Обручённые Хаосом

— Если тебе так хочется поговорить о моём папочке — обратись к психотерапевту. А мне, знаешь ли, ещё пять лет назад остохренело быть призовой бочкой мёда, которую два косолапых альфа-имбецила не могут поделить между собой! Не то чтобы тебя хоть когда-то волновали мои чувства и моё мнение — ты даже сейчас только и можешь, что вымещать на мне свою детскую обиду на нашего отца.

Это я-то вымещаю обиду? Я, а не Реджина, пяти минут не выдержавшая, чтобы не вспомнить о каких-то там блондинках?

— Меня всегда интересовало твоё мнение! Я, подери Хаос, любил тебя! — взорвался я, чувствуя невероятную злость. — С самого твоего рождения я только и делал, что пытался тебе угодить, возился с тобой… Да вся семья с тобой возилась! Очевидно — зря! Повзрослей, Джинни, мир охуенно сложный, он не вертится вокруг тебя!

Мои слова Реджину задели — вон как уставилась, точно примеривается кусок отожрать.

— Я и впрямь выслушиваю это от тебя? — выдохнула она, явно стараясь под насмешкой замаскировать возмущение и гнев. — Ох, Хота, ты так старательно корчишь из себя крутого мужика в костюме за две штуки талеров, но я вижу лишь прежнего инфантильного мальчишку, который сам не понимает, чего хочет! — она сокрушённо покачала головой. — Ты совсем не изменился. Совсем. Видят боги, я далека от идеала, но из нас двоих повзрослеть нужно не мне.

— О, я знаю, что хочу, кисонька! — зло огрызнулся я, в последний момент выкручивая руль, чтобы повернуть в сторону нашей медвежьей резервации. — А хочу я тебя. Вот сюрприз, не так ли? Всегда хотел, Джинни, с твоих четырнадцати! Ещё не тошнит от отвращения? Нет?

— Я прекрасно понимаю, что для нас обоих это было сложно. Вряд ли я бы вообще с тобой разговаривала, если бы не понимала!.. Знаю, ты всегда метил в прокуроры, а я была намного младше тебя… Но вот сюрприз, медвежонок: четырнадцать мне было не всегда!

— Поверь мне, это я заметил!

— Ни хера ты не заметил, Хота, — холодно возразила Реджина. И, подавшись ближе ко мне, продолжила севшим от злости голосом: — Ты, должно быть, так наслаждался своей пра-авильностью, что ни разу даже не предположил, каково было мне. По-твоему, я не мучилась? Не хотела на тебя наброситься? Или, может, считаешь, что во всём Грейморе я не нашла бы того, кто трахнул бы меня как следует?

О, уж в этом я ни капли не сомневаюсь — желающих всегда было хоть отбавляй. Она не давала повода, ни разу, это верно, но мне… мне хватало только представить, как кто-то прикасается к ней, трогает её, лезет туда, куда я не осмеливался. Да я даже сейчас готов разорвать любого, кто вздумает посмотреть на неё иначе, чем просто на красивую незнакомку. Интересно, понимает она это?

Понимает, конечно… только вот ничуточки не боится. Ни меня, ни моей ярости, ни моих желаний. Никогда не боялась, думая, что я просто не желаю потакать её капризам. Не боится и теперь. И это ой как глупо.

— Лучше замолчи.

Реджина, разумеется, не замолчала. Не стоило даже и надеяться.

— Что, разве я не была охренеть какой горячей малолеткой? Да у меня могло быть по одному парню на каждый день недели, стоило мне только пальцем поманить! Но неужели я бы так с тобой поступила? Нет, Хота. Нет, твою мать. Я бы никогда не опозорила тебя так, как опозорил меня ты. Ни за что бы не допустила, чтобы вся наша мохнатая шобла тыкала в тебя пальцами и болтала обо мне у тебя за спиной, — она шмыгнула носом, и я, как ни злился, вмиг ощутил себя самым большим мудаком на свете. Взглядом же так и прикипел к пустой дороге. Если увижу, как она плачет — ни за что не смогу сохранить лицо. — Я всегда была верна тебе, Хота. Даже в мыслях не допускала, что можно быть с кем-то кроме тебя. Почему же ты так обошёлся со мной?

