Помоги проекту - поделись книгой:
К тому моменту мы уплыли далеко по озеру. Вдали от берега или любых других лодок. Если бы Пейдж был внимателен, он бы заметил, что мы не следовали обычному маршруту круиза.
Вода была бурной так далеко от берега. Это сильно раскачало лодку, отчего вино перелилось через край моего бокала. Я не притронулась ни к вину, ни к еде. Это была еще одна вещь, которую Пейдж мог бы заметить, если бы вместо этого он не был так отвлечен моей грудью.
Родион привязал Пейджа к стулу. Он снял ботинки и носки. Он достал набор резака с ужасными изогнутыми лезвиями и открыл около большого пальца Пейджа.
— Нееет! — Пейдж взвыл. — Пожалуйста! Я расскажу тебе все!
— Да. Ты расскажешь, — сказал мой отец, откусывая еще кусочек рыбы.
Он кивнул Родиону, и Родион со злобным щелчком сжал рукоятки резака. Палец Пейджа откатился по деревянной палубе.
В конце Пейдж признался во всем, что он рассказал своей дочери о бриллианте, потому что она увлекалась драгоценными камнями. Что однажды он даже позволил ей подержать его, после того как поклялась хранить тайну. Что Неро Галло соблазнил упомянутую дочь и убедил ее привести его в хранилище. Что она, вероятно, рассказала ему о бриллианте, спрятанном внутри.
— Пожалуйста, не причиняй ей вреда, — пробормотал он бледными от шока и потери крови губами. К тому моменту он потерял все пальцы на ногах и несколько пальцев на руках. — Это была не ее вина. Она не знала… она ничего не знала…
Я была вынуждена смотреть все это, и Адриан тоже. Он сел по другую сторону от меня, держа мою руку под льняной скатертью.
Мне хотелось кричать. Мне хотелось плакать. Но я не могла сделать ничего из этого, когда мой отец был так близко. Я не отрывала глаз от своей тарелки, жалея, что не могу заткнуть уши, чтобы не слышать криков боли Пейджа.
Уверенный, что он выучил каждую информацию, известную Пейджу, мой отец кивнул Родиону. Родион всадил пулю в затылок банкира. Затем он закончил удалять остальные пальцы Пейджа, а также вырвал его зубы, чтобы было труднее идентифицировать тело, если его когда-нибудь найдут. Он снял одежду с Пейджа, а также с телохранителей. Затем он взвалил тела и сбросил их через перила в озеро.
Матросы начали вытирать кровь с пола. Мой отец купил лодку и сам нанял персонал. Это еще одна вещь, на которую Пейдж, возможно, не обратил внимание, у каждого из сотрудников были татуировки Братвы на руках или шее, под накрахмаленными белыми рубашками поло.
Но большинство людей не очень наблюдательны. Даже в нашем мире, где из-за кратковременной оплошности тебя могут убить.
Когда лодка развернулась, чтобы направиться обратно к берегу, мой желудок скрутило. Мне пришлось встать и подойти к перилам, где я наклонилась, и меня вырвало в воду.
— Что случилось,
— Ничего, — сказала я. — Просто немного укачало.
— Пей свое вино, — сказал он. — Это поможет.
Я снова села, взяв тонкую ножку своего бокала дрожащими пальцами. Когда я поднесла бокал к губам, я увидела крошечную капельку крови, плавающую в вине, темную, как гранат, на фоне янтарного рислинга. Мой отец смотрел, так что мне пришлось это выпить.
Это все, что я вспоминаю, пока мой отец смотрит на меня своими ледяными глазами. Глаза, которые очень похожи на портрет Суворова, висящий на стене.
Мой отец служил в КГБ, в Оперативном управлении, в подразделении, которому поручено бороться с организованной преступностью. После того, как конкурент заблокировал продвижение по службе, мой отец уволился из агентства и вместо этого использовал то, чему научился, чтобы подняться по служебной лестнице Братвы. В течение трех лет он был одним из крупнейших боссов в Москве. Он приказал убить своего бывшего антагониста вместе с его семьей.
У папы военный склад ума. Он стратег. Он строит планы и выполняет их — безжалостно и безупречно. Он не кричащий гангстер, как Кристофф, эгоистичный и его легко перехитрить.
— Ты будешь продолжать встречаться с Себастьяном Галло, — повторяет он. — Но не отдавайся ему. Ты должна держать его голодным. Оставь его желать лучшего.
— Да, отец, — я киваю.
Моя девственность — всего лишь еще один инструмент в арсенале моего отца, то, что он отдаст в удобное для него время мужчине по своему выбору.
Я не буду иметь никакого права голоса в этом вопросе.
7. Себастьян
Я продолжаю приглашать Елену все чаще и чаще.
Она просит меня встречаться с ней в другом месте, вероятно, потому что не хочет, чтобы я получал от ее отца третью степень больше, чем нужно. Она сказала мне, что он знает, что мы встречаемся. Что радует, это могло бы разукрасить мое лицо, если бы мы тайком встречались за его спиной.
