Тяжелая корона

— Что мы делаем, когда нас бьют? — требует он.

— За каждый удар отвечай еще тремя, — декламирую я. — Наша ярость подавляет их жадность.

— Верно, — папа кивает.

Грета поджимает губы. Ей не нравятся такого рода разговоры. Особенно не за обеденным столом.

— А десерт есть? — я говорю, чтобы сменить тему.

— У меня внизу шербет, — говорит Грета.

Она начинает собирать тарелки, и я помогаю ей, хотя знаю, что это ее разозлит. Она цокает на меня и говорит: — Оставайся здесь! — я все равно помогаю ей отнести посуду вниз, замечая, что мой отец так и не притронулся к еде.

— Он был таким всю неделю? — я спрашиваю ее, как только мы спускаемся по лестнице за пределы слышимости.

— Мрачный? — она говорит. — Параноик? Да.

— В чем проблема?

Грета качает головой, не желая говорить о моем отце за его спиной. Она была непоколебимо верна ему всю мою жизнь.

— Тяжело, когда вы все уходите, — говорит она. И затем, спустя мгновение, она признает: — Он забывает о вещах.

Моему отцу всего семьдесят один. Не такой уж и старый. Время уносит его все быстрее и быстрее, но он мог бы прожить на двадцать лет дольше. Может быть, больше. Он всегда был таким проницательным. Даже если он забывчивый по сравнению с прежним собой, я не могу не думать, что это все равно лучше, чем у большинства людей.

— Ему нужно снова встретиться с доктором Блумом? — я спрашиваю Грету.

— Я даю ему добавки, которые доктор велел ему давать. Я слежу за диетой. Я пытаюсь заставить его ходить по беговой дорожке, но он говорит, что он не хомяк в колесе.

— Вы могли бы пойти погулять на улице вместе, — говорю я.

— Ну… — Грета вздыхает. — Это паранойя. Он думает, что люди пытаются его убить. Он вспоминает старых… старых соперников, которых больше нет в живых. Бруно Сальваторе. Виктора Адамски. Колю Кристоффа.

Я бросаю на нее быстрый взгляд. Мы никогда не говорили с Гретой о нашем бизнесе… или, по крайней мере, я думал, что мы никогда этого не делали. Тот факт, что она знает эти имена, означает, что мой отец рассказывал ей разные вещи. Может быть, многое.

Я изучаю ее лицо, задаваясь вопросом, не предпочла бы она не знать. Конечно, она всегда была в курсе того, кто мой отец и чем он занимается. Но это отличается от слушания подробностей. Если папа теряет свои запреты, он может выбалтывать всевозможные секреты.

Видя мое беспокойство, Грета говорит: — Все в порядке, Себ. Ты знаешь, что все, что скажет твой отец, умрет вместе со мной.

— Конечно, — говорю я. — Я просто не хочу, чтобы ты была… расстроена.

Грета фыркает, складывает посуду в раковину и заливает ее горячей водой с мылом.

— Не будь смешным, — говорит она. — Я не девушка с широко раскрытыми глазами. Я намного старше тебя, мальчик! Я видела вещи, от которых у тебя волосы бы вились. — Она протягивает руку, чтобы коснуться моей щеки, слегка улыбаясь. — Больше, чем сейчас.

Я немного расслабляюсь. Грета — это семья. Она позаботится о папе, что бы ни случилось. Что бы он ни говорил.

Она разливает лимонный шербет в три маленькие миски, и я помогаю ей отнести их на крышу. В наше отсутствие папа собрал шахматную доску. Я не ровня ему в шахматах… только Неро может победить его. Тем не менее, я занимаю свое место напротив, играя черными.

Папа научил нас всех играть, от Данте до Аиды. Данте — компетентный игрок, Неро практически непобедим. У Аиды бывают вспышки блеска, подорванные ее нетерпением. Она либо выигрывает, либо эффектно проигрывает.

