Тяжелая корона

Она умолкает.

— Ты пришла сюда, — говорю я Елене. — Не в Нью-Йорк, но Чикаго чертовски близко.

Елена медленно кивает.

— Да, — говорит она. — Возможно, ей здесь понравилось бы.

Весь день прошел, пока мы гуляли по ярмарке. Мы подошли к концу, и мы далеко ушли от грузовика.

— Ты хочешь взять такси обратно к машине? — я спрашиваю Елену.

— Нет… — говорит она, глядя перед нами на берег озера. — Что это там, наверху?

Она указывает на колесо столетия в конце Военно-морского пирса.

— Ты хочешь прокатиться на нем? — я спрашиваю ее.

С легким оттенком нервозности она говорит: — Да.

— У тебя еще не болят ноги? — я смотрю вниз на ее сандалии.

— Нет, — говорит она, качая головой.

Мы идем вдоль Военно-морского пирса, через парк и магазины, останавливаясь только для того, чтобы купить билеты. Я вижу, что Елена выглядит все более и более встревоженной, чем ближе мы подходим, когда массивное колесо возвышается над головой. Только когда мы забираемся в машину, она признается:

— Я немного боюсь высоты.

— Тогда почему ты хочешь прокатиться на нем? — я спрашиваю ее.

— Потому что это выглядит красиво! — яростно говорит она.

Когда наша кабинка начинает подниматься в воздух, ее лицо становится бледнее, чем когда-либо. Но она смотрит в окно на вид на озеро, окруженное по западному краю высотными зданиями.

Кабинка слегка покачивается, когда колесо останавливается и трогается с места, позволяя большему количеству людей забираться. Елена подпрыгивает, хватая меня за бедро. Ее ногти впиваются в мою плоть даже через джинсы, но я не возражаю. Я кладу свою руку поверх ее и нежно массирую, пока она не расслабляется.

Чтобы отвлечь ее, я говорю:

— Ты знаешь, что первое колесо обозрения в мире было построено здесь, в Чикаго.

— Это так? — спрашивает она.

— Да, для Всемирной выставки в… я хочу сказать… 1893 году? Они пытались превзойти Эйфелеву башню.

Елена поднимает бровь.

— Эйфелеву башню трудно превзойти.

— Да, — я усмехаюсь. — Но она не двигается.

Сейчас мы почти на самом пике. Движение снова останавливается, и мы смотрим на воду. Солнце садится. Все небо становится оранжевым, облака серыми, как дым, а солнце — горящим кругом над водой. Волны, набегающие на берег, темно-синего цвета с белым на концах. Это выглядит так неземно, что мы оба молчим, просто глядя сквозь стекло.

— Смотри, — говорит Елена, указывая. — Звезда.

Звезда слабая, просто мерцает в самой темной полосе неба.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Елену. Отблески заката горят на ее коже, окрашивая ее в золотой цвет. Ее глаза выглядят светлее, чем обычно, бледные, как лаванда, и блестят под темными ресницами. Ее губы приоткрыты.

Я наклоняюсь и целую ее. Как только наши губы встречаются, колесо приходит в движение, и мы падаем вниз, по другую сторону круга. Движение медленное, но мое сердце подскакивает к горлу, и я обхватываю ее лицо обеими руками, чтобы наши рты оставались плотно прижатыми друг к другу.

Елена делает тоже самое, ее длинные, тонкие пальцы запутались в моих волосах. Она крепко целует меня, ее губы имеют вкус сахарной пудры с легким привкусом шоколада.

Поцелуй продолжается и продолжается. Я сажаю ее к себе на колени, чтобы она оседлала меня. Движение заставляет нашу маленькую кабинку раскачиваться взад-вперед, но Елена, похоже, не возражает. Мои руки крепко обнимают ее, а ее — меня, из-за чего кажется, что ничто не сможет причинить нам вреда, даже если мы упадем с высоты ста футов.

Я никогда не был так поглощен поцелуем. Весь мир вокруг нас исчез. Нет ничего, кроме этой кабинки, полной закатного света, и наших двух тел, прижатых друг к другу.

Затем кабинка резко останавливается, и служащий открывает дверь.

Мы с Еленой отрываемся друг от друга, удивленные. Поездка окончена. Мы пропустили все, потерявшись в поцелуе.

Когда мы выбираемся из колеса обозрения, я говорю:

— Извини за это, я не хотел отвлекать тебя все это время.

Если бы я не знал лучше, я бы подумал, что Елена покраснела.

— Я не возражаю, — говорит она. — На самом деле… это было идеально.

Может быть, мне стоит подождать и спросить ее об этом позже, через смс, чтобы не ставить ее в неловкое положение. Но я ничего не могу с собой поделать.

Я говорю:

— Ты пойдешь со мной еще на свидание? На этот раз бесплатно?