На самом деле, моя семья находится в неведении больше, чем ее.
Я знаю, Неро подумает, что я сошел с ума, встречаясь с дочерью нового босса Братвы, особенно когда наши прошлые конфликты не совсем улажены. Но он слишком занят развитием Южного Берега, чтобы заметить.
Пока я продолжаю заниматься своей частью семейного бизнеса, устраняя слабину после ухода Данте и занимаясь всем, чем не хочется заниматься моему отцу, никто не обращает особого внимания на то, чем я занимаюсь в свободное время.
Это свободное время все больше посвящается Елене.
Чем больше времени я провожу с ней, тем большего я хочу.
Я гуляю с ней по всему Чикаго, показывая ей город.
Я беру ее в Институт искусств и Институт Скульптуры "Облачные врата" в парке Миллениум. Мы ходим по магазинам на Великолепной Миле и посещаем зоопарк Линкольн-Парка. Я предлагаю отвести ее на смотровую площадку 360, зная, что она может отказаться, поскольку она не любительница высоты. Но, воодушевленная успехом нашей поездки на колесе обозрения, Елена соглашается поехать.
Мы поднимаемся на лифте на 103 этаж. Когда мы выходим, мы сталкиваемся со стеклянной стеной, а под нами раскинулся весь город. Мы так высоко, что это почти как находиться в самолете, а не в здании. Я показываю части города, которые я узнаю: пристани для яхт, река, район Линкольн-парка, который мы посетили два дня назад.
Елена смотрит вниз на город, ее глаза широко раскрыты.
— Отсюда все такое… большое, — говорит она. — Все в таком огромном масштабе.
— Ты чувствуешь себя крошечной из-за этого? — я спрашиваю ее.
— Это так… и не так. Это заставляет меня чувствовать себя незначительной… но также, как будто я могу чего-то добиться здесь. Как будто нет предела.
— Что бы ты сделала? — я спрашиваю ее. — Если бы ты могла что-нибудь сделать?
— Я не знаю… — говорит она, глядя вниз на расширяющуюся сеть улиц и высотных зданий. — Я думаю… я бы хотела пойти в музыкальную школу. Не как исполнитель, для сочинения. У меня в голове звучат мелодии… Хотела бы я быть лучше в их аранжировке и записи.
— Я хочу послушать, как ты играешь, — говорю я ей. Некоторое время мне было любопытно.
Елена краснеет.
— Я же говорила тебе, я давно не практиковалась. В нашем новом доме нет пианино.
— У меня есть, — говорю я.
Он принадлежал моей матери, и он все еще наверху, в ее музыкальной комнате. Никто больше не использует его, за исключением Аиды в редких случаях. Но я знаю, что мой отец никогда бы от него не избавился.
Удивительно, но его сегодня нет дома. Аида затащила его на какой-то ужин с Фергусом и Имоджен Гриффин и кучей людей из Чикагского литературного общества. Может быть, она думала, что ему это понравится, поскольку он один из самых начитанных людей, которых я когда-либо встречал. Или, может быть, она просто отчаянно хотела вытащить его из дома и подумала, что это хороший предлог.
Независимо от причины, это означает, что я могу показать Елене музыкальную комнату моей матери без необходимости неловкого представления.
— Ты хочешь показать мне свой дом? — Елена говорит.
— Да.
— Хорошо. Но сначала я хочу постоять в той стеклянной комнате, — говорит она.
Комната, о которой идет речь, подвешена к стене здания на высоте около 1300 футов. Пол полностью прозрачный, как и стены.
— Ты хочешь зайти туда? — говорю я с удивлением.
— Да, — твердо говорит она.
Когда мы приближаемся, я вижу, как по ее телу пробегают мурашки. Ее лицо бледное, а губы белые.
Я не хочу пытаться отговорить ее от этого, поэтому вместо этого я просто беру ее за руку, чтобы помочь выровнять ее шаги.
Она цепляется за мой бицепс, переставляя ноги, как будто боится даже поднять их. Шаг за шагом мы входим в комнату, пока не оказываемся полностью за пределами башни Уиллиса, паря в воздухе, и всего несколько дюймов оргстекла отделяют нас от бесконечной пропасти.
Елена выглядит так, будто вот-вот упадет в обморок. На ее лице в равной степени написаны ужас и восхищение.
— Я не знаю, почему это меня так пугает, — говорит она. — Рассуждая логически, я знаю, что это безопасно, сотни людей каждый день стоят здесь и не падают. Тем не менее, все мое тело кричит на меня.
Ее мышцы напряжены. Она заставляет себя смотреть вниз, даже когда прямо у нас под ногами проносится сажено-серый стриж.
Я не могу не быть впечатлен ее силой воли. Ее желанию раздвинуть собственные границы.