Я всегда был слишком беспокойным, чтобы сильно хотеть играть. Я бы предпочел заниматься чем-то физическим, а не сидеть и думать. Но я выучил правила и основные стратегии, как и мои братья и сестры.

Папа начинает с королевского гамбита, одного из своих любимых вступительных ходов. Это рискованный дебютный ход для белых, но это было модно в романтическую эпоху шахмат, которую мой отец считает лучшей эпохой, полной драматичных и агрессивных партий, до того, как пришел компьютерный анализ, который предпочитал более оборонительную технику.

Я принимаю гамбит, и папа переводит своего слона в активное поле.

Я ставлю его под чек, заставляя его передвинуть своего короля, чтобы он не смог сделать касл позже.

Папа кивает, рад видеть, что я не совсем забыл, что делаю.

— Шахматы делают мужчин мудрее и дальновиднее, — говорит он. — Ты знаешь, кто это сказал?

Я качаю головой.

— Какой-то великий мастер? — я думаю.

— Нет, — посмеивается папа. — Владимир Путин.

Папа передвигает своего короля, угрожая в свою очередь моему. Я пытаюсь отогнать его слона, чтобы он не мог атаковать меня по диагонали.

В ходе перестановки каждый из нас отбирает друг у друга по нескольку пешек, но пока никаких крупных фигур.

Папа проводит хитрое наступление, в котором он одновременно заманивает в ловушку мою королеву и пытается атаковать моего коня. Я защищаюсь, перемещая своего коня обратно на клетку, которая защищает моего ферзя, но я потерял позицию на доске, и папа продвигается вперед.

Мне удается забрать одну из его ладей, а затем и его слона. На мгновение я думаю, что папа всего лишь жертвовал своими фигурами… должно быть, я пропустил угрозу, исходящую с другой стороны. Но потом я вижу, что папа взволнован, и я понимаю, что он совершил ошибку.

Обычно я не продерживаюсь так долго против своего отца. Меня поражает неприятная мысль, что я действительно могу победить его. Я не хочу, чтобы это произошло. Это было бы неловко для нас обоих. Это означало бы что-то, чего я не хочу признавать.

С другой стороны, если я позволю ему победить, он узнает. И это было бы еще более оскорбительно.

Папе приходится бороться, чтобы восстановиться. Он жестко атакует, получая взамен коня и слона. В конце концов он побеждает, но только ценой принесения в жертву своей королевы. Это было близко… гораздо ближе, чем обычно.

— Снова поймал меня, — говорю я.

Я думаю, мы оба испытываем облегчение.

Прекрасный вечер. На бледно-фиолетовом небе появляются звезды. Воздух теплый, с легким ветерком здесь, на крыше. Аромат винограда "Фокс" насыщенный и сладкий.

Я должен быть счастлив. Но у меня скручивает живот, когда я думаю, что однажды ночью, подобной этой, я сыграю свою последнюю партию в шахматы со своим отцом. И в тот момент я не буду знать, что это последняя игра.

— Я хотел бы играть, как Рудольф Шпильман, — говорит папа. — Он всегда говорил: Разыгрывай начало, как книгу, середину, как фокусник, и конец, как машина.

Я прокручиваю это в голове, думая о том, что это значит.

— Это правильно для любой стратегии, — говорит папа, его темные глаза пристально смотрят на меня. — Помни это, Себ. Сначала следуй правилам. Поставь противника в тупик в середине. И, в конце концов, прикончи его без колебаний, без пощады и без раздумий.

— Конечно, папа, — говорю я.

Лицо папы выглядит осунувшимся, тени прорезают глубокие морщины на его коже. Папа всегда был таким, обучая нас при любой возможности. Но сегодня это кажется особенно напряженным. В его сверкающих глазах в угасающем свете есть что-то почти жуткое.

Что бы ни послужило причиной этого, я говорю себе, что это хорошее напоминание о том, что мне не следует звонить Елене. Она может быть великолепна, но она также является воплощением запретного плода. Я не смог бы выбрать более опасную цель, даже если бы обыскал весь город. Я должен оставить все как есть — оказать русским услугу, и не более того.