— Потому что у меня был гон!

Не выдержал, ударил по тормозам. Кар, не вынеся такого издевательства, предсказуемо заглох. Не надо было, Хота, ну зачем ты это ляпнул?..

21

Прошло не то секунд пять, не то целая вечность, прежде чем она наконец-то подала голос:

— По-твоему, я этого не знала? У меня тигриный нюх, а ещё очень неплохие мозги. Это только ты вечно пытался делать из меня дуру…

— Что ты знала? Что, Джинни?! — я развернулся к ней, вцепился в плечо, силой развернул к себе. — Знала, что такое секс со взрослым озверевшим мужиком в гоне? Я был старше тебя, сильнее тебя, я мог навредить тебе! И навредил бы, уж не сомневайся!

Реджина рассмеялась — тихо так, надрывно. Лучше б ревела и дальше.

— Ради тебя я вытерпела бы вещи куда хуже, чем пара синяков, — выдохнула она, поглаживая мои нервно подрагивающие пальцы. Совсем как раньше, когда я ещё ни в какую не мог совладать со своим паскудным нравом, и лишь она могла меня утихомирить. — Кто вообще сказал, что я против синяков и грубости? Ах, Хота, если бы ты хоть раз спросил… Но тебе никогда не было дела до моих желаний. О чём речь, если ты при всех назвал меня своей парой, а в гон пошёл к другой женщине?

— Да чтоб тебя, неужели ты думаешь, я этого хотел?..

— Да у меня уже вот где твои хотелки, Маграт! До сих пор за них расплачиваюсь! — рявкнула Реджина, отцепив мою руку от своего плеча и в омерзении отпихнув. — О, ты боялся мне навредить? Но ты ведь навредил! Так навредил, как никто и никогда не смог бы при всём желании! Предал меня! Ославил меня легковерной дурой на весь Моэргрин, кинул перед самой течкой!

— Я помню, — только и смог процедить я, уже с трудом не скатываясь на рычание. Мысль о том, что она уже была почти моя, что я не дотерпел каких-то пару недель, до сих пор невыносимо жжёт нутро. — Думаешь, я мог всё это забыть? Думаешь, не хотел бы всё исправить?

— Думать надо было, когда решил запихнуть член в ту шалаву, — отрезала Реджина. — А теперь сколько угодно ищи себе ещё оправдания, обвиняй меня, папу и всех вокруг, но это не изменит того, что ты повёл себя как распоследняя скотина.

Этого я не смог стерпеть — все попытки держать себя в руках пошли прахом. Удивительно, как не завёл машину тут же, не погнал со всей дури, чтобы побыстрее доехать до дома Изары и Шандара и выкинуть Джинни с пассажирского кресла. Вместо этого я вышел, со всей силы хлопнул дверью.

Не ходи. Умоляю, Джинни, не ходи за мной, дай перебеситься, я умею, я научился…

Она вышла. Все ещё кутающаяся в мой пиджак, в коротком платьице и на совершенно безумных каблуках, которые не каждая девушка с её ростом отважится напялить.

— Я никогда, слышишь, никогда не винил тебя за свою измену! — прорычал, уже не пытаясь сдерживаться. — Какой вообще непроходимой дурой нужно быть, чтобы вообразить такой бред? Да, я скотина, и да — я, блядь, до смерти жалею обо всём, что сделал тебе! Девочкам вроде тебя вообще стоит держаться подальше от мудаков вроде меня. Но знаешь что, Джинни? Это не я, едва появилась проблема, побежал мстить за своё поруганное достоинство. Легче-то хоть стало, м?

— Легче? Нет, ни капельки. Но я всё равно не жалею, что переспала с Дереком. Пусть мне было больно, плохо и гадко, но… оно того стоило. Потому что ты это заслужил. Потому что именно так я тогда видела справедливость — если ты вовсе не принадлежишь мне, то я должна отобрать у тебя то, что ты так хочешь заполучить. И знаешь что, Хота? — тут она мстительно улыбнулась, хотя глаза её были полны слёз, а губы заметно дрожали. — У меня это прекрасно вышло, раз ты до сих пор бесишься.