Я говорю это легко, как будто шучу. Но мое сердце колотится о ребра.

Елена тихая. Я могу сказать, что она что-то прокручивает в голове. Я надеюсь, ей интересно, как на это отреагирует ее отец, а не пытается решить, нравлюсь я ей или нет.

Наконец она говорит своим низким, трезвым голосом:

— Я не уверена, что это хорошая идея, Себастьян.

— Я знаю, что это не так. Но ты хочешь? — я спрашиваю ее.

Она смотрит на меня, эти прекрасные глаза все еще светятся в угасающем свете.

— Да, — говорит она также яростно, как говорила мне, что хочет покататься на колесе обозрения. — Я действительно хочу.

— Тогда не беспокойся о своем отце, — говорю я. — Я большой мальчик. Я могу позаботиться о себе.

6. Елена

Когда Себастьян высаживает меня у моего дома, на улице уже совсем темно. Родион Абдулов открывает мне дверь. Он молчалив, как всегда. Родиону по неизвестным причинам отрезал язык его бывший босс из Братвы. Мой брат говорит, что Абдулов раньше был веселым и саркастичным, пока не пошутил в неподходящий момент, и его босс не наказал его, чтобы он никогда больше не мог говорить. Но моему брату нельзя доверять, когда дело доходит до того, что он позволяет правде встать на пути хорошей истории.

Я, конечно, не могу представить, чтобы Родион когда-либо шутил. Я никогда не видела, чтобы он улыбался, и в исполнении приказов моего отца он не просто послушен, он ревностен. Я думаю, ему нравится жестокость.

Сегодня его молчание кажется особенно осуждающим. Я всегда чувствую, что у меня неприятности, когда прихожу домой, независимо от того, что я делала, пока отсутствовала.

Мой отец работает в своем кабинете, по правую руку от него стоит стакан виски. Он затягивается одной из тех толстых кремовых сигар, которые пахнут ванилью и кофе. Это не неприятный аромат, но он заставляет меня нервничать, как и все знакомые элементы этого офиса: тяжелые кожаные кресла, стол из темного эбенового дерева и портрет генералиссимуса Александра Суворова на стене. Суворов — герой моего отца, он не проиграл ни одного крупного сражения за всю свою военную карьеру. Им восхищался даже Наполеон.

Светлые глаза моего отца смотрят на меня сквозь пелену голубого дыма.

— Как прошло ваше свидание? — он спрашивает.

— Прекрасно, — коротко отвечаю я.

— Что-нибудь примечательное?

— Нет, — я качаю головой. — Мы просто ходили на уличную ярмарку.

Просто уличная ярмарка. Просто самый приятный день в моей жизни.

Я чувствовала себя такой свободной и счастливой, проходя сквозь весь этот цвет и шум, видя все те странные и необычные вещи, которых я никогда раньше не видела.

Я привыкла, что рядом со мной ходят большие мужчины в качестве моей охраны. Но с Себастьяном все было по-другому, его не было рядом со мной. Он был там со мной. Показал мне каждую красивую или интригующую вещь, которую я пропустила, объяснил все, чего я не поняла. Развлекал меня шутками и разговорами.

Я недооценила Себастьяна. Я предполагала, что он будет избалованным американским мафиози — высокомерным и самонадеянным, но в конечном счете мягким. Чем больше времени я провожу с ним, тем больше я вижу, что Себастьян совсем не высокомерный или самонадеянный. На самом деле, он проницательный и довольно уважительный.

И я также не думаю, что он мягкий. Иов не сдерживался, когда они дрались, Себастьян выбил из него все дерьмо. Плюс то, как он предлагал за меня цену на аукционе… он делал это не для того, чтобы покрасоваться. Он увидел, что хотел, и он пошел за этим.

Конечно, я не собираюсь ничего из этого говорить своему отцу.

Я чувствую, как он изучает меня, его глаза сверлят мое лицо, как будто он может видеть сквозь мой череп мысли, кружащиеся внутри.

— Ты будешь продолжать встречаться с ним, — приказывает он.

В любом случае, это то, что я хочу сделать. Но не потому что так приказывает мой отец. Не под его наблюдением, как часть его плана.

Я точно не знаю, в чем заключается его план. Он не делится со мной подробностями. На самом деле, он наслаждается тем, что скрывает его. Мне запрещено находиться в комнате, пока он проводит стратегические занятия со своими главными лейтенантами и моим братом.

Однако я знаю о его бизнесе больше, чем он думает. Я умная и наблюдательная. Я не прячусь и не шпионю, как Родион, но все равно кое-что слышу.

Адриан тоже мне кое-что рассказывает. Или, по крайней мере, он рассказывал. Чем ближе мой отец втягивает его в бизнес, тем больше Адриан отдаляется от меня. Иногда между нами все также, как раньше. Но иногда это не так.

Что бы папа ни приготовил для Галло, это не к добру.

Я видела выражение его лица, когда он говорил об итальянской и ирландской мафии. Он в ярости от того, как они оскорбили Братву. Они украли нашу территорию и сокрушили наш бизнес. Они убивали наших людей.

Фергус Гриффин застрелил Колю Кристоффа в театре Харрис, а затем использовал свои политические связи, чтобы выйти сухим, не оглядываясь. Это можно было простить… в конце концов, Кристофф был высокомерным дерьмом, который думал, что может справиться с двумя самыми могущественными семьями в городе, не обеспечив должным образом свой союз с польской мафией.

Но затем Галло украли Зимний Бриллиант.

Это оскорбление, которое никогда нельзя забыть.

Этот камень имеет почти мифическое значение для братвы. Вокруг него вращаются всевозможные слухи и легенды. Считается, что он приносит удачу любому, кто им обладает. Однако однажды утраченная удача оборачивается крахом.

Я не верю в проклятия. Но это правда, что вскоре после того, как камень был украден у царя Николая II, вся его семья была казнена революционерами.

С тех пор бриллиант переходил от владельца к владельцу. От вора к коллекционеру, от коллекционера к олигарху. Наконец, он была возвращен Эрмитажу в Санкт-Петербурге.

Это почти безупречный голубой бриллиант в пятьдесят карат, почти бесценный, хотя, конечно, когда люди хотят что-то продать, они всегда согласятся на какую-то цену.

Братва знала, что камень у Кристоффа. Он украл его из музея. Он притворился, что это не так, но ты не можешь держать что-то подобное в секрете. Он использовал одного из своих лейтенантов в ограблении, не сказав ему, что они крадут. Время кражи было очевидным, и лейтенант постоянно держал глаза открытыми, ища, где Кристофф спрятал его в своем доме. Однажды он мельком увидел его в личном сейфе Кристоффа, когда он выкладывал наличные. Вероятно, Кристофф знал, что камень был замечен, потому что, когда он умер вскоре после этого, и его помощники очистили его сейф, бриллианта нигде не было.

Потребовалось еще несколько месяцев, чтобы проследить, куда он его положил. Как дурак, он отдал его постороннему человеку: Рэймонду Пейджу, человеку, который управлял банком «Альянс» в Чикаго. Он положил его в хранилище, которое должно было быть непроницаемым. Но, конечно, у каждого хранилища есть свои слабости. В данном случае этой слабостью был Неро Галло.

Правду узнал мой отец. Он пригласил Пейджа в вечерний круиз по озеру Мичиган. Он действовал так, как будто хотел возобновить деловые отношения Братвы с Альянс Банком, теперь, когда он заменил Кристоффа на посту главы.

Я была там той ночью вместе со своим братом, возможно, чтобы успокоить Пейджа. Чтобы все выглядело, как светское мероприятие.

Пейдж чувствовал себя не в своей тарелке. Он привел с собой двух телохранителей, отобранных по росту и запугиванию, и оба вооруженных.

Пока мы все наслаждались ужином из вареного палтуса и прекрасного сухого рислинга, Рэймонд Пейдж начал расслабляться. Что еще более важно, его охрана тоже расслабилась.

Родион предложил им сигареты с примесью опиума. Препарат подействовал быстро. Этого было недостаточно, чтобы убить их сразу, но это замедлило их до такой степени, что Родиону и Иову было легко всадить пули им в лоб, прежде чем они смогли вытащить оружие.

Их тела упали на палубу, и Пейдж уронил вилку на тарелку, его соус бешамель брызнул на мою обнаженную руку. Я сидела прямо рядом с ним, и эта поза меня основательно раздражала, поскольку позволяла ему заглядывать мне под платье всю ночь напролет.

Теперь он смотрел куда угодно, только не на моего отца, на его лице застыл ужас.

Он начал бормотать и умолять, пытаясь объясниться.

— Это была не моя вина! Я не давал им никакой информации, они взломали хранилище! Они украли камень! Я не имел к этому никакого отношения, я не…

Мой отец оставался совершенно спокойным и даже продолжал есть палтуса размеренными порциями.

— Кто его украл? — он спросил.

— Это был Неро Галло! — Пейдж плакал. — Я уверен в этом. Он пришел в хранилище за неделю до этого. Он смотрел на схемы, камеры…

— Где сейчас камень?

— Я не знаю! — Пейдж застонал. — Я искал. У меня есть деньги в сотне мест, взятки, если кто-нибудь может сказать мне, куда он делся…

Мой отец проигнорировал это, поскольку, очевидно, усилия Пейджа ничего не давали.

— Как Неро Галло узнал о камне? — он потребовал.

Вот тут Рэймонд Пейдж заколебался. Он не хотел сообщать эту конкретную информацию. Возможно, именно тогда мой отец решил помучить его. Или, может быть, он планировал сделать это в любом случае.