Мысль о том, что я никогда больше ее не увижу, оставляет меня унылым и разочарованным.

Но так и должно быть. Мне придется найти что-нибудь еще, чтобы заполнить эту черную яму в центре моей груди.

4. Елена

Себастьян не звонил.

Мой отец невыносим по этому поводу.

— Я думал, ты сказала, что заручилась его интересом? — он насмехается надо мной.

— Я сделала, — говорю я, мои губы сжимаются от раздражения.

— Тогда почему он не позвонил?

— Я не знаю, — говорю я. — Может быть, он умнее, чем кажется.

Хотя вряд ли лестно, когда тебя игнорируют, крошечная часть меня испытывает облегчение. Мне никогда не нравился этот план. Я никогда не хотела быть частью этого.

— Может быть, он гей, — говорит мой брат.

Он бездельничает у нашего бассейна, одетый в свои смехотворно короткие европейские трусы. Адриан любит демонстрировать свое тело. У него телосложение гимнаста: худощавый, мощный, широкий в плечах и узкий в бедрах. Несмотря на все время, проведенное на солнце, у него лишь намек на загар. Он светловолос, как и я: пепельно-русые волосы, кожа, которая зимой становится бледнее молока, а летом лишь слегка золотистая.

Мне всегда забавно смотреть на Адриана, потому что он ходячее, говорящее воплощение того, какой была бы моя жизнь, если бы я родилась мужчиной. Вместо этого он родился на две минуты раньше меня, перворожденный сын и наследник, а я последовала за ним — неожиданный близнец. Нежеланная девушка.

— Он не гей, — говорю я Адриану. — Я бы знала.

— Он должен быть, — настаивает Адриан. — Иначе как бы он мог устоять перед моей прекрасной младшей сестрой?

Он хватает меня за запястье и тянет к себе на колени, щекоча мои ребра там, где я наиболее чувствительна. Я вскрикиваю и отвешиваю ему пощечину, снова вскакивая.

Я люблю Адриана, и мне нравится его игривость. Он был моим лучшим другом с самого рождения. Но я бы хотела, чтобы он не вел себя так перед нашим отцом. Я чувствую, как холодные глаза папы сверлят меня. Я чувствую, как они касаются моей обнаженной плоти.

Я одета далеко не так откровенно, как мой брат, на мне скромный цельный купальник, накидка и сандалии. Тем не менее, я вижу, как губы моего отца скривились при виде моих голых бедер, где задрался свободный халат.

Моя ненависть к нему подобна контрольной лампочке с голубым газом, постоянно горящей глубоко в моих кишках. Она никогда не гаснет и всегда ждет, чтобы вспыхнуть с добавлением любого вида топлива.

Он ожидает, что я буду одеваться, как монахиня по дому, чтобы все его люди держали ухо востро. Но потом, когда приходит время использовать меня для чего-то… типо его маленького поручения прошлой ночью, тогда он рад одеть меня, как уличную шлюху.

Натягивая покрывало на ноги, я пытаюсь скрыть негодование в голосе, когда спрашиваю своего отца:

— Что бы ты хотел, чтобы я сделала?

Он на мгновение задумывается, верхняя губа все еще приподнята, как будто это я виновата, что Себастьян не позвонил. Как будто он не может доверить мне выполнение простейших заданий.

Он не хуже меня знает, что я не могу быть слишком очевидной. Галло умны. Если приманка будет слишком очевидной, они поймут. Кроме того, мужчины не хотят того, что им предлагают бесплатно. Они хищники. Им нужна охота.

— Мы найдем способ, чтобы ты снова столкнулась с ним, — говорит папа, недовольно хмурясь.

Он возвращается в дом, оставляя нас с Адрианом одних на террасе.

Облегчение, которое я испытываю в связи с его уходом, огромно.

Дома мне комфортно только тогда, когда мы с Адрианом вдвоем. Даже тогда я знаю, что кто-то может наблюдать за нами. Один из bratoks, одна из многочисленных камер по всему дому, или сам папа, стоящий у окна.

Или его Avtoritet Родион Абдулов. Дрожь пробегает по моей коже, когда я оглядываю двор в поисках его. Он старший лейтенант моего отца. Я ненавижу его почти так же сильно, как ненавижу папу. Я думаю о нем, как о папиной атакующей собаке: безжалостной, злобной и немного безумной.

Он всегда прячется поблизости, наблюдая за мной даже пристальнее, чем папа. Жаждет сообщить обо всем, что увидит. Я всегда чувствую, как его маленькие поросячьи глазки ползают по моей коже.

Но не в данный момент, слава богу.

Адриану не нужно беспокоиться ни о чем из этого. Он может сидеть в этом кресле, чувствуя себя совершенно комфортно под летним солнцем, одетый во что ему заблагорассудится.

Его не изучают так, как меня. У него гораздо больше свободы. Пока он следует правилам, он может делать все, что ему нравится в свободное время.

У меня нет ни минуты наедине с собой. Все, что я делаю, все, что я говорю, разбирается позже.

— Что случилось? — Адриан спрашивает меня.

— Ничего, — раздраженно говорю я. Я сбрасываю халат и сандалии и ныряю в воду.

Это бассейн олимпийских размеров, расположенный в великолепном оазисе цветущих деревьев и живой изгороди. Наш двор похож на то, что вы нашли бы за Версальским дворцом. Наш дом — храм из мрамора и стекла, полный роскоши, превосходящей все, что я когда-либо видела в Москве: полы с подогревом и вешалки для полотенец, холодильник размером с гардеробную, шкафы размером с целую квартиру.

И все же я презираю все это. Что хорошего в том, чтобы быть в Америке, если я также скована, как и дома?

Для меня здесь ничего не изменилось. Если уж на то пошло, здесь еще хуже. Потому что папа знает, что мы можем быть развращены индивидуализмом и гедонизмом Америки. Так что он только сильнее следит за мной.

Я надеялась, что мне разрешат посещать уроки музыкальной композиции в одном из многочисленных колледжей города, но он строго запретил это. Мой единственный вариант — практиковаться самостоятельно, как я делала раньше. Я не уверена, когда или где я смогу это сделать… папа пока отказался покупать пианино для нашего нового дома. Он продолжает отталкивать меня, действуя так, как будто делает это в награду за какое-то неопределенное поведение. Я думаю, ему нравится отказывать мне в том, что мне нужно, в одной из единственных вещей, которая делает меня счастливой.

Адриан тоже прыгает в воду, хотя я знаю, что он предпочитает загорать, а не плавать. Он гребет по всей длине бассейна, взад и вперед, в тандеме со мной. Когда я отталкиваюсь от стены и плыву спереди, он делает тоже самое. Когда я переворачиваюсь на спину, он подражает мне. Он самый быстрый пловец, хотя почти не тренируется. Он держится со мной в идеальном темпе, пытаясь подтолкнуть меня к соревнованию.

После нескольких кругов я действительно начинаю плавать быстрее. Конечно же, он остается рядом со мной. Несмотря на то, что я знаю, чем это закончится, я ускоряюсь еще больше, пока не отталкиваюсь от стены изо всех сил, проплываю половину бассейна под водой, затем бешено налегаю на стену, пытаясь обогнать его.

Пальцы Адриана касаются плитки на мгновение раньше моих, и он всплывает, ухмыляясь.

— Ооо… — говорит он. — В тот раз ты почти достала меня.

— Черт возьми, я это сделала, — усмехаюсь я. — Ты даже не пытался.

— Я немного пытался.

Мы оба держимся за край бассейна, тяжело дыша.

Смотреть в лицо моего брата — все равно, что смотреть в зеркало в доме смеха. Он не похож на отдельного человека. Он похож на меня, просто немного отличается.