Обычно я делаю то, что для меня естественно. Я не часто заставляю себя делать противоположное тому, что мне нравится.
Наконец, Елена слегка вздыхает и говорит:
— Хорошо, теперь мы можем идти.
Она кажется спокойной и испытывающей облегчение, когда мы направляемся обратно к лифту.
— Может быть, ты просто мазохистка, — поддразниваю я ее.
— Я могла бы быть, — тихо говорит Елена. — Иногда, когда тебе отказывают в обычных удовольствиях… ты находишь другие способы развлечь свой разум.
Она упомянула тот факт, что ее семейная жизнь не была счастливой, хотя она не часто рассказывает мне подробности. Она предпочитает говорить о своем брате, которого она обожает, а не об отце.
Я хочу узнать о ней все, но она хитрая, как коробка с головоломкой, где нужно идеально сложить каждую деталь, чтобы она открылась. Часто, именно тогда, когда я думаю, что мы становимся ближе друг к другу, она снова отстраняется.
Я могу сказать, что ей потребуется много времени, чтобы по-настоящему довериться мне.
Я отвез Елену в дом моей семьи на Мейер Авеню. Это массивный старый викторианский особняк на сильно поросшем лесом участке. Деревья вокруг растут так густо, что при приближении к дому видны только отдельные фрагменты. Детали, которые ты можешь видеть, выглядят не особенно впечатляюще, фронтоны прогибаются с возрастом, а деревянная отделка нуждается в покраске. Окна в свинцовых переплетах выглядят таинственными и темными даже днем.
Но для меня это самый красивый старый дом, который только можно вообразить. Каждая частичка этого дома. Я люблю скрипы и стоны, аромат пыльных штор и промасленных деревянных полов.
Я паркуюсь на улице, чтобы завести Елену внутрь через парадную дверь, а не через подземный гараж. Мы прогуливаемся по палисаднику, в котором полно кустов ароматной сирени, черных вишневых деревьев и самшитовых кленов. Каменная кормушка для птиц отражает круг неба, как зеркало.
Деревянные ступени провисли, покрытые облетевшими цветами сирени. Когда мы раздавливаем их ногами, поднимается этот сладкий аромат, теплый и летний.
— Ты всегда жил здесь? — Елена спрашивает меня.
— Всю мою жизнь. Пока я не переехал в кампус учиться.
— Каково было учиться в колледже? — Елена спрашивает меня. — Прямо как в фильмах?
Я размышляю. До этого месяца я бы сказал, что это было самое счастливое время в моей жизни: я был окружен друзьями, знаменит в своем колледже, занимался любимым видом спорта и почти не обращал внимания на свои занятия. Вечеринки каждые выходные и игры, к которым я относился со всей серьезностью тотальной войны.
Но теперь… все это начинает казаться немного глупым. Я был ребенком, играл в игру. Упиваясь всеобщим вниманием.
Я думаю обо всех этих «дай пять» и похлопываниях по спине, и они больше не кажутся особенно ценными.
Теперь я думаю, что предпочел бы одобрение только одного человека… если бы это был правильный человек.
— Да, это было как в кино, — говорю я ей. — Только еда в кафетерии еще хуже, чем ты думаешь.
Елена улыбается. Она уже узнала, как сильно я люблю поесть.
— Это, должно быть, было тяжело для тебя, — говорит она.
— Так и было. Я почти умер.
Я открываю входную дверь. У меня все еще есть ключ. У всех детей Галло есть ключи. Это всегда будет нашим домом, куда бы мы ни отправились.
— Без охраны? — Елена говорит удивленно.
— Здесь есть сигнализация и камеры, — говорю я ей. — Но у нас нет постоянной охраны.
Она хмурится.
— Твой отец живет здесь один?
— С нашей экономкой.
Я зову Грету, но она не отвечает. Она, вероятно, пошла за продуктами, пользуется возможностью побродить по своим любимым магазинам, пока моего отца нет дома.
— Очень жаль, — говорю я. — Я хотел, чтобы ты с ней познакомилась.
Елена по-прежнему выглядит неуютно из-за отсутствия у нас безопасности, возможно, потому, что дом ее отца все время так тщательно охраняется. Возможно, она права. Когда Данте и Неро жили здесь, это не вызывало беспокойства. Но у нас есть много старых врагов, которые, возможно, все еще затаили обиду.
Я провожу ее по главной части дома — старинной гостиной с портретами давно умерших предков. Библиотеку моего отца, в которой собраны все книги, которые он когда-либо читал.
Затем я показываю ей свою старую комнату, оклеенную плакатами, подписанными Коби Брайантом и Джоном Стоктоном.
— А как насчет Майкла Джордана? — говорит она, поднимая бровь в мою сторону.
— Постера нет, но у меня есть одна из его карточек.
Я показываю ей свою баскетбольную карточку Fleer 1987 года.
Поделиться книгой: