. Были там грохочущие водопады, были там бурные реки.
Но моря не было.
С давних времен в горах ходили легенды об удивительных странствиях и морских приключениях Синдбада-морехода. Это были древние арабские китабы. Старый Бисолтан помнил эти китабы так, как будто был свидетелем всего, о чем они повествовали. В долгие зимние ночи у теплого очага старик тихим и таинственным голосом рассказывал о веселых и страшных злоключениях непоседливого, неугомонного Синдбада. А Азрет слушал, пока глаза сами не начинали смыкаться.
В маленьком зеленом узбекском поселке сверкал на солнце пруд. Там ловили рыбу и купались. Там была даже одна дырявая лодка. Если заткнуть в этой лодке пробоину соломой, можно было успеть проплыть на ней поперек пруда. Пруд имел бы сходство с морем, если бы все вокруг него было в сто или в тысячу раз меньше, чем было на самом деле.
Был в поселке еще один человек, который знал, чего не хватает пруду, чтобы стать морем. Звали этого человека Равиль, а происходил он из большой директорской семьи.
— Пруд маленький потому, что лодка большая, — сказал Равиль, и Азрет увидел, что это так и есть.
Поэтому Азрет и Равиль сделали маленький парусник и спустили его в пруд. Теперь пруд стал значительно больше, чем был. И волны его, которых не боялись даже куры, вдруг превратились в могучие волны, взметавшие к небу корабль.
Для маленького парусника пруд был морем.
...Парусник немного покачался в нерешительности у берега, но когда кто-то из рыбаков подтолкнул его длинным удилищем, тихонько тронулся, и голубоватые его паруса надулись. Утята, плававшие недалеко, недоуменно поглядели на странную птицу и предусмотрительно отплыли подальше. А рыбаки, позабыв о своих поплавках, смотрели на корабль, который постепенно набирал ход. Прохожие останавливались и смотрели, а Азрет и Равиль сидели на берегу затаив дыхание и чувствовали, что это они — Азрет и Равиль — плывут на паруснике и на них, на Азрета и Равиля, смотрят с берега удивленные люди.
Вдруг, когда славный корабль достиг почти середины пруда, который он превратил в море, — рядом шлепнулся камешек, прилетевший со стороны плотины. Это был обстрел. Второй снаряд пролетел над парусами, третий попал в переднюю мачту. Корабль покачнулся, но, не останавливаясь, продолжал свой путь. Снаряды летели один за другим и ничего не могли поделать с гордым кораблем.
Из-за плотины выскочил парень со злым лицом и, натянув рогатку, выпустил новый снаряд.
— Зачем ты? — окликнул его какой-то рыболов.
Парень не ответил. Корабль, который не удается потопить, злил его. Он схватил большой камень и уже без рогатки, рукою бросил его — этот камень — вдогонку кораблю. Камень плюхнулся в воду, брызги смочили паруса. Корабль немного накренился, но снова выпрямился и продолжал свой путь.
Рыболов поднялся и пошел к злому парню.
— Пусть бросает! — закричал Равиль. — Все равно ему не попасть!
— Прекрати! — крикнул злому парню рыболов. — Зачем ты это делаешь?
— Хочу! — с натугой ответил злой парень и швырнул камень. — Пусть утонет!
— Не утонет, — крикнул Равиль.
— Не утонет, — закричали на берегу.
И корабль, как и полагается кораблю, под обстрелом врага, шел к берегу, преодолевая свою опасную дорогу.
Сопровождаемый восторженными криками, корабль издевался над глупым, злым парнем, упрямо шел вперед, достиг берега и мягко уткнулся в желтую глину...
...Азрета наградили в школе портретом великого русского адмирала Ушакова. Морской бой на пруде, по мнению директора школы, имел воспитательное значение, поскольку оказался событием, в результате которого строители корабля снискали уважение поселка, а парню с рогаткой были надраны уши не то отцом, не то матерью.
Равиля справедливый директор не наградил. Равиль был его сыном, а награждать своих сыновей перед лицом народа директор школы не мог.
В пору летних каникул сельские ребята собирали ягоды шелковицы и сдавали колхозу. Колхозные заготовители сообразили, что, если платить за эту шелковицу, ребята станут собирать ее аккуратнее и немало принесут на склад.
На приемном пункте Азрету и Равилю дали несколько бумажек, стимулировав таким образом их дальнейшую деятельность на поприще сбора тутовых ягод. Ребята оказались хорошими сборщиками. За несколько часов работы им удавалось собрать и отсортировать по два-три ведерка этого добра.
— Нам нужны будут деньги, — сказал Азрет Равилю.
— Ясное дело, — согласился Равиль.
— Ты меня не понял, — испытующе глянул на него Азрет. — Много денег, понимаешь?
— Зачем?
— Затем! — крикнул Азрет и побежал домой.
Они работали еще целую неделю.
— Зачем нам столько денег? — допытывался Равиль.
— Пока это тайна, — отвечал Азрет. — Ты мне друг или не друг?
— Друг, — растерянно отвечал Равиль.
— Тогда терпи...
Однажды, когда отчим сидел в ожидании обеда, который подавала мать, Азрет как бы невзначай вытащил из кармана бумажки:
— Вот. На хозяйство...
Он слышал, что мужчины, принося получку, говорят это самое «на хозяйство».
— Откуда? — спросил отчим.
— Это за ягоды, — небрежно ответил Азрет. — Возьмите.