— Бешусь, — честно признался я, стараясь отогнать противные мысли о моей девочке, безбожно меня сейчас обманывающей.

Она жалеет. Обо всём, что произошло, о том, что сделал я, и о том, что сделала она сама. А вот я и впрямь мудак. Несдержанный, грубый, не умеющий следить за языком, а в былое время — и за своим членом. Что ты только во мне нашла, Джинни?

— Бешусь от того, что полюбил тебя. Сломал тебя, испортил всё между нами. Надо было держаться от тебя подальше, не слушать весь этот бред про предназначенных, ну или кем мы там являемся… Надо было избавить всех нас от проблем и сделать так, чтобы ты вовсе перегрызла мне глотку.

Сам не знаю, на что надеялся. То ли на тигриные зубищи в заднице, то ли на то, что она наконец развернётся и уйдет.

Да только Джинни — с виду вроде бы прежней, но подчас будто совсем незнакомой, — все мои хотелки до фонаря.

— Как ни жаль в этом признаваться, но я никогда не смогла бы перегрызть тебе глотку, — проговорила она негромко, с обманчивым спокойствием. — Я люблю тебя, Хота. Всё ещё люблю, даже после всего дерьма, что ты натворил. По правде говоря, я просто не знаю, как это — не любить тебя.

Это стало последней каплей.

Я ведь зарекался, клялся и божился, что никогда и ни за что. Обещал себе, что всё это пройдёт, что закончится эта больная тяга к ней. Пусть не сразу, пусть придётся выжрать добрый бочонок гномьего варева, прежде чем отпустит, да перебрать всех местных красоток — благо их в Грейморе достаточно и без Джинни, какой бы исключительной она себя ни воображала.

Зарекался. Однако за руки её схватил с такой силой, как не хватают женщин. Только соперников, равных себе. Ничуть не нежно толкнул спиной к кару, наверняка сделав больно. Пожалею потом. Её или себя — так сразу и не поймёшь. А сейчас всё мои мысли разом устремились к обнажённой шее, в которую хотелось впиться не только из безумной любви к Реджине. Из желания сделать с ней хоть что-то. Чтобы она пахла мной, чтобы не могла стереть с кожи мой запах… чтобы ничего не могла, кроме как думать обо мне, пусть даже с ненавистью и очередной обидой.

Она меня любит. Все ещё любит.

Не знаю как, но я стерпел. Мазнул губами по нежному горлу, чуть царапнул клыками; руки заломил за спиной, на мгновение поймал испуганный взгляд ярких глаз.

Да, киса, я сильнее тебя. Всегда был и буду, о чём и пытаюсь тебе сказать, от чего пытаюсь уберечь. От своей силы, от злости, от склонности к насилию.

Я ведь обязательно наврежу тебе, не сейчас, но…

Сейчас я могу только склониться над ней, впиться в губы болезненным, смелым, ничуть не нежным поцелуем. Какая там ласка? Даже памяти о юной девочке, что когда-то была для меня всем, не осталось. Только самка, которую я хочу. Хочу её губы между своими. Хочу её рот, в который бесцеремонно врываюсь языком. Хочу биение её сердца, заполошное, неровное. Хочу сорванного дыхания, жалобного стона, когда кусаю её губы, неприлично пухлые и сладкие.

Ну давай же, Джинни, сопротивляйся!

Джинни, на мою беду, сопротивляться и не думала. Упёрлась было ладонями мне в грудь, больно прикусила нижнюю губу; тут же прижалась вплотную, тёплая и гибкая, и ответила на поцелуй — да так, что я мигом засомневался, кто здесь несчастная жертва. Не положено жертвам быть такими пылкими, требовательными и жадными до ласки. И льнуть всем телом, без слов умоляя о большем, тоже никак нельзя.

Но самое невыносимое — то, как она пахнет. Сладкий, густой и пряный аромат возбуждения ни с чем не спутать: Джинни хочет меня так же сильно, как я её. Влажная и горячая. Уже совсем готовая для меня. Наверняка вовсе даже не возражающая, чтобы я разложил её прямо на капоте…

Ладно, тут я уж чересчур размечтался. Стоило только запустить руку под непотребную юбчонку, погладить нежную кожу на внутренней стороне бедра, как Реджина отстранилась и зыркнула на меня в эдаком изумлённом негодовании.

— Ну и что мы, по-твоему, делаем? Я тут с тобой ссорюсь, между прочим!

Очень смешно. Как будто можно ссориться с ней такой — зацелованной и растерянной, бессовестно красивой и откровенно жаждущей меня. Разве только под дулом пистолета.

— Вообще-то я первый начал, — возразил я, с трудом, но всё же заставляя себя переместить руки на более приличное место. Обхватил талию, упёрся своим лбом в её. Собирался прощения попросить, искренне, спокойно, без налёта ссоры, но зачем-то ляпнул совсем другое: — На тебе что, нет белья?

— Как можно спрашивать у девушки такие вещи?! — ужаснулась Реджина, картинно заломив брови. Боги, я уже и забыл, какая она кривляка. — Разве так поступают приличные альфы? Если так интересно, возьми да проверь.

Нет, ну это уже откровенная провокация. И я бы — каюсь, виновен! — непременно повёлся, если бы она тут же не пробормотала:

— Облом, медвежонок. К нам навстречу кто-то едет, и я прямо ну совсем не догадываюсь, кто бы это мог быть.

Я ничего не слышал, но поверил на слово — у Реджины как у кошки слух куда острее, чем у меня. Да и «совсем не догадалась» она тоже наверняка правильно: я сам-то готов месячный оклад поставить, что её ретивый папочка уже по обыкновению в курсе всех событий.

22

Дядюшкин тяжеловоз, самое то для местных дорог, показался на дороге через пару минут. Ехал быстро, я едва успел отойти от Джинни на шаг. Нехотя. Зверь внутри злобно заревел, взбешённый тем, что его снова лишили так нравящейся ему самки. Я и сам был готов зареветь, но только и смог, что посмотреть на растерянную Реджину. Медвежий зуб даю — она бы с радостью осталась сейчас только со мной. Быть может, снова поссорилась бы. Или поцеловала. Чего она не хотела точно, так это объясняться перед Шандаром. Который, едва выметясь из своей колымаги, тут же уставился на меня так, что кто другой немедленно бы скакнул на тарелочку и сервировал сам себя.

— Хота, — начал он обманчиво добродушным тоном, — я готов не спрашивать, что ты и моя дочь делаете посреди шоссе в три часа ночи. По правде говоря, я уверен, что не хочу знать. Но какого хрена ты ей сделал, что она вся зарёванная и выглядит так, словно по ней каток прошёлся?

Что он вообще?.. Да как он смеет? Я подался было вперёд и зло оскалился, но тут мне на грудь легла узкая ладошка, вынуждая замереть в замешательстве.

— Хота, ты не будешь рычать на отца. Уймись. Сейчас же, — строго отчеканила Реджина, жуть как напомнив мою маму. И тут же отвернулась к Дару. — Пап, ну что ты несёшь вообще?! Это же Хота, он никогда бы мне не навредил! А если бы даже попробовал — вмиг бы расстался с причиндалами.

Хотел бы я поспорить, но что-то подсказывает — да, расстался бы. Трогательная маленькая кошечка вмиг оборачивается злобной тигрицей, когда ей это надо.

И в обратную сторону оно тоже работает. Прямо сейчас я могу воочию в этом убедиться.

— Папа, инквизиторы забрали Олли! — Реджина бросилась к Дару, который тут же растерял весь свой грозный вид и машинально приобнял её, заставив меня невольно стиснуть зубы. — Пожалуйста, сделай что-нибудь! Ты же знаешь, Олли очень хороший, добрый, и он столько для меня сделал, и…. Он виновен только в том, что у него магия не того цвета! Это так нечестно!

— Я знаю про Олли, милая, — пробормотал Дар, погладив её по голове, точно котёнка. — Сделаю всё, что в моих силах. Обещаю, мы скоро его вытащим.

Я ведь прекрасно понимал, что Джинни просто решила растащить нас с Даром по углам, чтобы мы не сцепились. И довольно грамотно это провернула, не могу не отдать должное.

Но я всё равно разозлился и, что уж там, по-глупому обиделся. Стоило только папочке нарисоваться в поле зрения, она тут же бежит к нему — не ко мне, а к нему, к другому альфе! — и просит за своего грёбаного мажонка, в котором, похоже, души не чает.

— Не сделаешь, — заверил я. — Видишь ли, Дар, уголовники — не твоя специализация, а моя. И мне, вот уж увы, хороший и добрый оленёночек не так чтобы нравится. А за попытку воспользоваться своим сомнительным блатом ты сам угодишь за решетку. За сговор, подкуп или что ты там ещё любишь.

Дар прекрасно владел собой, тут уж впору позавидовать. Вместо того чтобы наброситься на меня, он лишь рассмеялся.

— Мальчик мой, яйца курицу не учат. Зачем мне кого-то подкупать, когда верховный инквизитор — мой старинный друг и собутыльник? Одна просьба — и делом Оливера он займётся самолично. Да и без просьб можно обойтись: Виттар пока ещё в своём уме и не станет почём зря держать за решёткой сына Палача. Всё провернут быстро, профессионально и абсолютно законно. Ну что, мы уже выяснили, у кого хрен длиннее? — мой дядюшка ухмыльнулся донельзя самодовольно, выбесив меня до кровавых медведей перед глазами — и плевать, что точно так же обычно делаю я сам. — Тогда доброй ночи, ваше прокурорство.

— Очевидно, что у меня подлиннее будет, — отозвался я ему в тон, старательно сдерживая порыв как следует отмудохать этого самоуверенного козла. — Потому что пить ты можешь с кем угодно, но на стороне обвинения буду я. А ты знаешь, насколько я хорош. Впрочем, без этого можно было бы обойтись, дядюшка, следи ты получше за своей доченькой. Или правило «не отпускать её куда попало» работает только на меня?

Вот теперь Дара проняло — стоило только помянуть добрым словом его особенную снежинку.

— Я вполне ясно велел Арти не оставлять её одну. Этого было бы достаточно, не окажись твой бета слишком занят своей лисонькой, — холодно отрезал он.

Я открыл было рот, чтобы возмутиться — какого хера старик вообще командует моими бетами? — но меня бесцеремонно оборвали:

— Со своей дочерью я разберусь сам, Хота. Ты же от неё отказался, верно? Пять лет не желал о ней даже слышать. Ну так вот что я тебе скажу, племянничек — не твоё сучье дело, куда и с кем я её отпускаю!

Моё и только моё. Потому что Джинни принадлежит мне. А я — ей. С самого рождения, с той минуты, как я понял, что та маленькая кошечка, родившаяся в семье Маграт, — самое большое чудо, какое мог создать Хаос.

— Я отказался? А быть может, это ты так решил? Или тебя уже мучает склероз и мне стоит напомнить твои охуительные выкладки о том, как я недостоин твоей драгоценной дочки? — я приблизился к нему, не обращая уже никакого внимания на пытающуюся удержать меня Джинни. — Но разве не ты воспитал меня, такого недостойного, плохого и разочаровывающего?

— Верно, это я тебя воспитал, — согласился Дар, не разжимая зубов. — И, как теперь вижу, кругом проебался.

По груди будто полоснули раскаленным ножом. Выходит, и об этом он тоже жалеет? Обо мне, о том, что я вообще появился на свет, принёс проблем в его счастливую жизнь порядочного медведя? К горлу подступил неприятный ком. Сам не понял, как умудрился не пустить жалкую слезу. А ведь хотелось. Так сильно, что стоило бы бежать, не позволяя никому видеть меня таким… слабым.

— Быть может, — всё же выдавил я тихо, — тогда не стоило убивать моего отца? Думаю, он бы справился лучше. По крайней мере, я бы уже давно расправился с тобой, а не жалел бы любимого дядюшку, столько для меня сделавшего.

— А может, мне давно стоило бы проучить тебя за наглость, сопляк? — в тон мне отозвался Дар. — Напомнить, кто здесь альфа Севера, а кто мелкий зарвавшийся говнюк с непомерным самомнением?..

— Ну так сколько можно трепаться, давай уже!..

— Хватит!

Окрик Реджины, гневный и истеричный, гулко разнёсся по пустой дороге, заставив нас обоих осечься и отступить от неё на шаг. Никто из нас не хочет иметь дело с разозлённой женщиной-альфой.

А придётся. Реджина снова вся в слезах, но от неё только что дым не валит — так она взбесилась. Казалось, облик хрупкой девчушки только чудом ещё не сменился тигриной шкурой.

— Перестаньте сейчас же, вы оба! — этому командному рыку позавидовала бы даже её деспотичная матушка. — Да вы сами-то слышите, что несёте?! Мы же семья, мы не должны так обращаться друг с другом! Не должны, не можем и не будем! И уж тем более вы, парочка альфа-козлов, не смеете стоять тут и делить меня, как… как… Я не кусок мяса, не ваша вещь и уж точно не ваша сучка!

— Джинни, милая… — заворчал было Дар, но заняться любимым делом — то бишь заговаривать зубы и навязывать своё никому не нужное мнение — ему не позволили.

— Вот эту невыносимо наглую скотину, — Реджина ткнула в меня пальцем, — воспитал ты, папочка. С себя и спрашивай. Но в одном он прав: ты вечно лезешь не в своё дело! Я не ребёнок, когда ты поймёшь это наконец? Что бы там ни происходило между мной и Хотой, мы уж как-нибудь разберёмся сами! Не суйся в наши отношения! Фу! Плохой медведь!

— Регинхильд гро Маграт, не говори со мной в таком тоне!..

— Я буду говорить с тобой так, как ты заслуживаешь! Не нравится? Сию же минуту пойду соберу вещи, только ты меня и видел!

Дар открыл было рот, но тут же закрыл, явно не найдясь с ответом. Ловко она его отбрила. Я бы честно восхитился, но тут дошла очередь и до меня.

— А ты, — она шагнула ближе, пихнула мне мой же пиджак, который я машинально взял, — оставь моего Олли в покое, ясно тебе? Он невиновен и, можешь мне поверить, скоро непременно выйдет из той мерзкой клетки. И упаси тебя Прядильщик к нему сунуться! Не думай, что раз я девчонка, то побоюсь кинуть тебе вызов!

Я издевательски вскинул брови, хоть внутри и весь вспыхнул от её слов. Опять она о своём дружке. Неужели не понимает, каково мне это слушать?

— Милая моя, а ты не думала, что до той счастливой поры твой Олли может просто не дожить?

Реджина поражённо вытаращилась на меня, явно не веря, что я угрожаю её оленьему мажонку. Да я и сам охренел, честно говоря. На что меня вообще толкает эта бедовая девица?

— Ты и правда из ревности угробишь ни в чём не повинного человека? — наконец выдохнула она. — Только за то, что он якобы залез мне в трусики раньше тебя?.. Ну так спешу тебя обрадовать — он по мальчикам! Гей! Голубой, как небо, море и твои влажные мечты о моей давно утерянной невинности!

Да хоть по канарейкам, как будто это многое меняет! Голубой олень слишком близок с ней, слишком много знает; она влипает из-за него в неприятности, в конце концов! И нет, абсолютно не важно, что сейчас я и впрямь чувствую себя непроходимым идиотом. Ревнивым идиотом. Имею, блин, право!

— Это была лишняя информация, — рискнул заметить Дар.

Зря — его бешеная дочурка тут же развернулась к нему.

— Ты думаешь, меня сейчас волнуют твои нежные чувства? Да, папа, у меня был секс. Много секса. С разными мужчинами, а однажды и с женщиной. О, снова лишняя информация? А мне пофиг! Переживёшь как-нибудь!