Азрет-старший с серьезным видом пересчитал деньги и так же серьезно заметил:
— Спасибо. Вот эту бумажку мы немедленно потратим в магазине, а остальное оставь себе. Ты уже взрослый и не должен просить денег, если умеешь их зарабатывать.
— Зачем мне это? — замялся Азрет, несмотря на то, что прекрасно знал, зачем ему деньги. Они ему были сейчас нужны позарез.
— Ты уже смышленый мужчина. Оставь их себе. Пригодятся.
— Он правильно говорит, мальчик, — торопливо поддержала отчима мать. — Оставь у себя. Ты же уже не маленький.
Азрет лениво, как бы делая им одолжение, положил деньги в пенал, где лежала свернутая в трубку карта-схема, срисованная с крупномасштабной карты Средней Азии. На этой карте жирная красная линия тянулась до Ташкента, а оттуда, круто поворачивая на запад, шла до самого Каспийского моря. Два цвета были главными на этой карте: красный — путь к морю, и ярко-синий — само море.
Он был весьма доволен собою. Деньги, как он и предполагал, играют странную роль в жизни человека. Когда их просишь — это стыдно, когда их зарабатываешь — тебя уважают. Деньги сделали свое дело. Родители сами сказали, что он теперь — взрослый. Ну, а если он взрослый, то, следовательно, он уже не маленький. Азрет очень был доволен собою.
— Ты друг мне или не друг? — спросил он Равиля, улыбаясь, как взрослый, приготовивший подарок малышу.
— Ну, что ты опять заладил! — не вытерпел Равиль. — Говори, что надо делать!
— Тогда слушай, — Азрет достал из кармана свою самодельную карту-схему, деньги и положил перед Равилем. — Вот это — карта, а это деньги. Понимаешь?
— Деньги и схему понимаю. А о чем ты хочешь сказать — не понимаю.
— Ну ладно. Так вот, если ты мне друг, едем к морю. Увидим море и вернемся.
— Ты что, с ума сошел! — воскликнул Равиль и даже привстал с места. — Да кто нас пустит?!
— Ты послушай меня внимательно, — втолковывал Азрет. — Поедем поездом. Увидим море, посидим на берегу денек и сразу обратно. Что тут страшного?
— Не отпустят родители, — более спокойно и задумчиво ответил Равиль. — А так, вообще-то было бы интересно... Но не отпустят.
— Я знаю, что не отпустят.
— Так к чему же тогда эта затея?
— Мы уедем без разрешения, — твердо сказал Азрет и внимательно посмотрел в глаза Равилю, — мы уже взрослые.
— Скажешь тоже, — неуверенно ответил Равиль.
— Уедем не спрашивая. Оставим записки, чтобы не волновались. Так, мол, и так. Не беспокойтесь. Мы уехали вдвоем, скоро вернемся. Увидим море и вернемся.
— Не обижайся, Азрет, — печально сказал Равиль, — но я не могу поехать с тобой... Ты же знаешь — отец из дому выгонит.
— Ты трус, Равиль! Твой отец? Директор школы? Мугалим? Это же не пе-да-го-ги-чно! Ни за что не выгонит! Он тебя даже не ударит! Он же воспитатель!
— Нет, Азрет, я не трус, — покачал головой Равиль. — Я тебе это как хочешь докажу. И мне хоть одним глазом хочется посмотреть на море. Очень хочется. Но что поделать... Не обижайся.
— Ну, ладно, Равиль, — холодно ответил Азрет. — Я на тебя не обижаюсь. Поеду сам. Ты не можешь себе представить, как хочется увидеть это море. С настоящими кораблями, штормом, волнами... Мои ведь тоже меня по головке не погладят. Но я уже решился. Завтра утром уеду. Записку оставлю и уеду.
Равиль молчал. Конечно, отец, как директор школы, не тронет. Но мать, конечно, врежет, в этом он не сомневался... А, может быть, решиться?..
Ранним утром следующего дня Азрет вскочил, надел ботинки, недавно купленные отчимом, новую плотную рубашку и пиджак, хотя в это время года никто и не носил пиджаков. Заранее написанная записка гласила: «Я поехал посмотреть море. Через несколько дней вернусь. Я не маленький, вы сами сказали. Поэтому прошу не беспокоиться. Азрет».
Из внутренней комнаты раздавался размеренный храп Азрета-старшего. Этот храп прежде раздражал Азрета, но сейчас он пожалел отчима. Странное чувство жалости и испуга наполняло Азрета. Наверно, впервые в жизни он поднялся раньше мамы. И тишина в доме была какая-то непривычная и неуютная. Он тихо положил записку на стол, разгладил ее ладонью и поставил на угол железную кружку, чтобы записку не сдуло утренним ветерком из окна. И, еще раз посмотрев на двери внутренней комнаты, тихонько вышел из дома.
Солнце еще не взошло. На розовой, предрассветной улице было безлюдно, если не считать торговок кислым молоком с огромными кастрюлями на головах. Они спешили на станцию, на утренний базар.
Азрет торопился, чтобы успеть к поезду и не попасть на глаза кому-нибудь знакомому.
Но знакомый сам ждал Азрета. Он стоял у переезда с котомкой в руках и смотрел на длинный товарняк, конца которого не было видно. Это был Равиль.
— Что ты здесь делаешь? — хлопнул его по плечу Азрет.
— Я еду, — холодно и даже высокомерно ответил Равиль.
— А куда же так рано? — спросил Азрет нелюбопытным взрослым голосом.
— К морю, — так же спокойно ответил Равиль. — А ты куда так рано?
— Туда же! — как бы нехотя ответил Азрет.
Поделиться книгой: